Виктор Улин "Тот самый снег. Я и он, она и я"

Практика показала, что несчастливый ход мой жизни оказался несчастливым и тут – ни в одну из трех сессий просто так поебстись ко мне не пришла ни одна пизда.

Мои вечера в общежитии были всецело посвящены пьянству: то в одиночку, то с другими преподавателями.

Но меня опять повело в сторону, я ведь рассказываю о том, как делал неблагородные деньги.

Процесс отличался отработанностью этапов.

Итак, все начиналось со старосты.

Дня за два до экзамена староста подходила к преподавателю. Именно подходилА, поскольку парней в пищевой отрасли училось мало, а среди старост их вовсе не встречалось, эти должности занимали женщины, причем самые прожженные из всех.

(В хуесранской академии я знал только одного старосту-парня.

Его звали Альфред, именно он порсветил меня о системе, принятой в Троепиздулинске.

Познакомившись, кажется, в первый день моего первого приезда, мы поняли взаимные устремления с полуслова, прониклись взаимной симпатией и общались все три сессии.)

Первым выяснялся вопрос о таксе. Обычно это происходило в укромном уголке прилегающей территории: филиал мусорной академии занял здание детского сада, когда-то принадлежавшее сахарному заводу – оставил себе даже расписные табуретки – и вокруг сохранились клумбы и посадки. Камер наблюдения тогда не существовало, за кустами можно было не только договариваться о нехорошем, но даже ебстись.

Договоренность достигалась мгновенно, поскольку даже в конце прошлого века 100 рублей за китайскую грамоту математики были мизерной суммой.

Как только деканат раздавал экзаменационные ведомости, староста являлась ко мне уже в общежитие, со стопкой зачеток и пачкой сотенных купюр. Мы запирались в комнате, я садился за стол и расправлялся быстро; процесс замедлялся лишь тем, что староста, подавая зачетки, сверялась со списком пожеланий, поскольку мы имитировали объективность и избегали одинаковых «пятерок». Хотя, будь моя воля, я поставил бы всем «шестерки», поскольку знания математики никого не волновали, как не стоил ничего и ожидаемый ими «диплом государственного образца». Но в целом процедура редко занимала больше пятнадцати минут – в официально назначенные часы мне оставалось лишь делать вид, будто я сижу и жду студентов. Ожидание в пустой аудитории при пустом коридоре выглядело подозрительным; я переносил экзамен в иное место, нежели указывало расписание, и был готов соврать девицам из учебной части, что там оказалось занято – но за все три сессии, за добрые полсотни экзаменов и зачетов, проверять меня никто не пришел.

Ясное дело, что шпионские игры с целью преступного обогащения в мелких размерах были недостойны сорокалетнего мужчины, выпускника Ленинградского университета, кандидата физико-математических наук и доцента. Но право стыдиться за них, повторю еще раз, я отдаю тем московским негодяям, которые развалили систему высшего образования и обесценили мои заслуги.

Сама староста, конечно, получала оценку бесплатно, просто за труды.

(Хотя с одной из них мы почти поебались.

Не за оценку, а из взаимного расположения, о чем – если не забуду – я напишу в соответствующем месте.)

Надо отметить, что деловая староста и коррумпированный преподаватель принадлежали одному и тому же кругу людей, даром, что формально их разделял экзаменационный стол. И поэтому по решении проблемы, когда баррикада падала, наступало время чисто человеческих отношений, основанных на взаимопонимании и взаимной приязни.

В старосте уже получалось увидеть приятную женщину, а не просто ходячую сумку со взятками.

По крайней мере, так бывало со мной.

Первый мой приезд в Троеклиторск пришелся на пору, когда природа бушевала, когда все кричало о жизни и ебне и само небо травило душу несбыточностью простых желаний.

В том мае я тесно общался со старостой Натальей (1D7).»

Все-таки, несмотря на дальнейшие перемены жизни, эпоха заочной учебы впечаталась в память крепко.

Я сразу вспомнила Наташу, которую Никонов, в отличие от предыдущих женщин, обозначил целыми тремя знаками: буквой и парой цифр.

Она была страшной, как черт, матерью-одиночкой лет тридцати и училась на курс старше. Работала «1D7» на почте в том же городе, а жила во дворе института.

Точнее, детский сад, оккупированный «академией сала и жира», находился во дворе ее девятиэтажки. Я хорошо запомнила тот дом, поскольку под одним из балконов первого этажа там был оборудован проволочный вольер, где держали собак.

Наташа, одна из самых пронырливых старост, ходила в короткой юбке, беззастенчиво сияя ногами, кроме которых не имела ничего приятного. Грудь ее была немаленькой, но отвисшей, а лицо отталкивало грубыми чертами. Не знаю, почему, но Виктор Викторович общался с нею в коридорах академии, как со старой подругой, или даже бывшей любовницей.

Я опять взбежала вверх по тексту и сравнила буквенные индексы. Ирина относилась к классу «С», а Наталья к «D». Возможно, эта буква обозначала у него закадычных подруг – в отличие от моей, то есть Юлиной «А».

Ведь я все-таки была его любовницей. Если, конечно, такое слово подходило к нашим отношениям.

Но почему он назвал меня чужим именем? В этом, вероятно, еще предстояло разобраться.

И что обозначали другие буквы?

Я подумала, что пытаюсь раскусить классификацию математика, очевидно важную для его воспоминаний.

Сделав паузу, я опять отвернулась к окну.

Текст дышал цинизмом и в то же время он был столь хорош, что его хотелось читать медленно, растягивая удовольствие.

«С Юлей я познакомился во вторую Троесрандельскую эпопею.

Я уже написал, что специальностей было много, лекции шли по нескольким разным потокам, а в каждом из них, даже в каждой группе имелись обособленном внутренние компании.

В Юлином выделялась кучка «хлебников» – работников хлебокомбината из города Захуяк-Тамак, другого райцентра нашей необъятной области.

Хлебницами были моя Юля, еще одна Юля, Гуля – татарка Гульнара – и Света, староста всей группы.

Они дружили, вчетвером снимали одну и ту же комнату в двухкомнатной квартире 12-этажного дома у полупарализованной бабки, жившей за счет студентов.

Пятой из компании была Татьяна (D11), жившая в частном секторе у тетки».

Прочитав эти слова, я, кажется, кое в чем разобралась.

Имена он сохранил подлинными все за исключением моего и Галькиного. Видимо, не хотел раскрывать меня всему миру, а ее переобозначил для сохранения одинаковости.

Сравнив себя с Зоей «А6», я догадалась, что к классу «А» он отнес женщин, которых имел. Но ни вторую «Юлю» – то есть толстенькую Галю – ни Гульку, ни старосту Светку, готовую вспрыгнуть на любого мужика, он не только не имел, но не проявлял к ним мужского внимания.

Лифчик «D11» имел чашечки «D», я – «А11» – тогда носила именно «А»; можно было подумать, что Никоновские классы соответствуют размерам. Ирину «С3» я не видела, но староста Наташа до «D» не дотягивала. Видимо, все-таки он систематизировал своих женщин не по лифчикам. Подумав о том, я вспомнила, как Танька уже много позже рассказывала, что Никонов щупал ее, один раз и одетую. Сопоставив буквы, я догадалась, что «1D7» он тоже исследовал вскользь, несмотря на единицу перед буквой. А вот Ирина с разными сосками перед ним раздевалась, смысл «С» тоже стал ясен.

Разгадывать ребусы я любила еще школьницей.

Сейчас невольно улыбнулась, довольная собой: раскрытие математической системы для коммерческого директора-хлебопека было серьезной победой.

Но в то же время, прочитав о женщинах из нашей академии, краешком прошедших через него, я ощутила запоздавший на двадцать лет укол ревности.

Ведь эта Наташа существовала в его жизни параллельно со мной.

«Незадолго до экзамена староста «хлебниц» отвела меня в сторону.

После короткого разговора она позвала меня пообедать – не с целой группой, а с компанией самых близких подружек.

(В столовой, находившейся около говнопомоечной академии, кормили дристотиной, и питался я в основном водкой.

Вероятно, по мне это было видно, добрая женщина меня пожалела.

По крайней мере, так мне подумалось.)

Разумеется, я согласился; поесть в компании я любил не меньше, чем выпить.

Не дожидаясь намека, я тут же добавил что девушки, меня накормившие, получат отметки просто так».

Я вспомнила, как все было. Вспомнила так, будто не прошло двадцати лет.

На самом деле Светка не просто пожалела Никонова, а он страшно нравился ей как мужчина, которого хотелось заполучить в свою компанию. И, видимо, звезды сложились так, что заполучила она его для нас с первой попытки.

Высокого роста, хоть и слегка сутулый и неспортивный, Виктор Викторович всегда носил костюм и белую рубашку с галстуком, был коротко стрижен и гладко выбрит. Из разговоров мы узнали, что помимо математического университета он имеет второе образование – какой-то институт литературы в Москве. Что он лет десять служил внештатным корреспондентом при вечерней газете своего города. Кроме прочего, вернувшись из Ленинграда кандидатом математических наук, он заработал ученое звание «доцента». И это, как я осознала теперь, было лишь малой малостью того, что он представлял из себя.

Но уже тогда я понимала, что Виктор Викторович – не просто очень интересный, а самый интересный человек из всех, кого я знаю; о существовании таких людей я не подозревала в доинститутской жизни. Казалось, что это он, единственным из всех преподов, был москвичом. Он мог говорить на любую тему, а по вечерам пел так, что даже не зная слов, мы подтягивали и хор звучал стройно. Странным казалось то, что в разговоре он картавил, объясняя это «полудворянским» происхождением, а пел чисто. Голос его был так приятен, что мы часто просили исполнить какой-нибудь романс самостоятельно. Он вставал из-за стола, выпивал рюмку водки и, раскинув руки, как Шаляпин, заводил нечто такое, от чего у меня бежали мурашки по позвоночнику…

Впрочем, я запуталась в воспоминаниях: Никонов всерьез вошел в нашу компанию на второй сессии; во время первой он приходил лишь пару раз. Просто он был так хорош, что казалось, будто весь первый курс я провела с ним.

Хотя не понимала до конца, что в нем притягивает так сильно.

В те времена он мне просто нравился. Теперь я понимала, что стоило пойти учиться в ту помоечную академию лишь для того, чтобы встретить на своем пути столь замечательного человека.

Именно замечательного, слово я могла произнести не лукавя.

Не имев проблем с математикой, я не интересовалась закулисными делами Никонова в отношении других студентов, и особенно – студенток. Прочитав откровенную исповедь я не ужаснулась, не стала относиться к нему хуже. Я поняла его, я приняла условия, в которые поставила его жизнь, вынудив заниматься неблагородным делом.

Я знала также, что Виктор Викторович, мягко говоря, нецеломудрен, хотя, как поняла сейчас, сильно преувеличивала его амурные успехи. Но слова о Зое из класса «А» под номером 9, свидетельствовали о том, что к женщинам он относился всерьез.

И еще я до сих пор помнила, как он разговаривал со своей женой.

В те годы средства связи находились в состоянии махрового тюльпана: состояние их было ярким, странным и раздрызганным. Еще использовались пейджеры, кое-кто ходил с транковыми телефонами – увесистыми, как кирпичи и такими же бесполезными. У самых продвинутых появились настоящие мобильные: имелись системы, не использующие СИМ-карт, а привязанные к городским номерам. Я помню это хорошо, потому что в нашей группе был толковый парень, чистой воды технарь, которого невесть каким ветром занесло в «жиро-сальную» шарагу. Повернутый на связи, он не только был осведомлен о происходящем, но делился своими знаниями с окружающими, и мне бывало интересно послушать.

Сотовая связь уже существовала, но роуминга еще не имелось, поэтому преподаватели оккупировали учебную часть и звонили домой по обычному телефону. Один раз я случайно услышала разговор Никонова – нескольких его фраз хватило, чтобы понять, что жену он любит единственную из всех женщин. А внимание к остальным лишь подчеркивало его личность; мужчина, не интересующийся женщинами, всегда казался мне ошибкой природы.

И в школе и в семье меня пытались воспитывать на несуществующих идеалах.

Истинно хороший человек должен был быть белым: кристально честным, верным, непорочным и так далее. Отклонение от любого из требований делало его черным.

А вот Виктор Викторович Никонов казался не белым, не черным, а многоцветным.

«Юле было лет 25, она имела мужа и ребенка.»

Меня не тронула досада от того, что он увеличил мой реальный возраст на два года.

Ведь в самом деле тогда я, замученная жизнью: конвейером на хлебокомбинате, и этой учебой, и семьей, которая с первым мужем несла мало радости – наверняка выглядела старше, чем была.

Как сейчас, проживая совсем иную жизнь, казалась моложе.

«При среднем росте она имела достаточно стройное сложение.

У нее были ярко-зеленые злые глаза, а NAC вызывал сочувствие.

Конечно, его я увидел позже. Но имея привычку при знакомстве с новой женщиной первым делом рассматривать ее грудь, я сразу отметил, что состояние Юлиного бюста характерно для 20—30 летней кормившей женщины, когда система связок Купера разрушена, а жировое окружение, составляющее объем молочной железы, еще не наросло».

Относительно моих глаз преподаватель был стопроцентно прав; в те времена они казались злыми. Это теперь, став самодостаточной и уверенной, я помягчела даже в зелени взгляда.

Я не знала аббревиатуры «NAC», не имела понятия, кто такой Купер и что он связывает – равно как и то, откуда математик знает тонкости о женской груди – но отметила, что Юлин бюст Никонов описал с большой долей снисхождения. На самом деле мои груди тогда казались жалкими мешочками, к которым никогда не вернутся ни упругость, ни размер. Это меня удручало, поскольку я все-таки была молодой и хотела абстрактно нравиться. И я тихо завидовала дуре Таньке, которая, несмотря на двоих детей, в лифчике носила мячи.

Вспомнив те времена, я потрогала свою грудь, спрятанную темно-серым графитовым костюмом английского производства.

Теперь мой бюстгальтер сравнился с Танькиной классификацией: имел чашечки «D». Насчет непонятного «жирового окружения», которое «наросло», Виктор Викторович оказался прав.

Другое дело, что сейчас тяжелая грудь мешала жить, зимой мне становилось тесно в толстой одежде, а летом под ней потело. Этот бюст как нельзя лучше пригодился бы мне в двадцать пять лет или в тридцать, а в сорок три же он напрягал. Как напрягало все, пришедшее по жизни не в срок.

Хотя главное все-таки пришло вовремя.

Я посмотрела на запертую дверь кабинета. Конечно, никто снаружи не мог увидеть моих жестов, догадаться о моем занятии. Да и вообще меня не беспокоили; отключенный секретаршей, внутренний телефон молчал, а звонить мне на сотовый могли только директор, два его заместителя моего уровня и клиенты, которые не могли решить вопросы с моими подчиненными, начальниками отделов сбыта и снабжения. Видимо, сегодня все решалось, мне никто не звонил.

Подумав о возможности уединиться, я вдруг сообразила, что «отлучка» по проблеме сахара шита белыми нитками, поскольку моя красная машина стояла на комбинатской парковке, говоря всем, что я на месте. Но я тут же поняла, что падающий снег успел набросить на нее белое покрывало, скрыть цвет и даже очертания.

Можно было читать дальше, думать и вспоминать.

«Впрочем, Юлина грудь меня не заинтересовала, изучил я ее позже.

Действительно потрясающим элементом ее тела были ноги.

Причем, как ни смешно, их я впервые оценил не в натуре, а на фотографии.

На простой карточке «альбомного» формата размером 9х12 или около того.