Виктор Улин "Тот самый снег. Я и он, она и я"

В тот год я был полон сил.

Да, в моей глубоко несчастливой жизни случались короткие моменты бездумного восторга. Когда рейсовый автобус въехал на центральную улицу Троемудска, где вдоль одной стороны стояли современные дома, обсаженные низенькими деревцами при первой новой зелени, а по другой тянулись частные постройки с неистовым цветом яблонь за дощатыми заборами, я почувствовал такое счастье, что был готов взлететь выше крыш.

Я вырвался из своего осто****евшего города, мне предстояли 4 недели свободы, в течение которых – согласно рассказам опытных людей – я плюс к деньгам мог выебать половину заочниц, находящихся во всех возрастах женской зрелости.

(Не за отметки, а по взаимному расположению, о чем я, пожалуй, напишу ниже.

Чувствую, что в моем мемуаре будет слишком много «ниженаписанного», отклоняющегося от непосредственной темы: истории моих отношений с Юлией, имеющей «тузовый» номер 11 в списке моих женщин.

Но я пишу не вымышленную, а свою собственную жизнь и не могу обойтись без некоторых деталей.)

Душа моя парила в эмпиреях сладостных предчувствий.

Ах, если бы хоть десятая часть из мечтаемого сбылась…

Но вернемся к истории Юли».

В жизни я прочитала очень мало книг, никогда не интересовалась литературой и ничего в ней не смыслила. Но стиль Никонова окутал неприторной изысканностью и каким-то почти фотографическим описанием реальности.

Именно реальности; мне казалось, будто я слышу голос этого человека, ощущаю неустойчивое состояние его души, которое вынуждало то шифровать звездочками чуть-чуть неприличные слова, то без стеснения употреблять явный мат.

Но больше всего поразило меня то, что замыслил мемуар, посвященный описанию наших с ним отношений.

Я как-то сразу поняла, что «Юля (А11)» – то есть я – была его одиннадцатой по счету женщиной. Но что говорили буквы?

«Итак, я ездил в Троеблядск трижды: два раза весной и один раз осенью.

Такие командировки требовали муторной перестановки занятий в университете, стыковки чужих часов и разных форм благодарности тем, кто меня заменял, но они того стоили. Я ездил бы троесрать еще и еще, если бы в последний приезд не погорел совершенно глупо.

Наверное, об этом тоже стоит написать подробнее, хотя к Юле (А11) инцидент отношения не имеет.

Но отступление лучше нарисует образ автора: сорокалетнего мудака, теряющего чувство реальности на пустом месте.

По одной из специальностей набралось человек 60. Читал я лекции всему потоку, но на экзамен огромную группу распределили между мной и какой-то дурой из местного техникума. Мне, идиоту, следовало подождать до выдачи ведомостей, но студентки надавили, тряся сиськами и письками…»

Я невольно улыбнулась, вспомнив, что двадцать лет назад Никоновский лексикон был иным.

Видимо, за минувшие годы он сильно озлел.

«…Развернув общий список, поблядушки поделили его линейкой пополам и убедили, что выше определенной буквы (кажется, до «К») они будут сдавать мне, а ниже – той старой суке.

Я пишу «суке», поскольку только пизда уровня недоёбанной училки средних классов – выебал бы ее в ж***у кактусом, и до сих пор желаю всех болезней и этой ****и, и ее детям и родителям – могла возмутиться, увидев, что студентка из «ее» списка имеет проставленный мною результат.

Благодаря массовости такса была смехотворной: за любой зачет, за любую оценку мне платили всего 100 рублей.

Не думаю, что местная оторва была чиста, как моча невинной девы, в системе высшего образования дураки умерли вместе с Брежневым, но она подняла вопрос, я зачеркнул своей рукой отметку в зачетке и вернул студентке ее сотню.

Но сама ситуация оказалась приговором, в очередной раз утверждающим, что преподаватель никогда не должен поддаваться давлению студенческой сволочи.

Именно сволочи, потому что в общей массе студенты суть редкостные негодяи.

Пока нужно, они готовы встать перед тобой раком. Но потом с той же легкостью выболтают кому угодно условия и расценки. И если ректорат попросит всерьез, не моргнув глазом любая безмозглая проблядь подпишет письмо, что за тройку по математике я склонял ее к сожительству на крыше.

(Как случилось со мной позже в елдотной «УГАЭС» – Уебиловской академии экономики и сервиса, где существовал особый проректор по борьбе с преподавателями – косорылая срань, уволенная из ментовки за пьянство.)

Правда, в Троессотской «академии» по поводу буквы «К» большого шума не было.

Не было вообще никакого шума.

Просто в четвертый раз меня туда не пригласили.

Но об этом сейчас не стоит больше писать, тратя время и силы.

Как вы, наверное, угадали, Юля была моей студенткой.

Прежде, чем рассказывать о ней, скажу: общепринятое мнение насчет того, что любой преподаватель готов на натуральную плату за экзамен – миф, не имеющий основ.

Мой педагогический стаж составляет почти 30 лет. За это время на приемных комиссиях и семестровых сессиях я заработал сотни тысяч, если не миллионы рублей. Но ни с одной студентки я не брал телом.

В конце концов деньги – это бумажки; неимущим я всегда ставил оценки просто так. Более того, современные студенты готовы заплатить любые суммы, чтобы избавиться от не интересующего их предмета.

Однажды в университете после первой лекции по матанализу на физическом факультете несколько студентов отошли к окну и о чем-то тихо переговаривались. Потом от группы отделился самый смелый, приблизился ко мне и спросил:

– Виктор Викторович, сколько вам надо заплатить, чтобы получить все зачеты и экзамены по вашему предмету и о нем забыть?

Я не возмутился: читать лекции ебдолам, которым они не интересны, мне давно остоп***дело. И даже не удивился, зная современные нравы. Спокойно объяснил ходоку, что курс длится 3 семестра, в каждую сессию печатаются новые ведомости и сама зачетная книжка заполняется постепенно. Что я, конечно, могу озвучить сумму и взять ее с гарантией на все отметки вперед, но это опасно для них, поскольку 3 семестра составляют полтора года и за это время на меня может упасть кирпич. Поэтому, не отказываясь от денег, я предложил возвращаться к вопросу по мере необходимости.

На том порешили, студенты платили мне каждые полгода, не сдавая экзаменов; сейчас многие из них, вероятно, достигли высот карьер, для которых математический анализ не требовался.

Я перестал страдать пиздотенью «педагогической морали» в момент, когда стал доцентом ВАК, то есть получил московский аттестат, подтверждающие звание. В советские времена оно гарантировало пожизненную – до пенсии – зарплату в 320 рублей при среднем инженерском окладе 120. На таких условиях я бы работал честно-благородно, принимал в дар лишь цветы и даже конфеты распечатывал бы для угощения. Но времена изменились, доцентская зарплата превратилась в пшик, и виноваты в том были родители моих студентов и родители их родителей, которые исправно голосовали за политиков, лишивших меня привилегий, которые я заработал за восемнадцать лет учебы.

Поэтому совесть меня не мучила, я брал и брал и собирался брать дальше.

И делал так до тех пор, пока работал в системе.

Но еще раз хочу повторить, что брал я лишь с не желающих учиться. И не вымогал у тех, с которых было нечего взять.

Положив руку на сердце, могу сказать, что за всю жизнь я никому не сделал зла: студенты, обогащавшие меня, оставались счастливы решением проблем, прекрасно понимая, что они ничего не знают, а я не Франциск Ассизский, чтобы безответно плодить добро на пустом месте».

Я посмотрела в завешенное снегом окно.

Мой преподаватель писал о себе вещи, которые обычные люди тщательно скрывают от всех, прячась под маской добропорядочности.

Однако я его понимала.

Несомненно, Виктор Никонов был донельзя циничен, но он имел право быть циником, равно как и облагать данью лентяев, которые не заслужили оценок. Ведь для меня даже учеба в ничтожной шарашке Манцева-Нанцева составляла проблему, а он без всякой помощи выучился в каком-то столичном университете, потом учился в аспирантуре и защищал диссертацию.

Слово «диссертация» сейчас вызывало лишь мысль о деньгах; точнее – о том, на докторскую их хватит, или только на кандидатскую. А во времена Никоновской молодости все было по-честному, всерьез и надолго.

Окажись на его месте двадцать лет назад, я брала бы с нас, идиотов и бездельников, не по сто рублей, а по тысяче, и не за оценку, а за каждый балл.

«Деньги это деньги. Их платит тот, у кого они есть.

Но принуждать студентку к половому акту я всегда считал делом бесчестным и недопустимым.

Почему она должна была терпеть контакт со мной даже в том случае, если я ей физически противен, если ей не нравится мой запах, если, в конце концов, ей велик мой фуй?

Правда, в Троеговнинске одна студентка – всего одна! – фактически предложила себя за оценку. Я отказался и озвучил ей стандартные 100 рублей. Деньги она отдала без эмоций, а я почувствовал правильность поступка.

Хотя на самом деле в том конкретном случае я более заботился о себе, нежели о ней. По одному виду этой ***ди можно было понять, что для нее раздвинуть ноги проще, чем умыться, а ее трусы можно использовать в качестве лабораторного материала на практике по венерическим болезням.

Правда, уже сейчас я испытал досаду от того, что ее не выебал.

Но потом прикинул здраво и понял, что нынешнее число пёзд, в которых побывал мой хуй – 33 – эпохально и показательно, а с нею стало бы 34 и весь шарм «Христова номера» пропал именно впизду».

Очередной факт из биографии Никонова огорчил в очередной раз.

Число «33» – в среднем по одной новой женщине за один год активной жизни – казалось ничтожно малым для такого умного, колоритного, харизматического человека, каким был доцент Виктор Викторович Никонов.

Сама я гульливой не была, но мужчин понимала.

Во всяком случае, я думала, что даже цифра «330» осталась бы недостаточной для количества женщин, которых он осчастливил своей близостью.

Именно осчастливил, под этим утверждением я могла подписаться, опираясь на свой опыт.

Мне стало еще интереснее узнать, каким образом он напишет обо мне, совпадет ли его отношение к моей персоне с тем, какое осталось во мне к его личности – оставалось все это время, сколь ни пыталась я забыть и задвинуть.

Но не менее интересно было читать о нем, о его привычках и восприятии мира.

«Я отклоняюсь от темы, которой хотел придерживаться, начав писать этот материал.

Я делюсь памятью с самим собой, а не рисую ёбово ради ёбова.

Но все-таки, пиша для себя и для горстки друзей, таких же несчастливых ебарей, получающих удовольствие не от ебли, а от ее описания, я не исключаю, что он когда-нибудь попадет в руки какого-то постороннего ебздола, не знающего ничего и видящего все иначе.

Меня могут считать этаким неуёбным ебилой, шагающим по жизни от пизды к пизде.

Так вот это не так.

Вижу смысл в следующем признании.

Даже на закате жизни я остался сексуально чист перед своими студентками».

Я вздохнула.

Под последним утверждением я была готова подписаться дважды, трижды, десять раз.

И одновременно я улыбнулась, взглянув на монитор и перечитав несколько абзацев.

Нецензурный лексикон Никонова был столь виртуозен, что матерные слова не казались матом, а звучали возвышенно.

«Вообще, если не считать Юли, у меня были отношения лишь с одной из своих студенток – с Ириной (С3), об обжималках с которой на заднем диване «БМВ» я уже написал.

Но она не идет в счет – и не потому, что за все эти встречи мне не удалось достичь ничего. Просто даже то, что можно назвать «бывшим между нами», было после того, как эта Ирина перестала быть моей студенткой…

Но пора-таки вернуться к временам Московской «Академиипищевой промышленности», в рот ей дышло сунуть и провернуть.»

Кажется, вот-вот мне предстояло прочитать то, что предрекала толстая Галька.

«В этом пиздохуйском заведении, презираемом и студентами, и преподавателями, и жабоподобным «ректором», реально экзаменов не сдавал никто, поскольку никто не учился и к ним не готовился.

В первый свой троеёлдинский день я понял, что стою у края колодца с золотым дном и надо лишь засучить рукава, чтобы начерпать оттуда побольше.

Не будучи зверем, я установил порядок, согласно которому студенты, участвующие в семинарах – то есть решающие задачи у доски – получали пятерки «автоматом». Внешне это казалось индульгенцией, но таковой не являлось. Ведь если на потоке насчитывалось 6 групп по 25 человек, а практических занятий назначалось всего 4 на всех, то ясно, сколь малым был шанс получить «автомат» даже желающим. Хотя и особо желающих не находилось, обычно я для вида вызывал кого-нибудь на подиум, а задачу решал сам и не только объяснял решение, но даже его диктовал.

Пидорическая академия возникла за несколько лет до моего приезда, система получения оценок успела устояться, мне не приходилось придумывать нового, оставалось лишь вписаться в традиции. И я, конечно, вписался стопроцентно.

Вопрос об оценках для всей группы решался старостой: так было заведено потому, что отдать деньги и получить оценку каждому студенту по отдельности не представляло физической возможности. Как я уже упомянул, преподавателей разместили в страшном общежитии, стоявшем через дорогу от учебного корпуса. Все три раза мне удавалось жить одному, как делали все коллеги-мужчины.

(Женщины же, наоборот, почему-то стремились селиться парами.)

Повторю еще раз, что укладывать кого-то в постель за оценку я не намеревался.

Но знал, что основную массу студенток заочной формы обучения составляют женщины замужние или разведенные – то есть познавшие радость секса и знающие, что хуёв, как и пёзд, много не бывает. Поэтому рассчитывал на желание иногородних, чьи мужья и дети остались далеко, зайти в гости, выпить и попердолиться со мной чисто для удовольствия.