Послушник был белее мела, наверное, оттого, что боялся, как бы и его не снарядили в сей славный поход. Да и перед Тамирой в грязь лицом ударить не хотелось. Не дай Господь, узнает, что он трусоват. Послушник-то из кожи вон лез, чтоб ей понравиться, а тут эвон какое непотребство затевается. Не ко времени сие, ой не ко времени.
Братья тихо перешёптывались меж собой и кое-как, с серединки на половинку сдерживали смех. Аверко локтем толкал Лихослава и то подмигивал, то подавал какие-то знаки.
Сёстры с интересом следили за происходящим и быстро жевали яблоки одно за другим – от азарта.
– Поэтому гостей надобно уважить, а дубовая роща никуда от вас не денется. Вежество прежде всего, – веско обронила Любима.
Велюра грозно зыркнул на дочь и набрал в грудь побольше воздуху для отповеди, но в этот момент Радвило громко вздохнул и произнёс:
– Вообще-то девка дело говорит. Не взыщи, Вел, как-то мы и впрямь не вовремя, – он выразительно посмотрел на Амвросия. Глаза у боярина полезли на лоб от того, что даже не поздоровался со столь значительной особой. Архиепископ надулся от важности и сложил ладони на объёмистом животе. – И ты не гневайся, отче! – Радвило ударил себя в грудь пятернёй и низко поклонился. Потом перекрестился на-косую. – Сам видишь, какие дела творятся.
Архиепископ снова проворчал себе под нос что-то про ересь.
– Присаживайся, Радвило Первакович! – хлопотала между тем Любима. Она проворно выскочила из-за стола и усадила боярина на своё место. – И вы, почтенные государи! Отведайте, чем Господь миловал. Не побрезгуйте!
Гости принялись рассаживаться.
Ни шатко ни валко застолье потекло своим чередом. Стало шумно. Архиепископа уже никто не стеснялся: бояре наперебой матерились и похвалялись боевыми заслугами. Молодой послушник травил скабрезные истории. Девки смущались, но хохотали от души. Братья воспользовались неразберихой и куда-то смылись. Мама снисходительно глядела на отца, который стоял перед ней и воинственно размахивал костью, изображая свой знаменитый бой при Сушенских лугах.
Кто-то скликал скоморохов. Загудели жалейки.
Амвросий что-то ворчал про бесовство.
Вино лилось рекой, одно за другим опустевшие блюда сменялись полными.
И только тогда, когда началось обыденное веселье, которое весьма часто случалось в тереме Велюры Твердолобого, Добронрав понял, что он по-прежнему сидит, уставившись в столешницу, и буравит взглядом скатерть. Мышцы одеревенели от долгого напряжения.
* * *
Добронрав стоял у открытого окна и жадно вдыхал ночную прохладу. Опочивальня утопала во мраке, и только над ложем тускло светилась лучина.
Открылась дверь. На пол лёг узкий треугольник света. Он пополз всё дальше – к окну, по пути расширяясь, а потом вдруг резко свернулся и исчез. Дверь тихонько хлопнула. Кто-то на цыпочках подошёл к лежанке и сел. Во всяком случае, так показалось бояричу.
– Это ведь был ты? – раздался шёпот Любимы. – Тот человек, которого якобы похитила сирин или алконост.
Добронрав несколько раз задумчиво кивнул.
– Как догадалась?
– Да видел бы ты себя. Удивляюсь, как и прочие не дотумкали?
– И что теперь? Отцу расскажешь?
– Вот ещё! – фыркнула Любима. – Да ты, братец, у нас дурачина…
– И простофиля, – вздохнул Добронрав. – Это ж надо было – орать на весь Лихобор. Увидел город с высоты птичьего полёта и завопил от счастья, как младенец. Дундук! – выпалил парень и в сердцах ударил ладонью по подоконнику.
Он привалился спиной к прогретым за день брёвнам внешней стены и медленно сполз на пол. Там он сел, обхватив колени руками, и запрокинул голову, уперевшись затылком в стену. Вздохнул.
За окном стрекотали кузнечики и где-то очень далеко, на самом пороге слышимости квакали лягушки. Жужжали комары.
– Хочешь сказать… – медленно произнесла сестра и осеклась, немного помолчала. Она нервно облизнула пересохшие губы, но Добронрав не мог этого видеть. Как и того, каким ужасом горят её глаза. Он видел только часть белёной ночной сорочки на плече, что едва-едва освещалась лучиной. – Хочешь сказать, что ты летал добровольно?
– Вроде того.
– То есть я поняла, что тебя никто не похищал. Ты же всё-таки здесь. Но я думала, мне показалось…
– Что со мной стряслось что-то скверное.
– Да.
– Что меня куда-нибудь таскали, дабы вынудить совершить нечто ужасное.
– Угу.
– А то и вообще, может, это уже не я, а подкидыш. А настоящий Добронрав сейчас где-нибудь в дубовой роще. Или вовсе гниёт в болоте.
– Именно!
– Спасибо за беспокойство, сестра, – боярич против воли заулыбался. – И что родителям не выболтала – тоже.
– Но как это случилось?!
Добронрав долго думал, прежде чем пересказать ей в общих чертах историю его полёта над Лихобором. Любима обычно умела слушать, но сейчас она постоянно перебивала и забрасывала вопросами. Кое-как, с грехом пополам парень рассказал ей многое, умолчав при этом ещё больше.
Любима узнала, как и почему он появился в заповедной роще первый раз. Как Молиба вывела брата из леса, чем фактически спасла ему жизнь. Когда дело дошло до полёта, Добронрав не вытерпел. От одних воспоминаний у него закипела кровь, боярич соскочил и принялся кружить по ложнице. Активно жестикулируя, он пытался лучше передать свои ощущения от полёта, от той красоты, что открылась ему в тот миг.
Не упомянул он разве что о том, как долго они общаются с сирин.
Когда рассказ закончился, Добронрав упал на полати рядом с сестрой и взял её за руки.
– Представляешь? – выпалил он. – Спасибо, что остановила Радвилку с его синяками. Надеюсь, назавтра они про всё забудут.
– Надеюсь, – эхом отозвалась Любима. – Добронрав, пообещай мне, что не будешь больше к ней ходить.
Отрок выпустил её ладони и встал.
– О чём ты говоришь?
– Она – нечисть, Добронрав. А ты – боярский сын. Вы разного поля ягоды, и ваши встречи ни к чему хорошему не приведут.
Губы парня дрогнули, но – спасибо мраку – Любима этого не видела. Ему захотелось многое на это ей ответить. Например, что, так уж вышло, сирин по имени Молиба оказалась единственной душой в Горнем, кто не избегает его общества или не хвастает им, как породистым кобелём. Что она единственная, кто не завидует Добронраву из-за того, что мать проводит больше времени с ним. Кто не смеётся над ним за его учёность. Но Добронрав вздохнул и ничего не сказал.
Любима продолжала:
– Она погубит тебя, Добронрав. Помяни моё слово. И если ты не совсем дурак, то ты больше и близко у сириновых дубрав не появишься. Я ничего не скажу родителям о своём сегодняшнем наблюдении. А ты не пойдёшь больше к ней. Иначе…
Любима с сожалением развела руки в стороны, изображая смирение и покорность судьбе. Добронрав не видел этого жеста, но каким-то неизведанным чувством ощутил, что сделала сестра.
– Подумай об этом, братец.
Выходя, она громко захлопнула за собой дверь.
Добронрав долго смотрел Любиме вслед.
Сестра даже не представляла, какой он был дурак.
* * *
Молиба от души расхохоталась, когда Добронрав рассказал ей, как пьяные бояре собирались идти войной на вещих птиц. Рассказывал в красках, в лицах, перебегая с места на место, и изображал каждого участника диалога в свойственной ему манере.
Крылатая дева лучилась радостью и весельем от его историй. Смеясь, она тем не менее старалась не отрывать взгляд от Добронрава, чтобы не пропустить чего-нибудь занятного, поскольку даже в его мимике порой крылось нечто, что заставляло сирин смеяться.
– Нет, ты представляешь? – Добронрав наконец упал рядом с ней и блаженно растянулся на ворохе прелой листвы.
Молиба снова прыснула от того, каким резким и неожиданным был переход между озорным и весёлым Добронравом к Добронраву серьёзному и даже слегка виноватому.
– Нам стоит быть осторожнее, – заметила Молиба и огляделась.
Сам боярич улыбнулся – втайне он боялся, что после этого рассказа Молиба посчитает их встречи слишком опасными и решит всё прекратить. Но и скрыть столь глупую ситуацию тоже не мог. Парня так и подмывало выложить это всё. И судя по тому, как звонко Молиба смеялась, он добился желаемого.
Только об одном умолчал в тот день Добронрав – о своём разговоре с Любимой. О том самом разговоре, о котором вообще не хотел вспоминать.
– Значит, будем осторожнее, – посулился человек.
Сирин лукаво на него посмотрела.
– Это я слышу от безумца, который каждую седмицу бегает туда, куда нормальный человек не сунется под страхом смерти?
– Именно так! – выпалил Добронрав и засмеялся. А потом добавил совершенно серьёзно: – Я прослежу за ними. И остановлю, если они вернутся к этой идее.
Сирин пристально на него посмотрела. Парень смутился.
– Даже если это опасно?
– Конечно! Слушай, Молиба, если это случится, то из-за меня. Но я всё исправлю. Верь мне. Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя случилась беда…
Молиба странно, очень серьёзно посмотрела парню в глаза. На краткий миг бояричу показалось, что у неё навернулись слёзы.
– Слушай, а ты выбросила мою жалейку? – Добронрав на всякий случай решил сменить тему.
– Нет, зачем бы мне? – удивилась Молиба, и лёгкий румянец отчего-то тронул её щёки, сделав сирин ещё прелестнее.
– Хочешь сыграю?
– И этот парень мне только что говорил, что будет осторожнее!
– Ай, блин, я не подумал, – Добронрав с размаху припечатал себя по лбу, вспомнив, какой громкий звук у жалеек.
– Вот это уже больше на тебя похоже.
Молиба сидела на поваленном дереве. Пышные светло-русые волосы каскадом спадали на плечи и, к великому сожалению парня, закрывали грудь. Крылатая дева, по своему обыкновению, склонила голову набок и с загадочной улыбкой рассматривала Добронрава. В бездонных изумрудных глазах блистали озорные молнии.
Кругом их обступали могучие дубы. Кое-где кроны поредели, но в большинстве своём листья остались на месте, только пожухли и сделались грязно-коричневого цвета. Трава пожелтела, там и здесь торчали жёсткие, мрачного вида стебли.
Сирин переступила с лапы на лапу и поёжилась.
– Зябко здесь, давай переберёмся куда потеплее.
– Куда? – хмыкнул Добронрав и засунул в рот соломинку. – Если у тебя где поблизости не припрятана землянка с печкой, то ещё теплее, чем здесь…
– Идём!
Вещая птица взмахнула крыльями и взлетела. Человеку ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Добронрав был одет в тугой зипун, тёплые сапоги и шапку с меховой опушкой. Он и так не особенно продрог, а если вспомнить, что всю прошлую седмицу Ратибор гонял его, как горного козла, то делать какие-то лишние телодвижения бояричу совсем не хотелось. Тем более если можно их не делать.
На ходу он почти не отрывал взгляда от сирин, и в какой-то момент парню сделалось стыдно – птица, поди, в кафтанах не щеголяет.
Они быстро продвигались вглубь дубовой рощи, и Добронрав мало-помалу стал замечать, что действительно становится всё теплее. Вскоре он стянул шапку и заткнул её за пазуху, а потом и вовсе расстегнулся.
Здесь всё ещё попадалась свежая трава, а мох и вовсе лоснился сочным зелёным ковром, словно в разгар лета.
Заложив круг над головой, Молиба опустилась на широкую ветку справа от своего спутника.
– Ну, ведь лучше же, правда? – сказала она.
– Лучше, – кивнул Добронрав.
Оглядевшись, он сел на сучковатый пень с ровным спилом. Здесь наверняка потрудились люди или какие-то антропоморфные существа, способные удержать пилу. Но судя по состоянию пня, это случилось очень давно.
Теперь Добронрав сидел так, чтобы Молиба находилась прямо перед ним.
– Можно нескромный вопрос? – спросил Добронрав.
Сирин кивнула, не сводя с него божественно прекрасных глаз.
– Чем ты занимаешься обычно? Ну, – поспешил уточнить он, – когда, конечно, не говоришь со мной.
– Летаю. Соревнуюсь с сёстрами в том, кто пролетит в более опасных местах. Пою. Сплю. Ем. Я бы показала тебе, где на самом деле живут сирины, но людям там не место. А жаль. Там очень красиво и тепло. Особенно это заметно зимой, когда везде кругом холод, а там тепло. Бывает, к нам заглядывают алконосты, но я не люблю эти моменты. Алконосты – они мрачные, злые. Один только взгляд их тяжело вынести. Тебе очень повезло, Добронрав, что ты никогда не встречал алконоста.
– Я думал, вы все живёте тут вместе.
– И да, и нет, – пожала плечами Молиба. – Мы как бы живём в одном лесу, но на самом деле очень редко пересекаемся. Алконосты всегда очень заняты какими-то жутко важными делами. Они вечно собираются, что-то обсуждают, а потом куда-то летят и что-то там делают. А сирины… мы просто любим петь и летать. Ты ведь сам уже знаешь, какое это незабываемое чувство.
Добронрав кивнул и улыбнулся, стоило лишь подумать об этом ощущении, которое однажды подарила ему Молиба и которое отныне останется с ним всегда.
– Мы любим свободу и простор, – продолжала сирин. – Алконосты чтят порядок и долг. Мы разные, поэтому наши миры редко пересекаются, хотя и живём мы бок о бок.
– Но как такое возможно? – изумился Добронрав. У него в голове никак не могло уложиться, что настолько разные личности могут мирно сосуществовать друг с другом столько времени. – Неужели никто ни разу не пытался навязать другому свой уклад?
– Зачем? – в свою очередь удивилась Молиба. – Несмотря на то что все мы разные, и сирины, и алконосты одинаково ценят свою свободу и уважают свободу другого. Честное слово, Добронрав, меня иногда пугают твои вопросы. Ты так удивляешься, как будто у вас всё не так.
Добронрав отрицательно покачал головой.
– У нас всё не так, Молиба. Люди, конечно, любят говорить об уважении, но обычно это касается того уважения, которое относится лично к ним. Безусловно, всякий из нас хочет, чтобы его уважали, буквально требует этого от окружающих, но сам уважать других готов далеко не каждый. Поэтому всю нашу жизнь мы подчиняемся чужому мнению. Знаешь, – Добронрав почесал нос и ухмыльнулся, – иногда мне кажется, что нами управляет вовсе не Господь, не судьба и уж тем более не мы сами. Нашу жизнь и долю определяет мнение окружающих. Серьёзно. Мы боимся его хуже кары небесной!
Добронрав не выдержал и, соскочив с места, принялся метаться взад-вперёд, как зверь в клетке. В сердцах он активно размахивал руками и говорил всё громче. Он так долго слушал всех, не имея при этом возможности быть услышанным, что теперь из него лавиной рвалось всё, что накипело. И лавина эта грозила накрыть боярича с головой.
– С самого детства я только и слышу: «Добронрав, как ты себя ведёшь?», «А что люди скажут?», «И тебе не стыдно?», «Разве мальчики себя так ведут?», «Так не делай, а то над тобой будут смеяться!» И с годами меняется только общий вид фразы, но никак не её содержание. «Добронрав, ты – боярин! Соблюдай достоинство», «Вежество – прежде всего!» Аяне понимаю, Молиба, какое мне дело до того, что там скажут какие-то люди? Мне совершенно плевать на мнение каждого из них. Особенно тех, кого я даже не знаю. Но вместо того чтобы послать всё это в задницу, я смиренно делаю то, что должно. Как хороший сын, хороший послух. Хороший мальчик. В нашем мире быть хорошим – это делать то, что тебе позволяют, Молиба.
Парень внезапно остановился и опустил голову. У него сбилось дыхание, как будто боярич пробежал две версты. Волосы намокли от пота и прилипли ко лбу.
– Знаешь, я вам, сиринам, завидую. Вы молодцы, что ни на кого не смотрите.
– Добронрав… – сирин посмотрела на него большими печальными глазами.
– Да! – Добронрав дёрнул плечом и нервно посмотрел на густые кроны, что сплетались ветвями прямо у него над головой. – Не надо, Молиба, не жалей меня. Всё нормально.
– Добронрав! – зло прошипела она.
– Что?
– Надо срочно убираться!
– Почему?
– Ты так громко рассказывал, что нас наверняка услышали. Сюда идут алконосты, я чувствую их. Если ты так собирался быть осторожнее, то я боюсь представить, что ты имел в виду, когда грозился остановить тех, кто собирался нас тут всех извести.
Отрок ощутил, как пульсируют внезапно ставшие пунцовыми уши.
– Да я…
– Ясно. Туда, быстро!
Ох, не зря его тренировал Ратибор Ослябьевич. Добронрав щучкой, как под шквальным обстрелом, нырнул в кусты и притаился. Почти ни одна веточка не пошевелилась.
Потом они бежали то в одну сторону, то в другую. Вернее, бежал Добронрав, а птицыдева указывала ему путь. Сирин вновь то и дело улетала вперёд – на разведку, потом возвращалась и вела человека дальше.
Это напоминало их первый день знакомства, с той лишь разницей, что сегодня Добронрав не боялся. Он свято верил, что Молиба, как и в прошлый раз, найдёт безопасную дорогу и выведет его.
Они метались из стороны в сторону, и бояричу временами казалось, что они возвращались туда, где уже пробежали. С каждым новым кругом Молиба становилась всё более напуганной. Её и без того большие глаза казались просто огромными. На бледном лице не было ни кровинки. В любой, даже самый неожиданный момент сирин могла выкрикнуть «Стой!» и отправить парня в совершенно непредсказуемую сторону.
Очень быстро от такого темпа Добронрав начал валиться с ног. Икры забились и стали как ватные. Сердце и вовсе грозило выпрыгнуть из груди вместе с лёгкими.
Молиба вполголоса ругалась над головой, из чего Добронрав сделал вывод, что дела на этот раз действительно плохи. Но лишь когда она в последний раз обронила своё «Стой!» и в изнеможении упала рядом, Добронрав понял, что ему конец.
Хлопки огромных крыльев могло услышать уже даже простое человеческое ухо.
Добронрав почувствовал, как у него слабеют ноги, и медленно обернулся к птице. Молиба смотрела на него с ужасом ещё большим, чем он сам смотрел на неё. Должно быть, это оттого, что сирин точно знала, что с ним сделают алконосты. Из нежных изумрудных глаз потекли слёзы.
– Добронрав, я не хотела. Правда. Я думала, что выведу тебя. Я не хотела, Добронрав, понимаешь?
Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Сердце от страха бухало где-то в ушах, а самого парня невыносимо тошнило. Когда Добронрав слышал в каких-нибудь сказках, как у героя дрожат колени, он всегда думал, что это какое-то художественное допущение – для красного словца; а теперь колени вполне себе по-настоящему тряслись у него. А ещё он почувствовал известное напряжение в мочевом пузыре и даже как-то отстранённо подумал: насколько глупым он будет выглядеть в глазах Молибы, если прямо сейчас перед ней обмочит штаны?
– Я не хочу, чтобы ты умирал! – в отчаянии произнесла сирин, и Добронрав понял, что от её слов ему становится ещё хуже. – Не хочу! Прости меня!
– За что?
– За это…
Она приблизилась к нему так плотно, что мальчишка почувствовал её горячее дыхание. Никогда ещё он не видел её глаза так близко. Столь прекрасные и чарующие, что от одной только их близости Добронрав стал меньше бояться. Должно быть, благодаря знаменитой магии сиринов. Её губы были прямо напротив его, и Добронрав впился в них, как в последний глоток воздуха. Дева забилась в его объятиях, но боярич держал крепко, и скоро она обмякла и покорилась.
А потом его запястье пронзила острая боль, которая слегка отрезвила парня. Молиба оторвалась от него и шарахнулась в сторону.
– Ты с ума сошёл! – завопила она шёпотом. Оказывается, шёпотом тоже можно вопить. – Я совсем не это имела в виду!
Добронраву вновь стало стыдно. Чтобы скрыть своё смущение, он потёр расцарапанное запястье. Голова шла кругом, и мальчишка уже почти перестал осознавать, что происходит.
Кусты затрещали, и с трёх сторон появились четыре алконоста. Они были в полтора раза выше Молибы. Добронраву пришлось задрать голову, чтобы посмотреть на них. А посмотрев, он оцепенел от ужаса. Эти гигантские птицы и впрямь все были с мужскими лицами. С жёсткими скуластыми лицами, на которых глубоко посаженные глаза лучились злым торжеством.
Алконосты принялись клекотать, видимо, переговариваясь меж собой. При этом они выгибали грудь забиякой и кружили вокруг человека, рассматривая его со всех сторон. Их покрытые смолянисто-чёрным оперением тела казались средоточием мрака.
Добронрав почувствовал, как по внутренней стороне бедра побежало что-то тёплое и как мог сжал мышцы ягодиц и гениталий.
Рядом Молиба переминалась с лапы на лапу и глядела на алконостов злым затравленным зверьком. Иногда она отвечала им что-то на их птичьем наречии, отчего алконосты кривились и скрежетали зубами, а сирин нервно подёргивала шеей.
В результате недолгой перепалки чёрные исполинские птицы сбились в кучу перед человеком и сирин. Вперёд вышел высокий, самый чернявый из всех. Его мощные мускулистые плечи переходили в крылья только почти у самого локтя. Он гаркнул ещё что-то непонятное, а потом зло посмотрел Добронраву в глаза и произнёс на чистейшем неревском:
– Ладно, раз этот бескрылый – твой, то пусть живёт!
С этими словами алконосты, как по команде, взмыли в воздух. Тот, что говорил последним, проделал над головой человека круг, отвесив ему подзатыльник, и только после этого скрылся в темноте рощи.
От удара Добронрав покатился кубарем. Потом, кое-как поднявшись, он потёр ушибленное место. А мгновение спустя на него налетело сизое с прозеленью тело и, крепко прижавшись, обвило огромными крыльями. Молиба плакала навзрыд у него на груди так, будто это она только что избежала верной смерти.
Всё ещё ничего толком не понимая, Добронрав освободил левую руку и обнял ею сирин за шею. Ладонь ощутила неожиданно мягкие перья. Из раненого запястья всё ещё сочилась кровь, марая великолепное оперенье. Парня шатало.
– Тише, – услышал Добронрав свой голос. – Тише. Всё прошло.
Молиба что-то пропищала ему на своём языке, а потом опять уткнулась носом в грудь.
Добронрав стоял и обнимал её левой рукой за шею, а правую держал там, где крыло срасталось с туловищем. Уязвлённое запястье оказалось прямо перед его глазами. Присмотревшись к ране, Добронрав вздрогнул – она была в виде норальской буквы V.
* * *
Когда Добронрав вошёл на родной двор, ноги всё ещё плохо его слушались. Сверху мелко сеял первый снег, из тех, что только ляжет – и тотчас сойдёт, поэтому боярич с чистой совестью нацепил тонкие рукавицы, будто бы от холода. На самом деле так он пытался скрыть от всех свою отметину.
У терема толпился народ. В основном дворовые: челядь, рядовичи, дружина, семья. Люди стояли полукругом, упираясь его концами в фасад сруба. Гомонили. Изнутри громче всех гремел Велюра Богумилович.
Уже понимая, что дело не сулит ничего хорошего, Добронрав бочком протиснулся вперёд. Уж кто-кто, а он мог ожидать от своего отца всего. Буквально всего на свете.
И всё равно зрелище повергло в замешательство даже Добронрава.
Внутри полукруга, закрыв лицо руками, дрожала от холода Любима. На ней была тонкая льняная рубаха с зелёной вышивкой и золотой налобный обруч с искусными подвесками. Подвески раскачивались в такт рыданиям. Рубаха вымокла под снегом и прилипла к телу, обрисовав тонкие, но уже весьма оформившиеся линии.
Вокруг неё, заложив руки за спину, ходил туда-сюда сам Велюра Твердолобый. Волосатые кулаки крепко сжимали плеть.
– Верно говорят – предают всегда самые близкие! – ревел отец. – Уж от кого никогда не ожидал такого позора, так от своей любимой дочери! Что у тебя в башке-то было? – он потряс плетью у девицы перед лицом, но та всё равно ничего не видела. Она рыдала, спрятав лицо в ладонях. – О чём ты, мать твою, думала? Или ваша бабская порода думать вообще не привыкла?
Добронрав огляделся по сторонам и, завидев на другом конце Ратибора, поспешил к нему.
– Что здесь происходит?
Ратибор Ослябьевич посмотрел на ученика и глубоко вздохнул.
– За твоей сестрой давно увивался свинопас ваш, как его там?
– Глузко? – помог Добронрав.
Наставник пожал плечами.
– Наверное. Так вот, сегодня Любима разрешила ему себя поцеловать. А твой отец как ж… В общем, как чувствовал.
– Застукал?
Ратибор кивнул. Добронрав шумно втянул ртом воздух и чуть слышно застонал.
Велюра Твердолобый между тем перестал отчитывать Любиму. Стиснув зубы, он обвёл толпу безумным взглядом и остановился на Добронраве. Тот вздрогнул, как от пощёчины.
Велюра гадко ухмыльнулся.
– А! Мой наследник! Гордость и опора всего рода! – отец поманил сына волосатым пальцем. – Подь сюда. Подь, подь. Помоги своему старику.
Медленно, как в тумане, Добронрав подошёл к нему. Велюра сунул парню плеть и как следует огрел по плечу ладонью. Ноги не выдержали, и мальчишка упал на колени прямо в стылую грязь.
– Вот! – загремел Велюра Богумилович, указывая на сына пальцем. Обращался он при этом к Любиме. – Вот, посмотри, как надобно чтить отца, курва ты безродная! Встань, сыне!
Добронрав собрал последние силы и поднялся.
– Чтишь ли ты отца своего, как того заповедовал наш Господь Всеблагой? – спросил Велюра. Это был не просто вопрос – ритуальная фраза, которую отец говорил сыну на пороге какого-то важного свершения, желая заручиться его поддержкой.
Добронрав посмотрел на Велюру, и по щеке парня покатилась слеза. Весь двор, вся боярская дружина смотрели сейчас только на них двоих. Смотрели братья и сёстры. Где-то наверняка смотрела мама.
Обычай повелевал сыну подчиниться, но теоретически наследник ещё мог отказаться. В таком случае сын переставал быть членом семьи, терял все родовые титулы и изгонялся со двора до конца дней. Всем родным отныне запрещалось иметь с ним дела или даже разговаривать. Но сейчас отказать отцу в поддержке он всё ещё мог.
Правда, зная крутой нрав Велюры Твердолобого, одним изгнанием дело бы не обошлось. Добронрав, конечно, боялся остаться без родных, пусть они никогда и не были ему близки. Тогда боялся. Но ещё парень отлично знал, что во гневе отец не знает меры, и неизвестно, чем всё это может закончиться для всех остальных.
Например, для мамы.
– Чту своего отца больше самого себя, сильнее матери, как того завещал Господь наш Всеблагой. Отца сильнее чту лишь Создателя нашего единого и неделимого, великого и Всеблагого, – этой фразой сын признавал власть отца над собой и отдавался в его полное распоряжение. После такого ответа сын уже не имел права на свободу воли. Во всяком случае, пока не будет до конца исполнена воля отца.
Велюра довольно улыбнулся. Он медленно подошёл к Любиме и резко развернул её спиной к брату. От неожиданности девушка едва не упала. Чтобы устоять на ногах, она была вынуждена взмахнуть руками для баланса, и Добронрав успел рассмотреть покрасневшее и опухшее от слёз лицо. А ещё лиловый след от ладони на правой щеке.
– Ты накажешь её, как того требует обычай, – вколачивая каждое слово, как гвоздь, сказал отец. – Как положено наказывать тех, кто опозорил свой род.
У парня затряслись руки. Он едва повторно не растянулся в луже от потрясения. Добронрав в ужасе посмотрел на сестру. Перед ним, сгорбившись, стояла тоненькая, хрупкая девушка. Мальчишка видел, как сквозь промокшую до нитки ткань проступают острые позвонки.
Это была Любима. Та, что всегда относилась к Добронраву теплее всех остальных братьев и сестёр. Та самая, кто не выболтал отцу, что боярич спутался с сирин и голосил на весь город, когда с ней летал.
Меньше всего Добронрав хотел видеть на этом месте её.
– Ну, чего ты ждёшь? – выпалил Велюра.
Толпа хранила молчание.
Добронрав с ужасом смотрел на сестру. Его лихорадило так, будто это она должна сейчас дать ему две дюжины плетей – именно столько полагалось тем, кто опозорил свою семью. Ещё могли изгнать из рода, но Добронрав надеялся, что хотя бы эта участь минует Любиму стороной. Ей и так, после двадцати четырёх плетей, полученных при всём честном народе, едва ли светило теперь выйти замуж.
Из-за какого-то поцелуя.
И надо ж было случиться тому, чтобы Любиму застал именно отец. Мать бы отчитала по первое число, может, всыпала бы хорошенько, пусть бы даже и розгами. От Велюры так легко не отделаться. И чем сильнее он кого-то любил, тем страшнее была кара.
Поэтому Добронрав даже боялся представить, что ждёт его, Велюры Твердолобого, любимую дочь опосля этой экзекуции.
Двадцать четыре удара. После такого вся спина будет исполосована швами. Некоторые люди даже умирали, не в силах вынести боль. Позор своего рода – тяжкое преступление, и кара должна быть соответствующей. Но Добронрав отчаянно не понимал: что такого позорного может быть в том, что незамужняя девушка по доброй воле поцеловала парня, который ей понравился? А ещё ему было невдомёк, почему отец может решать, кого ей целовать, а кого нет. Разве это вообще его дело?
– Добронрав! – теряя остатки терпения, взвыл Велюра.
Если не ударить сейчас, то это будет уже неповиновение. После клятвы, которую он только что дал отцу, – преступление ещё более тяжкое, чем поцелуй Любимы.
Добронрав сделал шаг вперёд. В ушах бухало сердце, заглушая все прочие звуки. Рука вдруг налилась тяжестью. Кое-как подняв её, боярич протянул сестру плетью по спине. Колыхнулась рубаха, от неё брызнули капли. Любима выгнулась и зарычала. Потом снова сгорбилась и закрыла лицо руками.
Добронраву отвесили подзатыльник.
– Что это за хрень, мать твою? – проорал отец прямо ему в ухо. – Нормально бей. Мужик ты или дерьмо, в конце концов?!
Судорожно хватая ртом воздух, Добронрав взмахнул плетью снова. Удар. Тонкую ткань рубахи разорвало. Края тотчас прилипли к мокрой спине и пропитались кровью.
– Вот так! – довольно сказал Велюра. – Вот так. Давай, сын.
Это был третий удар, но отец посчитал его за второй, поскольку первый его ничуть не удовлетворил. Потом четвёртый, пятый.
Добронрава мутило. Несколько раз у него к горлу подкатывал горько-кислый ком, который мальчишка всякий раз проглатывал обратно. У парня разболелась голова. Руку, в которой он держал плётку, стянуло судорогой, поэтому пришлось переложить оружие.
Десятый, одиннадцатый удар.
Любима стоит на коленях по локоть в холодной грязи. Она дрожит от холода, боли, от напряжения, из последних сил держится, чтобы не упасть лицом в грязь. Рубаха на ней разорвана в нескольких местах, свисает окровавленными ошмётками с боков. Голая спина пузырится горячей кровью, от неё валит пар. Неровные рваные края ран разваливаются, как земля после пашни.
Добронрав продолжал бить. Крест-накрест, как в учебном бою. С каждым разом всё быстрее и быстрее. В голове ощущение, будто кто-то вставил соломинку и дует туда, дует. Воздуха уже столько, что она вот-вот лопнет, а он всё дует и дует. Перед глазами всё плывёт. В ушах звон. Добронрав всё ещё слышал, как кричит Любима, но её голос доносился до него как будто издалека.
Добронрав бил и бил, с каждым ударом всё сильнее входя в раж. Внезапно мальчишка почувствовал напряжение в штанах, как его отвердевший член упёрся в грубую ткань портков. Бояричу сделалось так стыдно, обидно, и в то же время его охватила такая ярость, что мальчишка заорал. Но не посмел остановиться.
