Перейти к содержанию

Алеманида. Противостояние

Автор:

Категория
Историческая литература
Издательство
Издательские решения
ISBN
9785006046603
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
17.11.2026

Аннотация

Римская Империя, IV век нашей эры. Великий конунг Аттал, первый среди равных, хочет избавить земли Галлии от многолетнего римского гнёта. Для этого нужно сделать невозможное — объединить разрозненные племена варваров в единую грозную силу. Но Аттал не тот, кому суждено это сделать. Только одному человеку предначертано перевернуть ход событий — загадочному Филину из древнего пророчества иллергетов. Второй том I книги трилогии из цикла «Аквитанские предания».

Читать «Алеманида. Противостояние» — Сергей Причинин онлайн

Страница 4 из 7

— Вас волнует какой-то солдат? — сказал Прокл. — Давайте думать, что скажем трибуну.

— Давай по порядку, — сказал Протей. — Кто отправил нас в гарнизон? Веспасиан. Он и есть продажная крыса Аттала. Мы должны рассказать об этом.

— Как ты себе это представляешь? — горячо возразил Стиракс. — Здравствуй, префект! А ты часом не водишь дружбу с Артуром?

— Я всё же не понимаю, зачем префекту отдавать своих людей Атталу? — сказал Прокл. — Или подставлять под удар. Мы и правда дважды сели в лужу, но какой у нас был выбор? Нам дважды сказали, что источник проверенный, а что в итоге? Нужно поговорить с наставником.

— Веспасиану заплатили достаточно, чтобы заглушить его совесть, — сказал Кемаль.

— Довольно! — пресёк Протей. — Ищем воду и возвращаемся в гарнизон. Только в этот раз без проводника. Даже если за него поручится сам Август Константин, откажемся. Понятно?

Бойцы отдышались и выбрались из укрытия.

В то время как гоплиты возвращались в гарнизон, возле врат Алайсиаг стояли Агарес и Бельфор, обсуждая произошедшее.

— Учитель, зачем они вам понадобились? Это римские волки. Они не поддаются дрессировке. Таких только убить.

— Кемнеби же поддался. Вам бы только резать.

— Сожгли целый дворец, никого не поймали. Сказали, что проволочек не возникнет, мол, простые лазутчики.

— Как видишь, не простые. А дворец Атталу отстроят за день. У него рабочих рук не счесть.

— Но вы же понимаете, что во второй раз их уже не заманить?

— А мне и не нужны все. Хватит одного или двух.

Агарес с ухмылкой взглянул на ученика и ушёл в крепость.

ГЛАВА III. Осада гарнизона

Римская система оповещения между городами и каструмами на столетия обогнала своё время и была незаменимой в период правления Августа Константина. Комиты и наместники сразу узнавали о волнениях в империи — сообщения преодолевали сотни миль за сутки. Впервые в истории систему оповещения кострами обогнали галльские мальчишки.

Едва войско Аттала покинуло сборный пункт, как молва об этом донеслась до Веспасиана в Массилию меньше чем за половину оборота солнца. Стоило префекту узнать, что численность войска конунга превышала пятьдесят тысяч голов, как он предоставил Эпихариду самому решать проблему. Но, чтобы выслужиться перед Августом, Веспасиан снял часть массильского гарнизона и распорядился о сборе войска.

Ожидалось, что Аттал дойдёт до гарнизона Хлора за два дня, но к этому времени прибыли только конные разведчики. Веспасиан сравнивал нашествие алеманнов с женитьбой молодых: он знал дату торжества, но всё равно волновался.

Эпихарид отправил Тита на переговоры с людьми Аттала. От конунга пришёл Харольд, который без прелюдий выложил притязания своего господина: от римлян требовалось покинуть гарнизон и снять все торговые пошлины на аквитанском тракте. Конунг даже разрешил угнать с собой весь скот и обещал, что римляне смогут беспрепятственно покинуть крепость по массильскому тракту.

Харольд получил категоричный отказ, и все разошлись по лагерям. Алеманны готовились к осаде, римляне — к обороне. Когда войска Аттала выстроилось в миле от крепости, римские лазутчики смогли оценить всю мощь врага.

В распоряжении конунга было почти пятьдесят тысяч пехотинцев, две тысячи конников и около сотни осадных машин в разобранном виде, которые Аттал забрал из гарнизона Германика. Он привёл полторы сотни берсеркеров для сражений внутри крепости, а также нанял греческих, римских и сирийских подрывников и инженеров.

Алеманны вырубили перелесок, чтобы установить лагерь. Конунг перенял устройство римского каструма, самоуверенно считая, что смог усовершенствовать его. Теперь лагерь мог быстро перемещаться в случае нападения. Перед каструмом выкатили осадные орудия, чтобы припугнуть римлян. Защитники гарнизона истерично усмехнулись при виде стальной реки и метательных орудий.

Пока в крепости готовились к обороне, молодой примицерий Тит поручил Кустодиану вывезти женщин и детей из гарнизона. Спартанец, скрипя зубами, принялся выполнять, как ему казалось, унизительный приказ. Но когда повозки уже снарядили, Кустодиану сообщили о том, что путь на Массилию отрезала галльская разведка.

Эпихарид знал, что совесть не позволит ему сдать гарнизон, поэтому тщательно готовился к обороне. Дукс понимал, что Атталу нужен выход на Массилию и он ни за что не оставит в тылу римскую твердыню. Эпихарид не спал уже четвертую ночь и дни напролёт проводил возле крепостной стены. Дукс знал, как оборонять крепость Хлора. Ему уже доводилось защищать гарнизон от галлов на протяжении трёх месяцев.

Крепость состояла из двух частей: самого форта — урбса — и окружённого стеной придела — помериума. История крепости начиналась с придела, где почти год простоял один из легионов Гая Юлия. После ухода легионеров зимние квартиры заселили галлы. А во время похода Гая Германика легионеры снова установили здесь каструм и заложили первый камень крепости. Позже поселение обнесли стеной, и с появлением легионов кладка становилась всё прочнее.

Так цитадель разрослась до размера небольшого города, способного вместить почти три легиона. Эпихарид сомневался, что алеманны сумеют проникнуть в укреплённую часть крепости, хотя ветхие стены придела могли взять в первый же день. Расширение стены требовало много времени и камня, которым Веспасиан не желал делиться. При появлении войска алеманнов возле гарнизона всё же нашлись камни, поэтому солдаты денно и нощно укрепляли придел.

Перед второй стражей4 римляне услышали скрип колёс обозов и осадных машин. Алеманны готовились к атаке. Легионеры облепили крепостные стены в ожидании первых выстрелов онагров5. Солдаты делали ставки: сладят ли алеманны с инженерными достижениями римлян? Попутно они вглядывались во тьму, откуда враг на фоне костров казался пятном на горизонте.

У римлян насчитывалось около пяти сотен луков — больше солдат на стене придела не помещалось. Остальное войско — гастаты, служившие в легионе Эпихарида больше пятнадцати лет. Большинство защитников считались опытными мечниками, но их умения меркли на фоне численного преимущества алеманнов.

С первым лучом солнца орудия подкатили к крепости на расстояние трёхсот шагов. Раздались первые выстрелы. Эпихарид ожидал нападения ближе к ночи, Аттал же вновь показал свою нетерпеливость. Палили беспорядочно. Но это не имело значения: снаряды были зажигательными.

Легионеры, готовые к подобному раскладу, тушили пожары и с двойным усердием стерегли продовольственные склады. Выстрелы не прекращались ни на минуту. Каждый час в бой вступали новые осадные машины, которые проворно собирали инженеры Аттала.

Постепенно выстрелы становились всё более точными. Многие строения в помериуме горели, и солдаты не могли справиться с пожарами. Огненные шары лились адским дождём, который не заканчивался. Запасы Аттала хоть и были велики, но далеко не безграничны: зажигательные снаряды заканчивались и сменялись камнями. Обстрел редел — тяжёлые снаряды требовали больше времени для перезарядки.

Кустодиан командовал когортой, которая тушила пожары. Одна конюшня уже сгорела дотла, барак помериума остался без половины крыши, льноводческую ферму безуспешно пытались потушить. Спартанец знал, что всё можно отстроить заново. Он переживал из-за утраты продовольственного склада.

Эпихарид иногда поднимался на крепостную стену и смотрел в сторону лагеря Аттала. Обстрел продолжался до самой ночи. Небольшие остановки давали римлянам возможность устранить последствия. Во время перерывов Аттал выбирался из шатра в ожидании белого стяга, но Эпихарид даже не думал сдавать крепость.

К полуночи с Арелата пришли двадцать обозов амфор с зажигательной смесью, и вечером представление из огня и камня возобновилось. С наступлением темноты атака усилилась.

От интенсивного обстрела огонь попал и в саму крепость, отчего женщины поддались панике. Несмотря на запрет трибуна, многие покидали крепость и убегали в перелесок недалеко от форта. Они надеялись окольными путями выйти на массильский тракт.

Кустодиан смотрел на придел с высоты крепостной стены, раздумывая о том, что ни разу не видел подобного зрелища. Камни трескались от огня и снарядов, дерево превращалось в прах, горела земля и вода в колодцах.

Придел стал геенной огненной, где вместо грешников с криками и воплями стайками бегали легионеры. Они походили на муравьев в колонии. Таскали воду, сквернословили, требовали боя и проклинали небеса. Римляне не могли ответить врагам — луки не доставали до баллист, а пехотинцы алеманнов не приближались на расстояние выстрела.

Ночной обстрел до крайности подавил боевой дух легионеров. Огонь во мраке внушал ужас, пламя зажигательной смеси не могли потушить даже водой. Песок закончился, и солдаты просто прятались в места, куда не доставал огонь. Во время обстрела от пожара и обвалов погибла пара сотен легионеров.

Кустодиан спустился к солдатам, взял уже привычную центурионскую палку и принялся колотить легионеров, угрожая расправой на месте или децимацией. Часть стены разрушилась и обвалилась, похоронив под собой нескольких солдат. Многие выжили, и их крики доносились из-под завалов. Кустодиан направил людей растаскивать камни.

К следующему утру зажигательные снаряды закончились. Инженеры алеманнов перенастроили баллисты и теперь с поразительной точностью обстреливали центральные ворота. Силы одной или двух баллист было недостаточно, поэтому все баллистарии Аттала сосредоточились на одной цели.

Петли заскрипели, раздался треск дубового массива. Отряд лазутчиков, который под покровом ночи подошёл к крепости и простоял до утра, с нетерпением ждал, когда ворота сломаются. С каждым попаданием железная обшивка гнулась, куски дерева с треском отваливались. Обстрел прекратился, и алеманны подбежали к воротам с осадным молотом.

Лучники на стене встретили их градом стрел и сумели отбить первую волну. На второй заход нападавших пришло уже в два раза больше. Одна половина подхватила бревно, а вторая прикрыла их обитыми кожей щитами. С противоположной стороны на ворота налегли легионеры с досками и подпорками. С поразительной скоростью они устанавливали перегородки, забивали доски, клепали и латали дыры. Алеманны били молотом по двери — та не поддавалась. Они отбежали в сторону, и баллисты продолжили свою разрушительную работу.

Наступил вечер. К крепости стягивалось всё больше пехотинцев и конников. Они орали, гремели щитами, дрались и заражали остальных солдат яростью перед штурмом. Лучники при виде раскрашенных нелюдей приходили в неистовство — им не терпелось дать достойный ответ.

Ещё два часа ворота обстреливали, пока они не слетели с петель. В проход хлынули алеманны, которых тут же встретил крепкий монолит гастатов. Римлянами руководил Кустодиан. Они стояли твёрдо, без намёка на страх и попытки бегства. Лучники отошли за навесы, которые появились на стенах благодаря строительным начинаниям Эпихарида. Теперь римляне стали недосягаемы для вражеских лучников за стеной и разили берсеркеров в спины.

Ординарий Леонид руководил обороной и установкой новых ворот. С трудом поток алеманнов удалось остановить. Запертых в крепости окружили и добили. Аттал многое поставил на берсеркеров. Он не подумал, что в темноте и закрытом пространстве головорезы бились не так хорошо и слаженно. Всего за час римляне с минимальными потерями уничтожили вражеский отряд. В этот день алеманны успокоились и более не штурмовали крепость.

Пока одни копали яму и таскали тела, другие обтесывали камни и разводили раствор. Римляне установили новые ворота. Будь у них больше времени, то они укрепили бы их обшивку стальными листами. Солдаты поменяли камни в пролёте, потушили пожары, перенесли знамена из поврежденного сигнорума6 и вычистили помериум. Из руин вновь возвели цитадель.

Эпихарид напомнил легионерам, что сила и преимущество римлян заключались в способности возрождать жизнь в тех местах, где другие видели пустыню. В легионе всегда находились умельцы на любой лад: от каменотёсов до ювелиров и оружейников.

После подсчёта нанесённого ущерба и числа погибших солдаты сникли. Они удручённо отправились укреплять стену помериума. Эпихарид приказал выдавать паёк строго на одного легионера, а воров убивать на месте. Дукс понимал, если Аттал не возьмёт крепость приступом, то обложит её кольцом, чтобы обречь защитников на голодную смерть.


Аттал смотрел на дымящуюся крепость и игрался с застёжкой на ножнах. Он не ожидал, что такое незначительное препятствие окажет яростное сопротивление. У конунга закончились камни и зажигательные снаряды. Неделю назад у солдат захватывало дух от количества обозов. Но оказалось, что запасов камня едва хватило на сутки. Аттал не знал, кого обвинять в сложившейся ситуации. Перед советом военачальников он пригласил Харольда.

— Думаю, ты понимаешь, что вожди ожидали других результатов? — недовольно произнёс Аттал. — Громче всех кричит Ориг.

Харольд предвидел вспышку гнева конунга, но держался с присущей ему выдержкой.

— Терять людей в осаде — обычное дело.

— Почему у нас ничего не вышло? Мы сделали так, как нам сообщили, стреляли в места, которые нам указали. Они бы не успели установить новые ворота, если бы я отправил в крепость десять тысяч человек. Сейчас проход укреплён, камней нет. Что прикажешь? Камни собирать? Солдаты надо мной смеются.

— Не нужно собирать камни. И солдаты над вами не смеются. Не понимаю, почему Ориг не пришёл на общий сбор.

— Он присягнул на верность моему отцу, проклятый назорей. Ориг обязуется выступить на моей стороне только в том случае, если враг титулом будет не ниже Цезаря. Префекты и трибун ему, видите ли, не ровня. Поэтому мы воюем, а он прикрывается христианской моралью. А его квады нам бы пригодились. Их почти столько же, сколько нас, алеманнов.

Харольд умолк. Он не хотел продолжать беседу с конунгом. Харольд не видел стержня в этом человеке. Аттал отрастил бороду и напустил вид мудреца, считая себя правителем с большой буквы. Харольд знал, что это далеко не так. Единственным достижением Аттала, и то благодаря фортуне, было родство с Матайесом.

Конунг не умел распоряжаться дарованными ему богатствами. От любой неудачи он опускал руки и жаловался на весь мир. В случае же благоприятного исхода все лавры приписывал себе. Агарес часто говорил, что Аттал слабый вождь, когда дело доходит до действий. Зато словами конунг подначивал всех.

Но иногда наступали минуты просветления, когда голову Аттала посещали мысли, недоступные даже Харольду. Это и останавливало советника от бегства с высокого поста, хотя истинной причиной всё же оставалось большое жалованье.

— Что молчишь? — бросил Аттал. — Ты же предложил мне свой план. Ну обстреляли мы их, а дальше?

— Никто не говорил, что будет легко.

— За такой ответ тебя надо не выпороть, Харольд. Нет! Шкуру спустить! Нам всем при рождении сказали, что не будет легко, — Аттал сжал кулаки. У него начал косить один глаз. — К вечеру прибывают вожди, которые дали мне своих людей. И они спросят, почему мы не взяли крепость?

— Если прямым приступом не возьмём крепость, то есть ещё один план, — сказал Харольд. — Но он сомнительный и требует глубокой проработки. Не стоит ждать, пока я его продумаю.

— Пока ты думаешь, у нас гибнут люди. Сомнительных планов мне с три короба наплетут мальчишки из таверны. Может, взять одного на твоё место, раз уж разницы нет?

— Конунг располагает огромными силами, — Харольд чувствовал гнев Аттала: его глаз ушёл к носу. — Мы можем год отправлять на гибель по тысяче человек каждый день, и наше войско не поредеет. В конце концов, можно и не отправлять солдат на штурм. Гарнизон обложили со всех сторон, римлянам некуда деться.

— Я не могу столько ждать. Да и конунги не согласятся обрести независимость таким способом.

Харольд хотел сказать, что слёту никто не берёт крепость, чаще надолго увязая в осаде, но поостерегся высказывать свои соображения вслух. Вместо этого он хладнокровно произнёс:

— Константин сюда не явится. Он не считает нас, алеманнов, угрозой, поэтому даже не дёрнется. Вот когда мы возьмём гарнизон, он подумает.

— При чём здесь Константин? — Аттал тяжело вздохнул. — Какой у тебя был план? Выкладывай. Почему мы не можем приступить к нему сейчас?

— План удивительно прост. Нам нужны толковые подрывники. Я долго их искал, но никого не нашёл в пределах Арелата. В Лютеции жил старый солдат, который служил ещё в армии вашего деда, да тяжёлая хворь отняла этот светлый ум. Но Калваг нашёл пару мастеров в Иберии.

— Ох уж эта Иберия! Кого там только нет. Мастера на все руки!

Аттал отвернулся и посмотрел на холст, на котором стояла фигурка крепости. Харольд наблюдал за медленно растекающейся по лицу конунга улыбкой.

— Что смешного?

— Ничего. У меня тоже есть идея. Признаюсь, мы словно поменялись мыслями. Это же я — сын Матайеса, грубый мужлан и человек без вкуса. А ты, мой советник — натура тонкая, огранённая и многим непонятная. Твой план какой-то топорный и неясный, бритт.

— В чём заключается Ваш план, мой конунг? — насторожился Харольд.

— Я слышу в твоём голосе глумление? — осведомился конунг.

— Ни в коем случае. Даже мысли такой не было, — поспешил оправдаться Харольд. — Так какой план?

— Гарнизон обороняет Эпихарид?

— Да, мой конунг.

— Что он за человек? Я знаю его, но мне интересно услышать твоё мнение. Сравнить, так сказать.

— Его не подкупить, не напугать. У него есть свой кодекс чести, которого он придерживается…

— Думаешь, один человек способен организовать оборону?

— В прошлый раз мне хватило пяти минут, чтобы гарнизон оставили, — сказал Харольд. — Ординарий комиту не ровня, поэтому я думаю, что да. Один человек способен организовать оборону.

— Неподкупный, не из пугливых, — повторил конунг. — Да, я такого же мнения о нём. А ещё он пропойца, бабник и казнокрад, который не любит, когда кто-то крадёт больше него. О чём я говорил?

Аттал закрыл глаза, пару раз глубоко вдохнул и посмотрел на Харольда. Косой глаз встал на место. Советник выдохнул, почувствовав, что опасность миновала.

— Обезглавить войско и крепость наша!

Аттал рубанул ребром ладони по воздуху.

— Это у меня-то план топорный?

— Неужели мерзавцы Агареса не справятся? Агарес! — Аттал крикнул. — Агарес!

Привратник вошёл в шатёр и поклонился.

— Позови Агареса. Он мне нужен.

Перс появился через полчаса. Всё это время Аттал ругался на медлительность Агареса и упрямство Харольда, который не соглашался с задумкой конунга.

Аттал подозвал Перса к столу, налил вина и склонился над картой.

— Насколько сложно проникнуть в крепость незамеченными?

— Если будет осада, как сегодня, то без проблем, — уверенно ответил Агарес. — Что нужно сделать?

— Убрать Эпихарида. И по возможности всех трибунов. Ты ещё способен возглавить своих ночных мышей?

— Вполне. Если сломать ворота и взять хотя бы территорию возле крепости, то и прятаться не придётся.

— Ты не понял. Со сломанными воротами это и баба сделает. Но второй раз мы их уже не отворим. Я могу только отвлечь силы римлян на оборону. Ты должен провернуть всё так, чтобы они от безнадёги сами открыли ворота крепости.

— Мне нужно подумать. Сколько у меня времени?

— За неделю управишься?

Агарес не любил, когда Аттал испытывал его на прочность, на способность выполнить невыполнимое.

— Если богам угодно, то справлюсь и за три дня, — твёрдо ответил Перс. — Позволите идти?

Аттал кивнул. Перс поклонился и пошёл к выходу.

— Нужно было дать ему на закуску Кустодиана, — бросил вслед Харольд.

— Везде не поспеть. У меня есть ещё одна мыслишка… Кажется, она лучше твоих подрывников и Агареса. Хотя перс всё же понадобится.

Аттал ждал три дня, прежде чем из Арелата пришли обозы с зажигательными снарядами. Разведчики сообщили, что III Галльский легион под управлением трибуна Филоника направился к гарнизону. Конунг знал, что перс ещё продумывает способы проникнуть в крепость, поэтому не стал ждать и пошёл на новый приступ.


В гарнизоне трёхдневное затишье использовали продуктивно. Дверь укрепили так хорошо, что даже сами защитники не могли её открыть. Настругали стрел и вооружили луками ещё две сотни человек. Чтобы не тратить продовольствие, часть женщин вывели из крепости в обход перекрытого тракта.

Пайки по очередному приказу дукса выдавали теперь два раза в день вместо трёх. За воровство двух оголодавших легионеров с лёгкой руки Эпихарида пригвоздили к столбам. А вору, который пытался увести лошадь, отрубили голову.

Едва дисциплина восстановилась, как Кустодиан поссорился с Эпихаридом. Препозит предлагал выйти из крепости и дать бой, но дукс считал, что у них недостаточно сил. Трибун Тит предложил покинуть крепость и направиться к Массилии. Эпихарид обругал юнца и сравнил с проституткой, которая всю оборону ныла, а во время затишья попросилась под крылышко наместника Урания. Но дукс понимал резонность такого соблазнительного предложения. Даже разведка Калвага не могла нанести легиону значительный урон на тракте.

Как бы ни изворачивался Эпихарид, Аттал всё же нашёл подход к приделу. В очередную ночь алеманны приступили к разрушительной атаке. На одно ложе баллист ставили с десяток маленьких амфор, отчего огонь разлетался гроздьями и попадал в людей.

Крепость огласилась нечеловеческими воплями и наполнилась запахом горелого мяса. Легионеры сдирали с себя кожу и умоляли закончить их мучения. Баллисты подогнали ещё ближе, и теперь загорелся урбс. Защитников на стене остались считанные единицы, поэтому алеманны смогли подобраться к крепости. Они накапливали силы и ждали, когда смогут снова снести ворота.

Когда Аттал убедился, что римляне заняты тушением пожара, то приказал баллистариям обстреливать врата. Они загорелись после первого попадания. Последующие выстрелы лишь усиливали беснующийся жар смолы. Такой подход в скором времени принёс плоды: дверь, неподвластная ударам камней, лопнула от напора огня.

В проход хлынули алеманны. Римляне построились в плотную фалангу вдоль почти всего придела. Алеманны налетали на римлян, словно на волнорез, и с каждым всплеском в море уносило всё больше тел. Лучников на стене перебили; первую линию гастатов раздавила толпа, которая становилась всё больше. Ни о каком восстановлении ворот уже не было и речи. Римляне отступали.

Эпихарид находился в ряду триариев и потихоньку отводил войско в крепость. Он понимал, что их сметут числом, и не хотел проливать кровь легионеров.

Алеманны уже хозяйничали на территории придела. Они жгли уцелевшие постройки, угоняли скот к лагерю и добивали раненых. Насиловали женщин, которые остались в приделе и перевязывали раненых после обстрела. Нападавшие озверели сердцем и устроили настоящую резню. Таков был приказ Аттала — не щадить ни старых, ни младых, убивать с особым цинизмом и жестокостью.

За два часа территорию придела вычистили от римлян. Выжившие спрятались в крепости. Алеманны подогнали баллисты и онагры ещё ближе, чтобы начать обстрел форта. Стену вокруг придела принялись разбирать, чтобы выстрелы с осадных машин беспрепятственно достигали цели. Пока алеманны закапывали мертвецов в общей яме, римляне готовились к обороне урбса.

Несмотря на успехи, Аттал не отказался от первоначальной задачи. Подрывники, которых нанял Харольд, прибыли в лагерь к концу недели. Для их прикрытия требовалась очередная атака на форт, чьи стены стерегли караульные. После долгих раздумий Аттал решил, что стоит накопить силы для одного общего удара.

Саперы готовились к подрыву, баллисты — к очередному обстрелу; Агарес рыскал вместе с нетопырями вокруг форта и искал слабые точки. По совету Харольда Аттал отправил к Массилии войско под руководством Калвага. Его задачей было вывести из строя или хотя бы задержать легион Филоника.

Ощущение беды повисло в воздухе. Римляне готовились к очередному отражению атаки, которая обещала быть упорной.

ГЛАВА IV. Массильский лес

Всю неделю в Массилии судачили только об осаде гарнизона. Одна часть солдат рвалась на помощь, вторая рассуждала о маловероятном вступлении массильцев в войну. Все сошлись на мнении, что Аттал не возьмёт форт приступом. А римляне будут до последнего отсиживаться в крепости, подчиняясь мятущемуся эго Эпихарида, который не желал сдаваться в плен.

Филипп, будучи одним из ординариев массильского легиона, даже задумал посетить гаруспиков, чтобы узнать будущее массильской цитадели. Но бросил эту затею после того, как подумал о том, что дороговизна ритуала вряд ли обеспечит римлянам благоприятный исход. Целыми днями Македонец слонялся по городу. Обходил все таверны и напивался до обездвиживания.

Уже который день Филипп ходил сам не свой. Он скучал по объятиям Вирсавии и ругал Кустодиана, который заблаговременно не позаботился о спасении женского населения форта. Филипп умудрился услужить префекту, поэтому ему дозволили посещать преторий.

В свободное от блужданий по городу время Македонец развлекался тем, что пил вино, а после разбивал кувшины и кубки. Филипп так много пил, что в претории не осталось бьющейся посуды, и он начал швырять в стены серебряную. От столкновения со стеной блюдца издавали глухой стук, стаканы оглашали звоном комнату. Филиппу особенно пришёлся по вкусу тяжёлый серебряный кубок трибуна, на котором изображалась война с квадами двухсотлетней давности. Ординарий швырял его с особым остервенением.

— Гера! Верни меня в Рим!

Он злился на Кустодиана и судьбу. Но в то же время понимал, что если бы не странная рокировка трибунов, то сейчас бы он руководил обороной крепости. Да, Аттал рассчитывал на него, но Домициан словно почувствовал, что под его носом плетут интриги.

Теперь Филипп томился в Массилии, а Эпихарид морочил голову Атталу в гарнизоне. Македонцу не было дела до римской жажды власти и большой войны. Он считал себя обычным наёмным солдатом на службе у римского государя.

В дверь постучались, а спустя миг — открыли с ноги. В комнату влетел трибун Филоник. Следом за ним ковылял посыльный комита Домициана Кастул. Филоник тут же взял кувшин и налил себе бокал вина до краев. Пока он пил большими глотками, стояла тишина. Трибун с громким стуком поставил пустой кубок на стол и обратился к Кастулу:

— Чего молчишь? Вещай.

— Что случилось? — растерянно произнёс Филипп.

— Думаю, ты в курсе, что я снялся с лагеря? — сказал Филоник. — У меня был приказ дукса, но в армии даже среди них есть те, кто наиболее приближен к Августу. Эпихарид имеет меньше влияния, нежели Домициан, поэтому легионы Галлии стали жертвой бумажной волокиты более маститого трибуна.

Филоник замолк и вздохнул, обреченно качая головой. Он не желал подчиняться неразумному, по его мнению, приказу, только кодекс легиона запрещал самочинства. Хромой осведомитель Домициана присел на стул.

— Мой господин велел мне мчаться быстрее ветра. И вот я здесь. Дукс Эпихарид ждёт помощи, и этот славный офицер уже отправился на подмогу. Но у господина Домициана —точнее у великого доминуса Константина другие планы на Филоника. Комит Домициан знает о твоём разжаловании, Македонец. Он подчеркнул: сейчас нет достойной замены, поэтому берёт, что находит, — Кастул извлёк из-за пазухи свиток и передал Филиппу. — В префектуре Востока зреет угроза в лице Августа Лициния. Нашему Августу Эпихарид нужен как воздух, но дукс обороняет гарнизон. М—м—м, одним словом — сам прочитаешь.

Филипп бегло пробежался по письму, затем прочёл ещё раз, уже медленно. Домициан восстанавливал его в должности трибуна и приказывал возглавить легион Филоника. Тот должен был ехать на восток, чтобы возглавить IV Сарматский легион.

Пока Македонец знакомился с письмом, Кастул незаметно для Филоника передал ему ещё одну записку. Из неё Филипп понял всю абсурдность сложившейся ситуации, о чём, конечно же, не мог рассказать Филонику. Тот так нервничал, что не заметил подвоха. Восстановленный в титуле трибун Филипп скривил губы в ухмылке и вернул приказ Кастулу.

— Даты нет, — сказал Филоник.

— Господин сказал, чтобы вы решали вопросы в пределах своих возможностей. Мол, даю приказ, а договаривайтесь сами. Ты же читал письмо, — протянул Кастул, — прошу — не тяни кобылу за хвост.

— Выходит, я забираю твой легион, Филоник?

— Неслыханная наглость! — вскипел тот, но тут же успокоился. — Но мы солдаты, Македонец, и подчиняемся приказам, поэтому отдаю тебе моих ребят. Как жаль, что у Эпихарида, в отличие от Домициана, так мало власти в Галлии.

Филоник осторожно извлёк фалеру с лорики сегментаты и передал её Филиппу.

— Это награда за победу в битве с вандалами. Это моё личное достижение, но так повелось, что регалию легиона может носить только его трибун. Прими с честью и передай соратнику, когда тебя опрокинут, как и меня.

Филипп отложил диск в сторону. В его кирасе не было ни одной выемки для ветеранских медалей. Всю жизнь он служил делу в тени Кустодиана.

— Вечером в Рим отплывает торговое судно, — сказал Филоник. — На Марсовом поле я заберу легион, с которым отправлюсь в лагерь под Никомедией. Ты же сегодня вместе с легионом выдвигаешься к гарнизону Хлора, Македонец. Солдаты голодные до сражения. Лишнего поощрения не требуют, — Филоник осмотрел валяющуюся на полу посуду. — Приди в чувство и иди к Эпихариду.

Филоник отбил кулаком по кирасе и вышел из комнаты. Кастул откланялся и ушёл следом. Филипп налил вина и опорожнил кубок.

После этого трибун сразу пошёл к наместнику Массилии. Переговорив с ним, Филипп покинул город и направился в каструм, который располагался в пяти милях от стены. В Массилии теперь находились только те легионеры, которых Эпихарид оставил на случай падения гарнизона Хлора. Ураний не переживал за сохранность города — Массилия считалась неприступной цитаделью.

Филипп огласил приказ перед легионом, поменял кирасу с фалерой и написал письмо наместнику. Спустя три часа легионеры двинулись к осаждённой крепости. Трибун сразу решил, что основные силы пройдут через лес. Римляне уже знали, что тракт перекрыли алеманны.

К утру следующего дня Филипп получил письмо от Эпихарида, из которого узнал подробный расклад сил. Трибун не понимал, как римский легион может склонить чашу весов на свою сторону. К гарнизону постоянно прибывало подкрепление, и численность войска Аттала по приблизительным подсчётам уже превысила сто двадцать тысяч человек.

Филипп понимал, что требования и желания Эпихарида о переброске легиона к твердыне Хлора — это одно. Но как трибун воплотит их в жизнь — совершенно другое. Македонец пока не представлял встречу с Кустодианом в случае, если легион всё же доберется до крепости. Хотя по замыслу Филиппа эта встреча не должна была произойти.

Перед входом в лес Македонец оглянулся и осмотрел на огромный форт. Насколько он помнил, больше Массилии был только Рим. Но порт на юге Галлии выглядел величественнее и имел более массивный оборонительный редут, нежели Вечный город.

Македонец про себя отметил, что конунг никогда в жизни не захватит Массилию прямым ударом. Город окружала мощная крепостная стена, которую осадные орудия алеманнов не смогли бы пробить даже за месяц. Стены взлетали в небеса на такую чудовищную высоту, что даже тирским инженерам было не под силу создать осадную машину, способную перебросить через них камень или зажигательный снаряд.

Путь к центральным вратам Массилии пролегал через перекидной мост, который приводился в действие усилиями двух привратников. Меньше чем за минуту мост поднимался, обнажая пропасть надо рвом. Врата защищали три решётки холодной ковки, которые поднимали лебедки. Если одна из решеток не успевала закрыться, то осаждающих ждали десятки бойниц.

С фронта врата закрывала стальная дверь толщиной в локоть. Она не боялась ни камней, ни огня, ни самого дьявола. Дверь высотой пятнадцать футов могла выдержать тысячи ударов. Её защитили от подкопа и снятия с петель.

Всю стену, словно муравейники, покрывали дозорные башни, сотни палинтонов и скорпионов7. Массильские баллистарии славились своим мастерством на всю Галлию.

Количество запасов зажигательных смесей могло соперничать с количеством морской воды. Однажды Массилию пытались осадить квады, но спустя недолгое время в ужасе бегали под стенами, сдирая с себя ошмётки кожи. С тех пор наместник понял всю пользу горючих масел и за два десятка лет скопил тысячи галлонов для обороны.

Защитники Массилии были готовы закрыть солнце стрелами и копьями. Город вмещал больше трёхсот тысяч легионеров, тысячи коней и сотни продовольственных обозов.

Все стратегические пути пересекали оросительные каналы, мосты через которые легко ломались и горели. На востоке и западе, почти до самой границы Массилии, стояли мелкие гарнизоны и крепости, окружённые болотистой местностью. Саму крепость ограждал широкий ров в виде подковы. К нему через вручную выкопанный рукав шла морская вода.

Северную оконечность Массилии защищала испещрённая холмами и неровностями пустошь. Она мешала пройти конницы и не давала возможности для маневров, а также затрудняла подвоз продовольствия и строительных материалов. Что делало невозможным установку штурмовых орудий. Для осады армии врага следовало иметь необъятное количество солдат, лошадей, съестных припасов и терпения.

С юга Массилию защищал тройной вал крепостных стен, уходящий в море. Неприступность города обеспечивал и один из мощнейших во Внутреннем понте флот, с помощью которого могло поставляться бесперебойное продовольствие.

Казалось, прочные стены морского порта можно осаждать десятилетиями. Массилия стояла, подобно древнему Карфагену в эпоху Второй Пунической войны. Её стены вросли в землю так же крепко, как корни многовекового древа.

Иногда трибуны спорили насчёт того, сколько человек потребуется для сносной осады Массилии. Мнения сошлись на двухстах тысячах пехотинцев. И не менее тысячи баллист потребуется для того, чтобы нанести крепости хоть какой-то урон.

Массилия уже давно превзошла Рим силой и богатством, а по качеству оборонительной линии приблизилась к Дамаску. Но как защитники, так и нападавшие знали, что любой форт можно захватить, если среди осаждённых найти сочувствующих осаждающим. Нередко неприступные цитадели наподобие Массилии брали только с помощью предателей.

Аттал не появлялся в Массилии больше двадцати лет и не видел, как она изменилась. Филипп часто думал, что перед объявлением войны конунгу стоило побывать в её окрестностях. Быть может, он изменил бы свои планы, осознав, что захват второго гарнизона и выход к югу не сулит ничего, кроме больших проблем. Филипп считал, что алеманны настолько уверились в своей силе и возгордились, что забыли место, из которого выбрались.

Македонец также думал, что Матайес лишь пытался отомстить, а идея независимости была оправданием для глупцов. Филипп на всю жизнь запомнил слова Кустодиана о том, что алеманны сражались с помощью подпольных и подковёрных интриг. Они уже забыли, как биться с римлянами на равных, забыли, что могут получить по лбу.

Спартанец говорил: достаточно крепкой оплеухи, чтобы превратить воинство Аттала в прах. «Они не скоро оправятся, а когда придут в себя, то посетуют на несправедливости мира и снова начнут собирать силы для нового нападения со спины». Иногда Филипп сравнивал алеманнов с сикариями8, хотя понимал, что отчасти сам был таким же.

В размышлениях трибун вышел на тропу, ведя за собой легион.

Тишину леса разорвал марш тысяч калиг и конских копыт. Слышалось редкое щебетание птиц, стучали дятлы. Примицерий Лонг предупредил: путь через лес замедлит движение легиона на сутки, а возле массильского леса хозяйничали банды. Особо дерзкие могли посягнуть и на обоз в растянувшемся хвосте легиона.

Филипп объяснял своё решение нежеланием вступать в бой с алеманнской конницей, которая, по сообщениям разведки, уже вторую неделю бесчинствовала на массильском тракте. Трибун посчитал, что при таком раскладе возможен только обходной путь через лес. Примицерий напомнил, что на лесных тропах даже одна засада может стать непосильной оборонительной задачей. Но Филипп упорно вёл легион через лес.

Спустя пять часов марша к легиону присоединились эквиты, которые сообщили, что тропа через пару миль завалена лесом. Лонг сразу предположил засаду, но Филипп неуклонно вёл легион к цели. Он оправдывался тем, что Эпихариду срочно нужна помощь и времени на обход нет.

Они дошли до места, которое описывали лазутчики. Путь завалили деревьями, причём явно с определённой целью. За искусственной лесной запрудой змейкой вилась тропка, уходя в глубокую чащу, где кроны деревьев почти не пропускали солнечный свет. Лес был настолько густым и непроходимым, что видимость ограничивалась десятью-пятнадцатью локтями.

Македонец спасовал и остановился. Подобные ловушки часто ставили пикты в Британии, как рассказывал Кустодиан. Филипп жестами приказал легиону занять боевое положение. Трибун призвал к тишине, раздражаясь от беспокойного фырканья коней. Эквиты вложили в луки стрелы, легионеры обнажили мечи.

В ожидании нападения они простояли четверть часа. Филипп кивнул горнисту и позвал за собой имагинифера9. Едва музыкант приложился к горну, как его кадык перебило камнем. Засвистели стрелы и пращи, а из лесных дебрей вышли воины в шлемах с петушиными крыльями. Камни выбивали эквитов из седел, разили легионеров. Римляне прикрывались щитами, но поток ударов лишь усиливался, словно боги в назидание наслали град из камней. Перепуганные кони не слушали команд и срывались с мест, внося ещё большую сумятицу.

Гладкие камешки, выпущенные из пращи, с удивительной точностью попадали легионерам в глаза и незащищенные части тела. На деревьях прятались лазутчики, словно дикие саксы. Они швыряли в легионеров внушительные булыжники.

Увидев бессилие трибуна, Лонг приказал выставить заслон из скутумов и развернуться лицом к угрозе. Обстрел прекратился, и легион с двух сторон зажали в тиски орущие галльские пехотинцы. Числом галлы превосходили легионеров. Особо ловкие бойцы арканами вытаскивали римлян из строя и безжалостно добивали.

Филипп с удивлением наблюдал за неиссякаемым потоком солдат. Он и не думал, что в лесной чаще можно спрятать целую армию. Стрела угодила в коня Филиппа. От боли ужаленное животное взвилось на дыбы и сбросило всадника. Нога Филиппа зацепилась за поводья, а обезумевший мерин потащил наездника в лесную чащу, не разбирая дороги. Филипп дотянулся до сапожного ножа и обрезал узду.

Он даже не успел отряхнуться, как его окружили галлы. Двое крепких мужчин разоружили его и подхватили за подмышки. Трибуна долго вели по запутанным тропам, пока он не оказался пред лицом Калвага.

— У меня есть приказ от конунга, — медленно выговорит тот.

— Здорово вы всё придумали! — Филипп сплюнул окровавленный сгусток. — Мы и опомниться не успели, как легион перебили. Приказ, говоришь? Сколько дней жизни конунг мне даёт?

— Не ёрничай, кудрявый, — сказал галл, который его привёл. — Стой и слушай.

— Признаюсь, у меня нет вопросов, которые я хотел бы с тобой обсуждать, — ответил Калваг. — Половину уговора ты выполнил, но осталась пара моментов. Но я тут уже ни при чём, пусть Харольд с тобой разбирается.

— Ваш подставной Кастул передал мне подробные инструкции. Филоник ничего не понял, — Филипп облизнул кровь с разбитой губы. — Предупреждали Домициана, чтобы пользовался разными вередариями. Он не слушал…

— Поговорить с собой успеешь и в крепости, Македонец, — грубо произнёс Калваг. — В темнице времени всегда навалом.

— Всё настолько плохо? Но я же выполнил приказ Аттала. Меня попросили подрезать жилу легиону. Я сделал! А что станет с моими парнями?

Калваг ухмыльнулся и посмотрел на непроницаемые лица соратников.

— Это не твой легион, Македонец. Всех уцелевших отведем в Арелат на ристалища. Непокорных перебьём. Что за глупые вопросы? Будто первый год замужем.

С новенькой кирасы Филиппа сорвали знаки отличия легиона и передали Калвагу.

— Ты не заслуживаешь иметь при себе диски.

— Я — трибун римской армии! — гордо произнёс Филипп.

— Ты отребье и не достоин даже центурионской палки. Тебе просто повезло, что в гарнизоне никто не обращал внимания на ничтожество вроде тебя.

Македонец старался держаться с достоинством, но оскорбления Калвага порядком вывели его из себя. От бессилия он просто сжимал кулаки и прикидывал, в какой подворотне гарнизона Германика выследит Калвага.

— В этом и заключается мастерство шпиона, Кулак.

— Покажи Агаресу письма Харольда и Аттала. Где они?

— Все осталось в гарнизоне Хлора, — сердце Македонца упало.

— В крепости, которую осаждают?

— Да.

— Молись, чтобы римляне не добрались до твоих смет. Письма надо вернуть.

— Интересно как? Зачем они конунгу?

— Не твоё дело, Македонец. Значит, действуем, как и предполагали. Теперь это забота Агареса и его выводка. Ну и мерзавец же ты, Филипп. Нужно было всего-то сжечь письма, а ты всё оставил. Надеялся, что в случае чего сможешь помочь римлянам якобы перехваченными письмами? Ты кретин, которых поискать. Не знаю, как ты отвертишься от гнева конунга.

Филипп закрыл глаза. Он знал, что его связь с алеманнами в скором времени станет достоянием гласности. Ему не хотелось, чтобы первым об этом узнал Кустодиан. Осталось ещё вытерпеть поток брани от Аттала.