На свете не было ничего прекраснее.
***
Я передаю книгу Лизе, она задумчиво листает.
– Хорошая? – спрашивает она.
– Да, мне понравилась. Прочитал за три дня, и не потому, что хотел снова увидеть Ксюшу. Точнее, не только поэтому. Но роман был очень депрессивный – действие происходит в межвоенной Германии, такой же примерно кризис, как у нас. Главный герой – спивающийся ветеран Первой Мировой, все богатство которого – дружба и любовь. Этого достаточно, чтобы жить и даже быть счастливым, только одного из его друзей убивают, а возлюбленная умирает от туберкулеза.
– Обсуждали?
– Конечно, и не только. Ремарка она прочитала всего, чем-то он ее сильно цеплял. Это противоречило идеям, которые она так страстно излагала. Ремарк был гуманистическим писателем, воспевавшим любовь и благородство, честных людей посреди ужасов войны или нищеты. Даже алкоголики и проститутки у него прописаны по-доброму. Не боялся описывать эту грязь, потому что настоящее зло – не в ней.
Мы с Лизой продолжаем идти по темной парковой аллее, едва освещенной уличными фонарями. Неподалеку видим недавнее кострище. Лиза просит меня разжечь огонь и протягивает зажигалку. Мы почти не разговариваем. Набираем хворост и ветки, лежащие неподалеку, рвем какой-то бумажный мусор на растопку. Наконец садимся у костра, подставляя наши ладони теплу.
– Мне очень нравилось наблюдать, как она излагает мысли. Ее холодный цинизм, резкость и бестактность в суждениях прятали под собой романтическую и тонкую натуру. Не знаю, как можно одновременно любить Ремарка и почитать Ницше. Многое бы я отдал, чтобы увидеть ее через пять-десять лет, какой бы она стала, как бы закончился этот конфликт в ее душе.
– Ты ей поддакивал, небось? – ухмыляется Лиза.
– Ты что, она бы сразу почувствовала фальшь. Я был с ней почти всегда не согласен и охотно спорил. Но для нее это было просто интеллектуальным упражнением, она не относилась серьезно ни к нашему спору, ни к моему мнению. Всегда оставалась при своем. Никогда не сдавалась, но и меня не хотела в чем-то переубедить. Принимала мир и окружающих людей такими, как они и есть, и меня этому научила. Когда ей надоедало, Ксюша просто подытоживала наш диалог общим выводом и переходила к следующей теме. Со временем я узнал ее лучше. Она любила классическую музыку, закончила в детстве музыкалку. Любила джаз – за импровизацию. Это был еще один конфликт, порядок и гармония против хаоса. Чем больше мы разговаривали, тем больнее мне было за нее.
Пока я говорю, Лиза поддерживает огонь, чтобы меня не отвлекать.
– Почему было больнее? – спрашивает она, подбрасывая в пламя пару очередных веток.
– С каждой беседой я понимал, что за «высокомерной стервой» скрывалась умная, любопытная, интересная девушка, максимально открытая окружающему миру, стремящаяся объять необъятное, живущая по-настоящему жадно. Она любила музыку, причем серьезно, со знанием музыкальной теории – но теперь не могла играть сама. Она впитывала огромный объем разной литературы – но теперь не могла писать сама. Она не была с кем-то особенно близка, но у нее было много знакомых, с которыми она проводила досуг – а теперь все ее прежние друзья сторонились ее, как чумной. Она была достаточно испорченной – но теперь никаких дискотек, выпивки и секса. И жалел я ее страшно, но обнять, прижать к себе, утешить не мог – для нее это был признак ее слабости, а она отвергала свою слабость, как бы абсурдно это ни было.
– Похоже, что она достойно справлялась.
– Так казалось только со стороны. Что бы ее ни глодало изнутри, она никогда не проявила этого при мне. Я видел только жизнерадостную, сильную девушку – несмотря ни на что.
– Ты сам понимаешь, насколько непоследовательный? – строго спрашивает Лиза.
– В каком смысле?
– Ксюша надела маску жизнерадостной девушки – она сильная и смелая. Настя одела маску жизнерадостной девушки – она… ну, я не буду повторять ту гадость. При этом Ксюша – высокомерная стерва, без всяких кавычек, которая раньше видела в тебе не заслуживающего внимания неудачника, а Настя всегда была доброжелательна, и навестила тебя в больнице, одна из немногих девчонок. Ты же понимаешь, что если бы не инвалидность Шумейко, вы не были бы вместе? Получается, что ее оторванные руки – это лучшее, что с тобой случилось. С тобой, но не с ней, конечно.
– Звучит очень жестоко.
– Зато правда.
– А если бы я не напал на твоего обидчика, мы бы не подружились.
– Тоже правда. Но звучит жалко.
***
Сначала я ходил к ней пару раз в неделю, но со временем все чаще, и, в конце концов, практически каждый день. Выходные я пропускал, но лишь потому, что Ксюша меня просила. Не хотела знакомить меня с родителями. Меня это не особенно волновало.
Я нашел общий язык с ее сиделкой, Инной Андреевной. Она искренне заботилась о своей подопечной, была ей еще и педагогом, вела домашнее обучение.
Это было яркое воспоминание, в начале нашей зимы. В тот день дверь мне открыла сама Ксения. Она встретила меня в коридоре и с улыбкой показала мне… руки. Конечно, это были лишь элегантные протезы, совершенно нефункциональные, но смотрелись почти как настоящие. По крайней мере, она смогла открыть дверь с их помощью, хотя ей и потребовалось немало времени. На Ксюше была серая облегающая водолазка и строгая деловая юбка, подчеркивающая красоту ее стройных ног в темных колготках. Причесанные золотистые волосы были собраны в хвост.
– Ну как?
Ее неестественные пластмассовые ладони практически не бросались в глаза.
– Ты… Ты очень красива. Но почему не предупредила, что мы куда-то идем. У меня ни копейки, и одет как обычно.
– Подожди. Я пока еще не готова выходить в свет. Если честно, даже погулять. Мне кажется, на меня все будут смотреть. Но я готовлюсь. Хвали меня больше, и добьешься своего. Хочу сводить тебя в театр. Для этого я одета простовато, но я что-нибудь придумаю.
Инна Андреевна позвала меня из кухни.
– Максим, поможешь мне почистить картошку? Я помогу Ксюше переодеться и сразу вернусь.
– Конечно, Инна Андреевна.
– Заканчивай с готовкой и приходи, – подмигнула Ксения, и они ушли к ней в комнату.
На кухне место было подготовлено заранее, я помыл руки и сел чистить картошку, ожидая Инну Андреевну.
Когда она вошла и села рядом, я сказал тихо:
– Спасибо за то, что позвали, Инна Андреевна. Я уже давно хотел бы с вами поговорить наедине, но не знал, как это сделать.
– Не за что, Максим. Я тоже хочу с тобой серьезно поговорить.
«Серьезно поговорить» – это плохое словосочетание.
– Сначала давай ты, – сказала она и кинула свежеочищенную картофелину в кастрюлю.
– Я хотел у вас честно спросить, как она справляется? Я понимаю, что с этим невозможно хорошо справиться, но насколько плохо ее «плохо»?
– Честно говоря, довольно плохо, Максим. Ее до сих пор беспокоят фантомные боли, и ей трудно взаимодействовать с окружающим миром. Есть несчастные люди, которые рождаются без рук, и они с детства очень многое могут делать ногами. Я надеялась, что и Ксюша сможет также, но ей не хватает гибкости Мы делаем гимнастику и тренируемся, но ей это слабо помогает. Но самое плохое – это психологический аспект. Она очень угнетена.
– Никогда не видел, что ей плохо. Но подозреваю, что она скрывает, насколько страдает.
– Она была очень активной, красивой, умной и деятельной девочкой. Приличная семья, много друзей и прекрасное будущее. Теперь оно под вопросом. Конечно, деньги многое решают, семья богатая. Но я не представляю, как она будет учиться в Москве, вдали от родителей. Я не должна говорить, но ты и так догадываешься, что у нее, кроме тебя, друзей сейчас нет.
Она тяжело вздохнула.
– Ксюша просто храбрится, но я всегда рядом и многое вижу. Знаю, что она часто плачет по ночам, а по утрам не может толком умыть свои опухшие глаза. Больше всего ее угнетает беспомощность, когда настолько зависишь от другого человека. Видел бы ты ее взгляд, когда я по утрам чищу ей зубы. Раньше она не выполняла работу по дому – потому что были дела поважнее, и родители не заставляли. А теперь она сидит и тоскливо смотрит, как я мою посуду или пылесошу. Иногда просит меня пристегнуть протезы и привязать щеточку, чтобы хотя бы пыль вытирать…
Инна Андреевна смутилась от своих же слов.
– Только не говори ей.
– Разумеется. Жаль, что я не могу ей ничем помочь.
– Ты помогаешь.
Она взяла кастрюлю и поставила на плиту.
– Я так понимаю, вы раньше не дружили.
– Да, мы из разных кругов этой жизни. Думаю, лет через десять у таких семей будут отдельные школы.
– Разумно, что ты не отрицаешь значение социального статуса.
– Но я не говорил, что мне это нравится. Тогда мы бы вообще не пересеклись.
– А почему ты подружился с ней сейчас? Все дело в ее инвалидности? Жалеешь?
– Нет. Изначально я пришел из жалости, ну и любопытства отчасти. Но в первый же день поразился, насколько она крутая – не такая, какой казалась в школе. Хотя мне не нравится многое в ней, если честно… но хорошего однозначно больше.
– Она тебе по-настоящему нравится?
Вопрос был понятен, но я все равно попытался вильнуть.
– Конечно, мы же дружим.
– Я не это имела в виду.
Похоже, придется отвечать прямо. Пауза затягивалась, Инна Андреевна выжидательно смотрела на меня.
– Я так долго думаю не над ответом. А над тем, отвечать ли вам честно. Вы ей не скажете?
– Нет. Я сама хочу знать.
– Да. Она мне очень нравится.
Инна Андреевна кивнула и жестом попросила меня расслабиться.
– Знаешь, ее родители спрашивали о тебе. Они хотят знать, что за парень так зачастил к их дочери.
– Я бы хотел с ними познакомиться и пару раз спрашивал Ксюшу. Но она всегда была против.
– Ее можно понять. Без обид, Максим, но если ее родители по каким-то причинам запретят ей общаться с тобой, то я не буду тебя пускать, а у Ксении возможности связаться с тобой ограничены буквально.
– И с чего бы им так поступать?
– Как и всякий другой пылко влюбленный юноша, ты недооцениваешь значение быта. Они хотят для Ксюши прежде всего обустроенной и спокойной жизни. Большие деньги – это большие возможности. В том числе возможность получить по-настоящему большие проблемы. Жизнь сейчас тяжелая, ты понимаешь. Если какое-то несчастье, не дай Бог, случится, они хотят знать, что их единственная дочь под чьим-то надежным крылом.
Очевидно, у меня нет надежных крыльев, и вряд ли они вырастут.
– То есть они плохо на меня посмотрят из-за моей бедности и проблем с головой?
– Каких проблем с головой?
Ну да, она же не знает.
– Прошлой осенью я получил серьезную травму головы. В целом я в норме, но у меня есть серьезный побочный эффект – я разучился считать, буквально воспринимать понятия чисел. У меня никаких серьезных жизненных перспектив – лучшее, на что я могу рассчитывать – крутить баранку, шоферы всегда нужны.
Инна Андреевна горько вздохнула и погладила меня по голове.
– Максим, мне так жаль… Давай я просто скажу им, что вы хорошие друзья еще со школы, и у тебя есть другая девушка. Прости, но это будет наилучшее решение – для тебя, для меня и для Ксюши.
– Вы правы.
Сказать, что я расстроился – это ничего не сказать. Эта милая женщина желала мне добра, и я впервые серьезно задумался о себе и Ксюше. Не в плане каких-то подростковых мечтаний, а вполне конкретно.
Только овладев протезами в достаточной степени, чтобы самостоятельно есть, Ксюша разрешила мне иногда ужинать с ней. Очевидно, она не могла позволить мне кормить ее или видеть, как Инна Андреевна кормит ее. Случай в первый день, с печеньем, так и остался единственным.
Сейчас Ксюша использовала короткий согнутый протез с закрепленной на конце ложкой. Поскольку она не могла совершать движения плечом с большой амплитудой, ей приходилось не столько подносить еду ко рту, сколько тянуться к ней самой. Со стороны это казалось неудобным, но ей удавалось довольно ловко справляться.
За едой я затеял разговор о будущем. Невинный разговор. Но о нашем будущем.
– Школа скоро закончится. Какие у тебя планы на лето, да и потом? – как бы между прочим спросил я.
Это был серьезный разговор, но я старался говорить легко, как будто речь идет о погоде. Она ненадолго задумалась, потом тихо сказала:
– Летом папа отвезет меня в Москву. Попробуем новые протезы… И еще попробую поступить в один из столичных вузов.
Она как-то виновато посмотрела на меня. Я улыбнулся ей и сказал максимально непринужденно:
– Отлично! Я очень рад за тебя, ты заслуживаешь этого, как никто. Мой адрес знаешь, будем друг другу писать…
Будем друг другу писать? Идиот.
– …прости.
– Прекрати все время думать о том, как меня щадить. Я могу диктовать, чтобы кто-нибудь написал. Будут тебе письма от меня. А какие у тебя планы?
– Ну, на ближайшие два года я, вероятно, буду занят воинской службой, – с улыбкой сказал я.
– Тебя не должны брать! – резко сказала она. – С твоей-то травмой.
Очевидно, что армейская служба в ее глаза не была тем, на что стоит тратить свое время.
– Ксюша, сейчас берут всех. Не бойся, все будет нормально. Как мы договорились, будем переписываться, мама перешлет мне твой адрес. А как демобилизуюсь, обязательно слетаю к тебе в Москву.
И там скажу тебе, что люблю тебя. Если ты все еще будешь свободна. Может, тогда и родители твои меня примут. План был такой. Но тогда я этого, конечно, не сказал.
Будущее казалось мне туманным, но не безнадежным.
Через пару лет неопределенности в наших молодых судьбах должно было стать меньше.
Это были мысли глупого и наивного подростка.
***
– Можно? – Лиза показывает на тарелку с дымящейся едой, которую я, задумавшись, просто держу в руках.
Я не голоден и отдаю ей ужин – тушеную картошку с котлетой.
– Ого, котлета с мясом, домашняя. Тоже Инна Андреевна готовила?
– Да. Она была у них и педагог, и медсестра, и домохозяйка – все сразу. И это было не в тягость, как ни странно. Ксюша стала для нее как родная дочь или внучка. Инна Андреевна искренне ее любила и заботилась о ней, хотя подозреваю, как сложно это было. Для меня общение с Ксенией – это час-два чистого незамутненного счастья, и я никак не ощущал тяжесть их быта. Да и характер у моей возлюбленной вряд ли был ангельский, уж в этом я не сомневаюсь.
Лиза кивнула.
– Точно.
Я продолжал вспоминать.
– Ксюша любила эпатировать меня своим образом мыслей. И еще я думаю, она редко бывала до конца искренней. За все время, что мы общались, мне не довелось увидеть, как она обижается, злится или плачет. Ксюша, которую я знал, всегда была сильной и смелой, всегда в хорошем расположении духа.
– Думаешь, она не всегда такой бывала?
– Уверен в этом.
Пока Лиза доедает, я молча смотрю, как тлеют угли костра. Кое-где пробивается редкий язычок пламени, облизывающий серые от золы поленья. Он уже не греет и почти не светит. Нас постепенно обступает тьма ночного зимнего леса. Луны и звезд не видно, не видно сквозь деревья света фонарей парковых аллей или огней ночного города. Кажется, что наш тлеющий огонек – последний источник света. Не станет его – и все погрузится во тьму.
– Надо поддерживать огонь, – говорит Лиза. – Мы почти у цели.
Мне не хочется вставать, и я оставляю это дело ей. Ступая своими маленькими, детскими еще ножками, среди стволов, она набирает хворост, чтобы разжечь пламя сильнее и несколько толстых веток, чтобы костер горел дольше. Я сижу на снегу, но холода не чувствую. Лиза снова устраивается на небольшом пеньке напротив меня, по ту сторону костра.
– Почему ты к ней не приходила? Ни в больницу, ни домой.
– Я ее не любила и не понимала, что ты в ней нашел. Я хотела, чтобы ты перестал себя жалеть, а ты не перестал, да еще и влюбился в столь неподходящего тебе человека.
– Любовь зла… – я пожал плечами.
– Чушь. Ты знал, что ни к чему хорошему твои чувства к ней не приведут. Просто до этого ты если и влюблялся, то безответно и издалека. А когда подружился с ней, то даже не думал, что твои чувства могут причинить ей боль.
– Каким же образом?
– Ну, очевидным, раз ее с нами нет.
– Я здесь ни при чем.
– Ой ли?
Мне не нравится наш разговор и Лизина прямота. Я молчу. Она продолжает говорить, как будто ковыряясь палкой в открытой ране.
– Я не ходила к ней, потому что она плохой человек, Максим. И от того, что с ней случилось это несчастье, она не стала хорошей. Она поверхностна, эгоцентрична и едва ли способна не то что любить, но даже сочувствовать другим людям. Ее стервозность – это не маска, это ее суть. Ты был нужен ей, чтобы заполнить образовавшийся вокруг нее вакуум. Забившие на нее друзья – такие же как она, и если бы руки оторвало кому-то из них, она также оставила бы его позади. А ты, Максим – рак, который на безрыбье. Опьяневший от влюбленности дурачок.
– Я долго думал, как ты. Но сейчас я не уверен.
Тогда она снова говорит:
– Ты должен вспомнить, как все началось и как закончилось. Тогда ты поймешь.
***
Был ничем не примечательный день, на дворе стоя май месяц. Зима отступала под напором быстрых и грязных городских ручьев. Это была наша весна.
Что день будет необычным, я понял сразу. Поздоровавшись с Инной Андреевной, я прошел привычным уже маршрутом к Ксюше и, увидев ее, не смог сдержать восхищение. Обычно Ксения была в футболке или майке, шортиках или спортивных штанах. Аккуратно, но просто одета. Однако сегодня она надела короткое шелковое голубое кимоно с золотыми узорами, которого я раньше не видел (в смысле, Инна Андреевна одела его на нее). Рукава были завязаны аккуратными узлами.
На тумбе у ее кровати стояли шахматы с фигурами в исходной позиции. Мы пристрастились к этой игре с недавнего времени, и наши силы были примерно равны – это лучше всего для интересной игры. В крайней партии она допустила в конце глупую ошибку, и очень расстроилась. Похоже, сегодня она жаждала реванша – но я поддаваться не собирался.
– Дети, мне нужно сходить по делам, – сказала Инна Андреевна, приоткрыв дверь. – Ксения, я вернусь через два часа.
Ксюша кивнула ей в ответ и почему-то поблагодарила. Я не мог оторвать от нее глаз. Нижняя часть кимоно образовывала что-то вроде мини юбки, открывая моему взору ее прекрасные ноги.
– Сегодня, Максим, у тебя не будет шансов. Я буду играть грубо, но ты не обижайся.
– Каким цветом будешь играть?
– Белый – это цвет невинности и непорочной чистоты. Черный – цвет ночи, порока и страсти. Мне кажется, все очевидно.
Ну да, черные стояли у ее кровати. Я вздохнул и сел играть за белых.
Ксюша небрежно закинула ногу на ногу и наклонилась вперед, к доске.
Я начал с предпочитаемого мной дебюта – пешка на d4.
– Пешка d5, – спокойно сказала она. Значит, симметричный ответ. Я переставил ее пешку и, не раздумывая, продолжил дебют развитием коня на f3.
– Конь f6.
Пока я переставлял фигуру, Ксюша небрежно спросила.
– Как у тебя дела с Лизой? Вы все еще встречаетесь?
– Ты знаешь, что мы просто друзья, – ответил я и передвинул пешку на g3, готовясь расположить белопольного слона на главной диагонали.
– Жаль. Я бы хотела, чтобы у нее появился кто-нибудь – она этого заслуживает. Впрочем, долгой дружбы между девушкой и юношей не может быть. Все равно у вас кончится постелью или охлаждением до приятельских отношений.
Тактичность не была сильной чертой характера Ксении. Она обожала смущать других людей. По крайней мере, меня.
– Почему?
– Природа, Максим-дорогой. Гормоны кипят у вас в крови. Хочешь сказать, ты не хочешь с ней переспать? Пешка d6.
Я отвлекаюсь от позиции на доске, чтобы обдумать ответ. Ксения нередко дразнит меня откровенными разговорами, наслаждаясь моей застенчивостью. Обычно это достаточно беглые, легкие замечания. Я давно понял, что ее веселит мое смущение и научился кое-как нацеплять маску безразличия. Не уверен, что мне это в полной мере удавалось. Ожидая мой ход, она перекинула свои ноги, как только мой взгляд скользнул по ним. Похоже, я понял, что она имела в виду, когда говорила, что будет играть грубо. Хорошо, что следующий ход очевиден и пока у нас достаточно стандартный дебют.
Я передвинул слона на f2, освобождая место под рокировку и заняв главную белую диагональ.
– Нет. Лиза не хочет быть со мной и ясно дала мне это понять. Я ценю в ней умного и интересного собеседника. И она прекрасный друг.
– Знаешь, дружеский секс никто не отменял, тем более, если у вас никого больше нет. Пешка b6.
Ага, она пока не развивает чернопольного слона, задерживая рокировку. На данный момент этот ход ничего ей не дает, и я могу попробовать взять инициативу. Я ощущал, как у меня горят уши, но изо всех сил старался удержать контроль над игрой.
– Она не из тех, кто будет делать это просто так.
Я делаю короткую рокировку.
– Почему просто так? Ты не страшный, не глупый, и не плохой. Иногда этого вполне достаточно.
– Увы, Ксюша, но для нее – нет.
– Увы? Ага, значит, ты бы хотел с ней переспать, – она высунула язык, дразнясь. – Слон b7.
– Ксения, я хочу переспать практически со всеми женщинами, которых вижу, исключая маленьких детей, престарелых бабушек и совсем уж страшных.
– Я знаю, – хихикает она. – У тебя на лбу написано «девственник», ты уж прости, Максим.
Я старался не обращать на нее внимание, хотя чувствовал, как сильно и часто бьется сердце. Мы были знакомы уже достаточно, чтобы я понимал – это вполне в ее стиле, выбить меня из колеи ради победы в шахматной партии. Хотя сейчас это был перебор даже для нее. «Цель оправдывает средства», это же вроде Маккиавелли, который у нее на полке. Я сосредоточился и продолжил развивать фигуры, поставив коня на c3.
– Я не хотела тебя обидеть, Максим, – серьезно сказала она.
– Ты не поняла, Ксюша. Я нисколько не обиделся, поверь. Уж такая ты есть, и я тебя такой принимаю.
– Какая я? Пешка c5, – не глядя на доску, сказала она.
Я собрал в волю в кулак.
– Неразборчивая в средствах достижения цели. Неразборчивая в целях. Ты знаешь, что я сейчас трясусь от возбуждения. Ты знаешь, что ты красивая и привлекательная. Ты все время говоришь о сексе сегодня. И будь на моем месте кто-то другой, он бы очень обрадовался… Но я понимаю, что все, что ты делаешь, направлено на такую мелкую, незначительную вещь, как победа в одной шахматной партии. И когда ты ее добьешься, то перестанешь меня дразнить и оставишь полностью разболтанным, в расстроенных чувствах.
Она улыбнулась. Я продолжил развивать мысль.
– Ксюша, давай я сделаю тебе пару комплиментов, надеюсь, они тебе понравятся. У тебя красивые ноги, которые я сегодня очень подробно рассмотрел. Когда ты перекидывала их, я оценил твои прекрасные белые трусики. И мне очень трудно оторвать взгляд от этой чудесной ложбинки между прекрасных холмиков твоей груди. Я не знаю, чем ты шантажировала Инну Андреевну, чтобы она помогла тебе быть сегодня настолько прекрасной. Но знай, коварная, я кремень, и у тебя ничего не выйдет. Считай, что это теперь дело чести, и я все сделаю, чтобы победить.
Я вернулся к доске и забрал пешку на c5 своей центральной пешкой. Уступил инициативу в центре. А пафосу-то было.
– Ты что, контратакуешь? Огрызаешься? Я прямо чувствую, что ты как скала… такой твердый и жесткий, – ухмыльнулась она. – Но они бежевые.
– Кто бежевые?
– Мои трусики. Ты плохо разглядел. Они не белые, они бежевые.
Я заерзал на стуле.
– Ксюша, ты даже не представляешь, насколько ужасно, возмутительно вульгарна.
– Спасибо за комплимент, – лукаво улыбнулась она.
– Это не комплимент.
– Комплимент. Ладно, Максим, где-то ты прав, я не буду спорить. Однако поскольку мы хорошие друзья, я дам тебе нечто взамен. Относись к этой ситуации, как к уникальной возможности. Мы никогда не обсуждали нашу сексуальную жизнь. Твою понятно, почему, но ты ведь и у меня ничего не спрашивал, специально избегал таких вопросов. Держу пари, тебе это должно быть интересно. Сегодня можешь спрашивать все, что хочешь. И даю тебе слово, что буду отвечать максимально честно, если не смогу ответить по каким-то причинам – скажу. Но врать не буду.
Она говорила об этом, как о какой-то уступке, но так было только хуже. Искушение продолжить этот разговор было очень сильным. Потому что Ксюша попала в точку, мне действительно было интересно.
– Спрашивай, Максим. Беру твою пешку на c5, своей пешкой с b6.
А чего не чернопольным слоном, Ксюша? Ее ход тормозил развитие и затягивал короткую рокировку. Удивительно, но несмотря на пылающее лицо и спутанные мысли, я еще мог оценивать позицию на доске.
– Хорошо, – сказал я. – Расскажи, когда у тебя был первый раз. Слон f4.
Закончил развитие легких фигур.
– Фи, как это банально, Макс. Ты разочаровываешь меня своей предсказуемостью.
– Так трудно ответить?
– Отчего же? Просто я надеялась, ты будешь более оригинальным. Мне было пятнадцать.
– И как прошло?
– Парень был достаточно опытный, так что все было хорошо. И оргазм был, да и в целом понравилось. Слон на d6.
– Рад за тебя. И сколько их у тебя было?
– Парней или девчонок?
Я изо всех сил постарался сохранить невозмутимое выражение лица, пока Ксюша с улыбкой изучала мою реакцию. Ну а что я, собственно, ожидал?
– Да, я бисексуальна. Это абсолютно естественно, – с гордостью произнесла она.
– Ты не бисексуальна, Ксения. Ты испорчена. У тебя есть список больших и маленьких дел, которые тебе нужно успеть сделать, и очевидно, что лесбийский секс есть в списке. Конь e5.
Все-таки я дрогнул, ход был плохой. Конь в центре доски пока никому не угрожал, но здорово ограничил прикрывающего его слона. Если бы Ксюша поставила следующим ходом коня в край, на h5, мне пришлось бы идти на размен слона на коня, с потерей темпа и нормальной пешечной структуры.
– Сначала про парней, – сказал я.
Она отвлеклась от доски и задумалась, пересчитывая.
– Ну… думаю, десятка три… – Ксюша взяла театральную паузу. – Ладно, Максим, шучу, я обещала быть честной. Их было одиннадцать – недостаточно много, чтобы кого-то забыть.
Мне что «одиннадцать», что «три десятка» – просто слова, за которыми стоят какие-то неизвестные числа. Но уточнять это количество я не стал. Больше десяти, короче.
– Среди них есть наши одноклассники?
– Есть. Но кто, я тебе не скажу. Это неправильно.
Ого. Оказывается, для нее все-таки существовало слово «неправильно». Я невольно улыбнулся.
