Виктор Улин "Тот самый снег. Я и он, она и я"

Продолжал жить, как жил.

Так вот, именно тогда, в последний год светлого существования сквозь мою жизнь и прошла Юля (А11).

(Отсекая вопросы, подчеркну сразу.

Я любил, люблю и буду любить свою жену, ее одну и больше никого.

Но я был нормальным мужчиной и до определенного момента не пропускал ни одной женщины в своей окрестности.

Таким я уродился; счастливый брак не имеет отношения к случайным связям на стороне. На том я стоял всю жизнь.

Ну, пожалуй, теперь можно начинать мемуар.)

Километрах в четырехстах от места моего обитания, полуторамиллионного областного центра, на трассе Р-914 в сторону Оренбурга лежит районный город, который я назову «Троеблёвском», поскольку ассоциируется он лишь с блёвом после неудачной ебли.

(Прочитав написанное, я подумал, что абстрактный читатель ужаснется моей ненормативной лексике.

Но что выросло, то выросло; если я всю жизнь провел в облаках нецензурной брани, то не вижу смысл под конец опускаться на землю плоскословия.

И если я считаю, что весь мир говно, все люди бляди, то ебал я в рот всех, кто пытается заставить говорить эвфемизмами.)

Не многонаселенный, он занимал большую площадь, поскольку состоял из одноэтажных домов с подсобными участками и расползся так широко, что для его полного уничтожения не хватило бы авиабомбы калибра ФАБ-5000. Лишь две улицы были частично застроены многоэтажками, некоторые из которых имели лифты. Как и везде по области, здесь имелся градообразующий фактор: молочный (или сахарный, или оба, теперь уж хер вспомню) завод, вокруг которого разросся этот дрянной городишко. Возможно, именно потому там, подчиняясь политике развития регионов, расположился филиал одной Московской пищевой академии. Ректором этого «учебного», мать его в рот еби дышлом, заведения стал бывший директор того самого завода – прирожденный начальник, разожравшийся ебздун, который был толще самого Генриха Геринга.

Сами заводы медленно гибли: уже начался спланированный развал России. Именно поэтому жирный пидор, развалив собственное предприятие, переориентировался на руководство заочной академией. Наличных денег в Троепёздинске почти не ходило. Поскольку 90% жителей еще оставались привязанными к заводам, им выдавалось нечто вроде заборных книжек (какими оперировали купцы ХIХ века), по которым можно было брать продукты в магазинах. Лимита хватало лишь на блевотину: скисший кефир и пельмени из бычьих яиц.

В филиале учились не только выползки из окрестных деревень, туда приезжали даже из моего города: получать «образование» в Троесрульске было выгодно. И официальная стоимость учебы и совокупная сумма взяток, в которые она обходилась, оказывались ниже, а ничтожный диплом не ничтожнее, чем в пиздалищном «ВЭГУ» – восточном экономико-гуманитарном университете, главном коммерческом лупанарии Уебилова. У «пищевиков» существовали два десятка специальностей, в большинстве учебных планов имелись элементы высшей математики. Все дисциплины преподавали москвичи, работавшие в головном отделении пиздосраной академии. Но по каким-то причинам – возможно, из-за их отсутствия в мударасном ебатории – математики из Москвы не приезжали. И Троепёрдинский филиал заключил договор с нашим университетом, чтобы два раза в год туда присылали кого-то из нас.

Мой друг Коля М., проректор по заочному и дистанционному обучению, предложил поехать мне, потому что там, во-первых, неплохо платили официально, а во-вторых – естественно, он не сказал прямо, но тонко намекнул – с большого потока математики можно привезти неплохие дополнительные деньги.

Я, разумеется, согласился.

По Колиной наводке я ездил в Троегейск трижды, и каждый раз привозил по 20—30 тысяч (прикиньте валидность такой суммы в конце девяностых!).

Стоит отметить сразу, что я не просто очень любил деньги, а жил по главному принципу российской жизни. Деньги, раздобытые незаконно: полученные в форме взяток, «наваренные» на валюте (которой я в лихие 90-е торговал среди сослуживцев по математическому факультету Уебиловского государственного университета имени 40-летия Великого Октября), да просто украденные из общественных сумм, на минуту попавших в мои руки – приносили мне радость ту же, чем вдесятеро большие, но заработанные честным пидарашеньем.

(Где немец купит, там русский спиздит, причем даже там, где пизженье по совокупности затрат разорительнее покупки». )

С этими высказываниями Никонова, откровенными и нелицеприятными, я была полностью согласна.

Сама я давно поняла, что честным трудом живут только дураки.

И хотя взяток мне никто не давал по причине отсутствия услуг, за которые их можно брать, я все равно использовала по максимуму свое служебное положение.

Например, в коммерческих сделках с покупателями и поставщиками всегда выговаривала «откат» наличными себе, минуя интересы комбината, который платил мне зарплату и премии.

«Но те «командировочные» деньги не принесли счастья.

Не помню, куда ушла первая порция.

На вторую мы купили жене модную по тем временам шубу из нутрии, которую носить оказалось невозможно, поскольку без подклада было холодно, а с подкладом она весила больше, чем Царь-колокол в Кремле.

А на третью – добавив репетиторством – я купил самую несчастливую из своих машин, которая сначала сломалась, а потом попала под арест.

Ну ладно, об этом разговор пойдет позже».

Прочитав несколько абзацев, я почувствовала неподдельный интерес.

Меня поразила непонятная классификация «А11», стоящая рядом с именем, которое, видимо, обозначало меня.

Но не это казалось главным.

Я и в самом деле ощутила погружение в прошлое.

Ясно и четко, хоть в несколько предложений, Никонов описал наш институт – Московскую заочную «академию», единственное учебное заведение региона, где девчонки вроде нас с Галькой могли получить внешне приличный диплом за относительно небольшие деньги. Ректор – бывший директор молочноконсервного завода по фамилии то ли Манцев, то ли Нанцев – был действительно неприлично толстым. Я не знала, кто такой Генрих Геринг, но сравнение понравилось своей абстрактностью. Как абстрактной, но приятной была непонятная аббревиатура «ФАБ-5000».

Отвлекшись ненадолго, я встала и заварила еще порцию кофе.

Совсем маленькую, в наперсток, и выпила ее одним глотком, не отходя от чайного столика.

Потом опять опустилась в чудесное кожаное кресло и рванулась навстречу воспоминаниям.

Которые, кажется, грели.

«Прежде всего, я очень любил командировки.

Этим существенно отличался от обычного мужчины, живущего в нормальной семье с нормальной, то есть обычной женой, которая его кормит и обстирывает – для такого командировка есть мУка, поскольку обо всем приходится заботиться самому. Моя вторая жена была создана для блеска в обществе, а не для шароёбства по дому, с ней я жил как военный человек в казарме, то есть на собственном обеспечении. Я ощущал готовность в любой момент уехать хоть на Северный полюс, лишь бы сбросить вериги хозяйства: не рыскать за продуктами, не готовить, не накрывать на стол, не подавать еду и не мыть посуду, не заботиться о том, чтобы в шкафу всегда имелось чистое белье и даже не убираться. Перевести дух от всего этого для меня было равнозначно тому, чтобы оказаться в раю. Поэтому в отличие от большинства коллег, старавшихся управиться быстро и скорее вернутся домой, я пытался взять все возможные часы по математике и жить целый месяц в ужасном общежитии автобазы, последний этаж которого арендовала пиздотная академия.

Меня не напрягал даже чудовищный график работы.

Я уже не помню, что происходило там по субботам и воскресеньям: кажется, в каждую сессию выпадало 1—2 свободных дня. Но типичной являлась ситуация, когда мои занятия начинались в 8 утра и с часовым перерывом продолжались до 10 вечера. Впрочем, вторая смена меня не напрягала. Ближе к шести часам стоило следить за состоянием начальства, через 5 минут после его отъезда сворачиваться, распускать студентов, а самому идти пить водку.

Набрасывая мысленно план этого мемуара, я не смог вспомнить, когда поехал в Троеёбск впервые: в 1998 году или в 1999.

Между тем разница существенна.

В 1998 у меня имелась машина – старая шестицилиндровая «БМВ-728», принесшая мне несколько маленьких радостей.

Задний диван зеленой «акулы» мог сравниться с хорошей кроватью советских времен. На нем стоило ебать каждый день новую пизду, хотя я ёб там только Зою (А6), причем всего один раз.

Но этот один останется в памяти до смертного часа и его стоит вспомнить, хотя он и не имеет отношения к теме мемуара, посвященного Юлии (А11).

С Зоей мы встречались редко, но регулярно с 1993 по 2004, трахались по-всякому у нее дома, а в начале века она научилась со мной кончать, даром, что мне было уже 40 лет, а ей – 52. Делала она это в позе наездницы – работала неторопливо и тщательно, а я, претерпевая боль в намертво защемленных местах, еще более тщательно удерживал ее за бедра, не давая соскользнуть, и поочередно хватал губами ее серовато-розовые соски.

После всего она растекалась по мне белым телом, быстро-быстро целовала мое лицо, повторяя два слова:

– Обалденно, Витька!..

– и в такие секунды мне самому хотелось жить.

Груди Зоины, небольшие и очень мягкие, я вспоминаю до сих пор.

Когда мы единственный раз за 10 лет решили поебаться на природе, она сидела у меня на коленях и я наслаждался ее телом до последней клеточки. Ее большой уютной задницей, ее желтоватыми бедрами и круглыми прохладными коленями и ее животом – в те годы уже достаточно пухлым, которым я тешил себя, словно третьей грудью, которая была втрое больше двух настоящих.

Кончая, я целовал Зоины губы, пахнущие табаком, а руками держал ее бюст.

Наслаждение от ощущения мягкого в моих пригоршнях до последнего момента, было столь острым, что я едва не потерял сознание.

И так получилось, что никогда в жизни я больше не только никого не ёб на заднем сиденье машины – ни этой, ни 8 последующих, бывших у меня – но и не кончал ни в одну женщину, держа ее за обе груди».

Оторвавшись от экрана, я посмотрела куда-то в пустоту, думая о новом знании.

Двадцать лет назад мне казалось, что я хорошо понимаю своего преподавателя и представляю образ его поведения.

Никонов ничего не рассказывал о своих женщинах, но я не сомневалась, что он имеет связь с десятками и десятками. Что овладевает ими при любых обстоятельствах в любой обстановке, а свою машину использует как кровать на колесах.

Но прочитанное сказало о другом.

Начав откровенный мемуар о временах нашего знакомства и невольно переключившись на что-то сопутствующее, он вспомнил не юных студенток, подставляющих тела за зачет, а женщину, которая была старше на 12 лет – что для взрослого мужчины, а не озабоченного подростка казалось фактом из ряда вон выходящим. Сама я, приближаясь к границе пятого десятка, знала, какие трудности могла испытывать в постели эта Зоя. И за скуповатыми, приправленными матом словами я ясно видела, как он старался доставить ей удовольствие без мысли о собственных ощущениях.

А описание наслаждения с осязанием молочных желез наполнило мое сердце жалостью к мужчине, недополучившему свое. Ведь мой первый муж, пользовавшийся моим телом, как заблагорассудится, терзал мою грудь, едва не отрывая соски, получал желаемое, и я не представляла себе, что он ограничил такой опыт единственным разом в жизни.

Виктор Викторович, изображая из себя неукротимого мачо, на самом деле был совсем не таким, каким виделся.

В абзацах, посвященных Зое «А6» сквозила привязанность, несмотря на матерные слова и откровенные детали.

Я снова склонилась к мемуару.

«А потом мы сидели уже одетые, Зоя опять курила, выпуская дым в щелку окна, закрытого от комаров, пробовала пальцами через джинсы мой еще не опавший хуй и говорила, какой я молодец и до какой степени хорошо ей ощущать, как из нее медленно вытекает моя сперма, влитая в огромном количестве.

Я трогал ее грудь, прохладную под тонкой футболкой, нежно сжимал любимые соски и мне было так хорошо, что я не могу этого описать.

И теперь уже не понимаю, почему в тот же момент не поехал дальше, не привез Зою к себе домой и не насладился с нею еще раз уже в человеческих условиях.

Ведь жена моя была в командировке, ее отъезд и позволил мне накопить для Зои целый литр «мужских гормонов», которые ей, разведенной и одинокой, так требовались».

Да, я была права в своем понимании.

К этой неизвестной Зое мой бывший преподаватель относился с нежностью, редкой для обычных мужчин.

Как с нежностью он относился и ко всем остальным женщинам – в частности, ко мне, одной из какого-то количества, явно не слишком большого.

«Впрочем, я ошибся, написав, что в этой «семьсот двадцать восьмой» обладал лишь Зоей и один раз.

В ней я не раз и не два, а, пожалуй, полгода еженедельно тискал груди Ирины (С3).

Они были очень белыми, упругими, и сосок, обращенный ко мне – левый, она всегда сидела справа – был почти вдвое больше правого.

Но увы, с этой Ириной у меня не дошло до серьезного, лишь один раз мне удалось стянуть с нее теплые колготки и увидеть, что живот ее не по возрасту мягок, а «дельта» коротко подстрижена.»

Теперь мне стало его жаль по-настоящему.

Видимо, мужская жизнь Виктора Викторовича Никонова сложилась до крайности неудачно, если он радовался даже такой мелочи, как разные соски Ирины (С3).

Я принялась читать дальше.

Каждое слово открывало мне что-то новое о человеке, которым я не слишком сильно интересовалась в те глупые годы.

«В 1999 я собирался продать счастливую машину, уже ставшую слишком дряхлой, да и вообще последний год ХХ века принес много несчастий.

Но все-таки кое-что, связанное с ебической «академией» пищевой промышленности выбивается из общего ряда.

В глубинах кладовки до сих лежат фотографии с тех сессий. Они подписаны датами, по которым можно восстановить время действия, но для их поиска, нужно перерыть кучу хлама, а мне этого не хочется. Не хочется хотя бы потому, что среди других я неизбежно увижу снимки самого себя, подростка и юноши, от которых потянет повеситься, поскольку я в очередной раз пойму, как счастливо начиналась моя жизнь и в какой жопе она заканчивается.

Впрочем, точный год начала описываемых событий, как мне кажется, не так уж и важен.

Просто я примерно прикинул детали, по-писательски любя определенный уровень достоверности в хронологии.

Из всего, что удалось вспомнить, делаю вывод, что моя первая поездка в Троепёздинск относится к 1998 году и пришлась она на конец мая, который выпал удивительно теплым.

98-й остался в памяти по-своему эпохальным еще и потому, что он оказался последним годом моей относительной молодости. Ведь тогда мне было всего 39 лет, я еще мог считаться поднимающимся вверх, а после сорока жизнь катится в пропасть.

Я точно помню, как с кем-то советовался, ехать ли в командировку на машине или воспользоваться автобусом. Умные люди сказали, что брать машину категорически нельзя: половину заработанных денег я потрачу на бензин и стоянку, а вторая половина уйдет на штрафы, поскольку менты в Троежопницке настолько злы, что в сравнении с ними наши Уебиловские – просто ангелы.

(Последнему я поверил.

Если милицию я всю жизнь просто не любил, то нынешняя пидарасня в погонах вызывает ненависть.)

И я поехал автобусом.