Он щелкнул предохранителем на автомате, я приложил ружье к плечу, направив ствол на дверь.
– Максим, ты стреляешь только в трех случаях: по-моему приказу, если я убит или если стреляют в тебя. Подтверди.
– Огонь только по приказу.
Понятно, что если в меня будут стрелять, я терпеть не стану. Игорь аккуратно толкнул дверь и она с легким скрипом открылась. Милиционер тихо скользнул внутрь, затем вошел я. Алдан молча сидел на кровати у стены. Не было похоже, чтобы он спал, но и нас никакого внимания не обращал.
– Видишь винтовку? – шепотом спросил у меня Устюгов.
– Нет.
– Позови Подчуфарову, – сказал он, удерживая якута под дулом автомата.
Я высунулся из двери и шепотом позвал фельдшера. В ночной тишине мой голос звучал просто оглушительно.
Мы встали перед ним втроем.
– Что с ним? – спросил Устюгов.
– Не знаю, – озабоченно ответила Юлия Семеновна. – Давайте разбудим его.
– Попробуйте сказать что-нибудь громче, он вас все-таки знает, – предложил ей Игорь.
– Эрхан… – обратилась Подчуфарова к якуту.
Он спокойно поднял голову на ее голос.
– Очень устал, – сказал он и поднял на нас заплывшие глаза.
– Эрхан Кундулович, меня зовут Устюгов Игорь Сергеевич, я капитан милиции. Мы должны отправиться в поселок, чтобы потом поехать в лагерь на карантин. Боюсь, это обязательно для всех.
– Никаких проблем, – размеренно ответил охотник и улыбнулся.
– Скажите пожалуйста, где ваше оружие?
– Здесь, – Алдан наклонился и вытащил «мосинку» из-под кровати. Это был легкий карабин, одна из поздних модификаций.
– Передайте ее мне, пожалуйста, – спокойно сказал Устюгов, по-прежнему направив ствол своего автомата на якута.
– Конечно, – пожал плечами охотник и встал с кровати, спокойно протягивая винтовку милиционеру.
Как только Устюгов отпустил цевье, чтобы принять оружие левой рукой, Алдан мгновенно вскинул винтовку и в упор выстрелил Подчуфаровой в лицо.
Это произошло настолько быстро и внезапно, что никто их нас не успел среагировать и как-то осознать произошедшее. Примерно секунду все трое стояли застывшие, словно соляные столбы.
Охотник странно моргал. Я застыл. Затем вскинул ружье.
– Не стреляй, – крикнул мне Игорь, из-за чего я едва не выстрелил. – А ты дернешь затвор – тут же сдохнешь, – сказал он якуту.
Алдан медленно перевел взгляд на него.
– Понял, – спокойно ответил он.
– Медленно положи оружие на пол… Два шага вправо… На колени… Лечь на живот…
Охотник четко выполнял каждое указание Устюгова.
– Теперь руки назад, соединить за спиной… Максим, слушай внимательно, – обратился Игорь ко мне, – и сделай как я скажу. Приставь ему ствол к затылку. Если хоть на миллиметр дернется, тут же стреляй.
«Ага, прямо сейчас, разбежался», разозлился я.
– Знаешь, Игорь, да пошел ты. Я не буду убивать человека для тебя.
Я проигнорировал охреневшее лицо Устюгова, подошел к лежащему на полу Алдану и с силой прижал ствол ружья к его колену.
– Но ногу я тебе, чурка, запросто отстрелю.
– Так… тоже сойдет. – Устюгов убрал автомат в сторону, достал из кармана наручники и быстро надел их на охотника.
Мне стало стыдно, что я назвал якута «чуркой», но, взглянув на тело Подчуфаровой, я подавил рвущиеся наружу неуместные извинения.
Игорь поднял Алдана рывком, поставил на ноги.
– Максим, прихвати винтовку, – бросил он мне.
Мы вышли из избы, я оглянулся на тело фельдшера.
– Игорь, что мы будем с ней делать? – спросил я.
– Она умерла.
– Я знаю. Может, похоронить ее?
– Здесь есть подвал или погреб? – спросил Устюгов у якута.
– Нет.
– Максим, мы просто оставим ее здесь. За закрытой дверью тело не достанется зверью, а на улице достаточно холодно, чтобы она пролежала неделю-другую.
Я закрыл дверь, бросив на Подчуфарову последний извиняющийся взгляд. Все произошло слишком быстро, чтобы мы могли среагировать. На ее месте мог быть любой из нас.
Мы снова включили фонарь и направились в поселок.
– Что это было, Эрхан Кундулович?! – спросил Устюгов, толкнув арестованного так, что тот едва устоял на ногах.
– Убийство, – хмуро бросил через плечо Алдан.
– Да ну?! А почему ты ее убил?
– Я не знаю.
Устюгов раздраженно выдохнул.
– Просто так?
– Я не помню.
– Удобно.
– Я серьезно. Я уснул вчера в Добром, а проснулся здесь, с винтовкой в руках. Я даже не помню, как стрелял.
– Пил вчера?
– Нет, спал.
– Какая чушь!
Охотник пожал плечами – не хотите, не верьте.
– Думаю, он не обманывает, – сказал я. – В избе он был какой-то заторможенный, спокойный и доброжелательный. Как будто укуренный.
– Ты курил? – спросил Устюгов у Алдана.
– На хер пошел, – якут был не в настроении продолжать разговор.
– Не надо так делать. Закон – тайга, прокурор – медведь.
– Угрожаешь? Хотел бы убить – кончил бы меня в избе.
– Так я думал, ты что-то полезное скажешь, а ты – «ничего не помню». Какой с тебя прок? Ты зачем ребят отравил? Иди-иди, не оборачивайся.
Пока они разговаривали, мне послышалось, как лес шепчет мне что-то неразборчивое. Остановившись и прислушавшись, я понял, что это дождь. Вскоре капли дождя мелко зашлепали по одежде.
– Я никого не травил. Разве они не заболели?
– Не делай из меня идиота.
– В городе меня допросишь.
– Ты до города можешь не доехать.
Алдан усмехнулся.
– Если только ты будешь спать. Ты или этот парень.
– Что ты сказал? – заинтересованно спросил Игорь.
– Не спи, пока ты здесь, говорю.
– А что такое?
– Сны здесь плохие.
– Ну вот Максим спал, пока мы сюда ехали, и ничего. Тебе что снилось, Максим?
– Не помню, – ответил я.
– Не обязательно помнить сны, чтобы они навредили. Все изменилось дня три назад. Просыпаешься, голова раскалывается, трудно соображать, все злые, как собаки. И при этом я не помню своих снов.
– Но все ж таки друг друга не убивали?
Якут вздохнул.
– Ладно, вы мне, конечно, не поверите, это ваше дело. Но я должен предупредить, а там уж вы сами решайте.
– Давай, просвети нас, – внешне насмешливо сказал Устюгов, но мне показалось, что он заинтересован.
Алдан стал рассказывать, не оборачиваясь, но в темном и пустом лесу его было хорошо слышно, несмотря на шум дождя.
– Есть много разных историй, у разных народов, и по большей части это все мифы и сказки. Но в основе некоторых есть и кое-что реальное. Мама еще в детстве рассказывала мне о давящем, угнетающем духе, что приходит порой ночью во время сна, садится на грудь жертве и высасывает из него жизнь, пока он не может даже пошевелиться. Наука называет такое состояние сонным параличом. Человек находится в сознании, но мозг еще не вышел из фазы быстрого сна, из-за чего невозможно пошевелить ни рукой, ни ногой. Это явление достаточно широко распространено и, в общем-то, безвредно. Однако зачастую люди, пережившие сонный паралич, рассказывают об ощущении присутствия чего-то потустороннего и безусловно злого.
– Я понял. Ты планируешь заявить о своей невменяемости. «Я убил человека, потому что в меня вселился злой демон». Боюсь тебя разочаровать, вряд ли тебе поверит хотя бы один вменяемый человек.
– Я не сумасшедший. И вам бы стоило меня выслушать.
– У тебя какое образование? – спросил Устюгов.
– Якутский государственный университет, неврология и психиатрия.
– Отлично, значит, про мозг что-то изучал, сказочник. Должен понимать, что нельзя делать обобщающие выводы на основе субъективного опыта.
– Согласен. Только практически одинаковые свидетельства о злых духах, нападающих на человека во сне, встречаются в мифологических текстах от Японии до Южной Америки. В народах с самыми разными культурами, совершенно друг с другом не соприкасавшимися. Поверьте, наука пока перед человеческим мозгом пасует. Да, мы в общих чертах понимаем, какой отдел за что отвечает, но до сих пор не можем отыскать в этой белковой массе такую мелочь, как сознание. Человек – это совокупность электрических импульсов в нейронах головного мозга? Даже такая обыденная вещь, как сон, на самом деле совершенно непростая. И природа сновидений современной наукой изучена очень приблизительно.
– Подожди, – прервал его Устюгов. – При чем здесь сонный паралич? И как все связано с этим местом?
– Я занимался этой темой в университете, прочел массу специальной литературы. Хотел понять природу, выявить закономерности. Изучал этот вопрос научным методом, как полагается. Когда стал выявлять статистику распространения случаев сонного паралича, выявил ряд аномалий. В мире есть несколько мест, где частота этих случаев превышает среднюю в пять-семь раз. Есть такое место и в России – это Энск. Я решил изучать этот вопрос подробнее и переехал сюда.
– Так ты врач?
– Работал до этого года врачом. Мое исследование – это уже личный вопрос.
– Подождите, я что-то не понимаю, – я решил встрять в разговор. – Вы говорите о параличе, но вы двигались и стреляли.
– Это называется сомнамбулизм. Противоположное по сути явление. Когда мозг еще спит, но уже восстановил контроль над телом. Возможно, я увидел сон, что на меня напал медведь, и защищался. Я не помню, что я видел. Сонный паралич – сознание не может контролировать тело, потому что отключены связи с мышцами. Сомнамбулизм – сознание не может контролировать тело, потому что отключено сознание.
Якут добавил после небольшой паузы, обращаясь к Устюгову:
– Ты должен немедленно вывезти всех отсюда.
Начался настоящий ливень. Желтые от луча фонаря капли дождя сыпались на нас, как из рога изобилия.
Мы больше не могли вернуться назад на «буханке» прежним путем.
До Энска было «пятьсот километров». На моём языке «пятьсот километров» значит «довольно далеко».
VII
– Как вы считаете, можно ли воспринимать всерьез слова товарища Алдана? – спросил Егоров.
– Нет, пожалуй.
– А как вы восприняли?
– Никак. Чем эта теория лучше той, что предложил Драчев – о медицинском эксперименте с наркотиками? Она ничего не объясняла. За любым плохим явлением можно разглядеть волю злых сил. Даже лучше, если они имеют сверхъестественную природу – так проще. Непонятное объясняет все.
– Как вы считаете, Алдан имел отношение к первому убийству – с сибирской язвой?
– Не думаю, если честно. Да, Подчуфарову он застрелил у меня на глазах. Но он прибыл в поселок недавно, и вроде бы не знал про законсервированный объект. Вряд ли у него был доступ к спорам сибирской язвы.
– «Не думаю», «вроде бы», «вряд ли». Вы сомневаетесь.
– Разумеется. Разве установление истины – не ваша задача? Моя задача – все честно вам рассказать.
***
Когда мы пришли в поселок, было уже раннее утро. Дорога полностью раскисла. Зато снег в округе окончательно растаял.
Мы устало ввалились в кафе – теперь это было место для сбора. Завьялов и Резцова уже находились там. Не хватало только Драчева. Очевидно, что они плохо спали – об этом говорили мешки под красными глазами и общее ощущение разбитости.
Наручники на руках Алдана и отсутствие Подчуфаровой сразу бросились присутствующим в глаза.
– Что случилось? – спросил Завьялов.
– Боюсь, у меня для вас дурные вести. Юлия Семеновна мертва. Ее убил – вот он.
Екатерина Витальевна всплеснула руками.
– За что?!
– Простите. Я не знаю, как это вышло, – не стал ничего отрицать якут. Он сел за столик.
– Почему вы меня не послушали? – возмутился Завьялов. – Если бы мы его бросили, то она была бы жива, и все мы – в безопасности. А теперь дорогу развезло, как мы вернемся?
Устюгов задумался. Похоже, план разобраться во всем в спокойной обстановке провалился. Он обратился ко мне:
– Максим, у тебя есть карта дорог?
Я вышел наружу и забрал из «буханки» видавший виды старый атлас, еще советский. Впрочем, по части дорог все изменилось с тех пор несильно, да и то – в худшую сторону. Новых дорог тут точно не появилось.
В кафе мы выложили атлас на стол и окружили его, вчетвером. Алдан остался сидеть в стороне.
– Мы проехали здесь, – Устюгов пальцем отследил наш путь от города до поселка. – А это что за дорога, на север?
– Это старая советская дорога к шахте.
– Какое покрытие и состояние?
– До шахты асфальт. Поскольку по нему ездили редко, должно быть вполне приемлемо. После моста практически до шоссе – бетонка, должна быть в порядке.
– Тогда в чем проблема?
– Мост через реку. Его смыло несколько лет назад, и никто не восстанавливал, потому что шахта давным-давно закрыта.
– Вброд пройдем?
– Не знаю, никогда там не был.
Устюгов посмотрел на якута.
– Эрхан Кундулович, скажи, что там за речка?
– Летом это просто ручеек среди груды камней. Но сейчас идет таяние снега, и наверняка река разлилась.
– «Буханка» сможет проехать?
– Думаю, да. Но надо посмотреть.
– Тогда решено. – Устюгов выпрямился и закрыл атлас. – Это потеря всего пары часов, а выигрыш может быть для нас решающим. Мы должны проверить эту возможность.
– Мы будем ему верить на слово? – возмутился Завьялов.
– Да, – спокойно ответил Игорь и обратился ко мне: – Максим, буди Драчева и собирай все необходимое. Спросишь у Екатерины Витальевны все необходимое..
Я вышел из кафе и быстрым шагом направился к домику доктора. Никто не ответил на стук и не открыл, так что я вернулся назад обеспокоенный.
– Игорь, не открывает.
– Может, отошел куда, – задумчиво буркнул Устюгов. Затем поднял Эрхана, опасаясь оставлять его без присмотра, и пошел со мной.
Мы стучали еще пару минут, а потом решили ломать дверь.
Драчев был мертв, лежал на кровати. Неестественно выгнутое и уже остывшее тело. Умер во сне, вероятно. На первый взгляд, без чужого вмешательства.
– Это не я… – сказал Алдан и хотел еще что-то добавить, Устюгов прервал его:
– Лучше молчи.
Мы переглянулись. Нечего было сказать. Даже если его смерть не была естественной, у нас не было возможности это узнать.
Еще один труп в холодном подвале медпункта. Еще одна истерика Резцовой. К счастью, я смог отвлечь ее приготовлениями к поездке. За беготней и сбором необходимого ей удалось придти в себя.
Мы слили бензин из «козла» с разрезанными шинами и взяли еще пару запасных канистр. Прихватили мешок консервов. Взяли большую катушку альпинистской веревки на складе с туристическим инвентарем – да, он здесь был. Завьялов снизошел до нас с Резцовой и охотно помогал собираться. Было видно, как сильно он хочет покинуть это место. Трудно было винить его за это – мы все хотели.
Темп происходивших событий был так высок, что я совершенно не успевал их осмысливать. Не мог понять характера угрозы, не мог определить ее источник. Но ясно чувствовал опасность. Нас становилось все меньше.
Пока я руководил процессом сборов, Устюгов сторожил Алдана в кафе. Наконец, мы все подготовили и отправились в путь. Дождь стал слабее. Дорога была разбита, но для «буханки» все же не представляла каких-то сложностей. Тем не менее, я не мог развить большую скорость, как бы мне не хотелось. Краем уха я прислушивался к тому, что происходило в салоне:
– Екатерина Витальевна, Олег Вячеславович, – Устюгов расспрашивал их о том, что произошло вчера, – как себя вел Иван Сергеевич вечером? Что-нибудь сказал? Может, просил мне что-то передать.
– Нет, – ответила Резцова. – Он был как-то замкнут. Сказал, что лично вам скажет результаты вскрытия и что вы не будете удивлены.
– А потом?
– Поужинал у меня, пошел спать. Он не боялся моей стряпни.
– Значит, ничего подозрительного вы не видели… – вздохнул Устюгов устало. – Скажите, Олег Вячеславович, просто интересуюсь – а что вы здесь вообще забыли? Из того, что я слышал и понял, это место держится на вас – не в обиду вам, Екатерина Витальевна. Странно с вашей популярностью видеть вас в такой глуши.
– В этом все дело. Я не хотел такого рода популярности, мне было физиологически неприятно, что в глазах людей я нахожусь в одном ряду с каким-нибудь Кашпировским. Все экстрасенсы, маги и эзотерические мудрецы, наводнившие нашу страну, вызывают у меня тошноту. Обычные мошенники, самовлюбленные закомплексованные ничтожества или окончательно спятившие. Других я не наблюдал.
– А вы, конечно, не такой.
– Я понимаю ваш скепсис. И по моему поводу, и в отношении всего сверхъестественного. Я с первого взгляда понял, что вы предельно рациональный человек и отрицаете то, что не можете понять.
– Удивите меня.
– Хорошо. Заметьте, я никогда не сводил бородавки через телевизор, прорицал будущее или воскрешал мертвых под камеру в мос-ковских моргах. Я просто говорил людям то, во что верю и то, что чувствую. Возможно, вы удивитесь, но порой ученые бывают фанатично уперты и зашорены. Смеются над гипотезами о существовании невидимых глазу микроорганизмов, или о единстве пространства и времени. Грызутся между собой подобно мелким обывателям в коммунальной квартире. Не стыдно религиозному фанатику отрицать научный метод. Но когда то же самое делает ученый – это не просто стыдно, это и смешно, и грустно. Вы не ученый, но все-таки рациональный и разумный человек. Поэтому, пожалуйста, не отметайте с порога мои слова, считайте их своего рода околонаучной гипотезой, таким интеллектуальным упражнением.
– Я попробую.
– Вам знаком термин «многомировая интерпретация Вселенной»?
– Нет.
– Двухщелевой эксперимент? Интерференция?
– И дифракция. Это из физики, кажется. Что-то там со светом.
– Понятно. Конечно, мой рассказ будет не очень научным. Я начну с интерференции. Это явление, которое не объясняется с точки зрения классической физики. Точнее не само явление, а выводы из него. Свет, проходя через одну щель, дает на стене одно светлое пятно. Свет, проходя через две расположенные рядом щели определенного размера, не дает два светлых пятна, как можно было бы предположить, а дает целый набор пятен разной степени яркости. Это доказывает волновую природу света. Вместе с тем оказалось, что наличие наблюдателя – то есть прибора, отслеживающего прохождение фотонов через одну из щелей, разрушает интерференционную картину, и мы видим два светлых пятна, а это значит, что свет имеет корпускулярную природу.
– А на самом деле?
– Ни то, ни то. Одно время приняли за истину, что у света корпускулярно-волновая природа, но это от лени, ведь ученые тоже люди, а значит, склонны лениться. На самом деле свет не волна и не частица. Ответ проще и сложнее одновременно. Когда вы не смотрите – нет, не так, – когда вы не фиксируете фотон прибором, он волна, когда фиксируете – он частица. Анализ этого явления привел современную науку к нескольким фундаментальным выводам, которые легли в основу квантовой механики. Я не буду подробно расписывать, я просто скажу, что это целый рад парадоксов, которые физикам прошлого не могли даже прийти в голову. Говоря короче, в микромире объекты имеют вероятностные характеристики и их поведение невозможно предсказать в рамках классической физики. Не только фотоны света, но и электроны, и даже отдельные молекулы, то есть объекты, обладающие массой, могут интерферировать. Но в макромире эти вероятностные характеристики, суммируясь, приводят к предсказуемым процессам, которые мы можем оценить уже легко – и здесь правят классическая механика, термодинамика, и так далее.
Завьялов звучал как лектор научно-популярной программы для тех, кто не в теме. Сильно не в теме. Я мысленно прокрутил в голове все произошедшее за последних дней. Все эти смерти, поездки, бессмысленные хождения и суета… – события сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, без внятного объяснения. Все рассуждения окружающих граничили, а то и не граничили, с предельным абсурдом. Это было чертовски похоже на сон, в котором мы также бездумно и почти мгновенно перемещаемся между разными местами и воспринимаем происходящий бред без рефлексии, не имея возможности (а иногда и желания) на что-то повлиять.
Можно было только принять все как есть. Просто плыть по течению.
Размышляя, я отвлекся от дороги и жестко тряхнул своих пассажиров на одной из выбоин.
– Прошу прощения.
Но никто мне не ответил, а Завьялов спокойно продолжал:
– Неизвестно, где проходит граница между объектами, подчиняющимися квантовой механике и объектами, подчиняющимися классической механике. Я думаю, что нигде. И здесь уже мы подходим к многомировой интерпретации Вселенной. Про мысленный эксперимент Шредингера знаете?
– Про кота, что ли?
– Понятно. Я напомню. Представим непроницаемый для внешнего наблюдения ящик, в котором сидит кот. В ящике есть отделение, в котором располагается радиоактивное вещество, совсем крупинка, почти не излучает, и датчик электронов. Если электрон, вылетающий при радиоактивном распаде, попадает в датчик, то специальная машина травит кота ядом. Но распад вещества – это статистическая, вероятностная функция. И мы, наблюдая ящик со стороны, через секунду можем говорить, что кот почти наверняка жив, а через три часа – что почти наверняка мертв. То есть для нас он одновременно и мертв, и жив, что абсурдно.
– Но на самом деле либо, либо.
– Да. И вот здесь вступает в дело многомировая интерпретация. Она говорит о том, что когда вы откроете ящик, то произойдет расщепление Вселенной. В одной из них кот будет жив, в другой мертв. И они будут существовать параллельно друг другу, пересекаясь и соприкасаясь… по большей части.
– И что, такое происходит при каждом пролете фотона, электрона и так далее?
– Вовсе нет. Вы не поняли. Такое происходит только при коллапсе волновой функции – то есть при наблюдении за ней. Обращаю ваше внимание – глаз человека не измерительный инструмент, мы не фиксируем пролет каждого отдельного фотона и наблюдаем интерференционную картину. А вот когда ставим датчик, интерференция пропадает, и только тогда пролет фотона через одну из щелей порождает расщепление Вселенной.
– Ладно, в общих чертах понятно. И как эта гипотеза привела вас в Доброе?
– Для меня это не гипотеза. И вот здесь вам придется либо поверить мне, либо нет. Для начала хочу сказать, что расщепление Вселенной в результате эксперимента с интерференцией не оказывает на мир какого-то значительного влияния. Неважно, куда полетел фотон – это никак не повлияет на окружающий мир. Можно предположить, что будет влиять, если наблюдатель решит сделать какой-то определенный выбор в жизни, основываясь на том, через какую щель пролетит фотон. И я говорю о чем-то глобальном, а не о выборе сорта сыра в магазине. Но ученые не принимают серьезных решений, основанных на слепом случае. И тогда расщепление остается очень локальным, еле заметным и изолированным. Теперь я скажу то, что во что вам будет трудно поверить. Я ощущаю расщепление Вселенной. Сложно описать это ощущение… Как будто вокруг нас натянуты вибрирующие струны, связывающие все воедино. Однако в некоторых местах они расслаблены и провисают куда-то еще, вовнутрь пространства. Как проталины на льду. Честно говоря, трудно описать свои ощущения. Я немало путешествовал по миру и нашел ряд таких зон. Но в Добром эта зона самая большая, что я чувствовал. И что самое плохое, она растет, и никто, кроме меня, этого не замечает.
В салоне на какое-то время воцарилось молчание. Я слышал только мерный рокот двигателя и поскрипывание расшатанного кузова. Не получив никаких встречных вопрос, Завьялов закончил:
– Когда вы во всем разберетесь и опасность минует, я обязательно вернусь сюда. Не переживайте, Екатерина Витальевна, мы снова все здесь наладим.
– Спасибо, Олег Вячеславович, – горячо поблагодарила его Резцова.
– Вот почему я здесь. Я вижу свою миссию в поиске причин описанной мной аномалии и ее ликвидации или хотя бы изоляции, потому что, боюсь, она угрожает всем нам чудовищными последствиями. Так что вы можете порой не понимать мои мотивы – но знайте, все, что я делал и планирую сделать – необходимо для всего мира. Как бы пафосно оно не звучало.
– Вопросов больше не имею, – спокойно сказал Устюгов.
Я бы предпочел быть подопытной крысой или ждать буку по ночам.
Салон погрузился в тишину, каждый задумался о своем.
***
Через час я услышал размеренный шум, постепенно усиливающийся. У дороги стоял покосившийся столбик с синей табличкой «р. Черная каменка». Я остановил машину на берегу. Сейчас это была полноводная река – мимо старых опор, оставшихся от старого моста, с шумом проносился грязно-бурый пенистый поток, разбивавшийся и вздымающийся у многочисленных каменистых препятствий и порогов.
Мы выбрались из «буханки».
– Да она метров сто в ширину, – сказал Устюгов и повернулся к Алдану. – Вот ты увидел. Как оцениваешь перспективы?
– Никаких. Слишком сильное течение. Вода грязная, не видно, как ехать. Камни слишком большие и не простят ошибок.
