– А ты вообще что нынче такой умандошенный? – спросил Куценко. – Трахался, что ли?
– И еще как. Попринимай-ка весь день экзамен в паре с Ильиным и я на тебя посмотрю.
– Да, желтолицый полупидор кого угодно доконает.
– Последний год я перед ними прогибаюсь, – сказал он.
– Перед кем – «перед ними»? – уточнил Куценко. – Конкретно? Все мы перед кем-то прогибаемся и сами кого-то прогибаем. Главное, чтобы вторых было больше, чем первых. И чтобы первые не забывали про вазелин.
– Перед завкафедрой, через него перед деканом и кто там еще укажет, какой рукой мне держать пипирку при писяньи.
– Крепко сказано!
– Я серьезно, Федя. Получу доцентский аттестат и пошлю всех нафиг. Буду пьянствовать и срывать лекции получше Петровича, и никто мне ничего не сделает. А со званием «доцента ВАК» смогу уйти куда угодно. Хоть в академию управления при губернаторе области, математика есть и там.
– Завидую твоим планам, – сказал Куценко, затормозив перед светофором и глядя на стрелку, которая должна была вот-вот стать зеленой. – И желаю им сбыться на двести процентов. Но я не о том. Ты Гагатьку потрахал или нет?
– Нет, – честно ответил Панин, поскольку тема была фундаментальной. – Только сиськи потрогал. Она девственница.
– Сегодня девственница, завтра недевственница, – возразил Шаляпин прежде, чем повернуть направо. – Лучше скажи, как у нее сиськи? Имеет смысл вообще?
– Шаляпин, тебе что, сисек мало? Ты вроде и сейчас едешь не дрова пилить.
– Сисек много не бывает.
Панин не ответил.
Сейчас он не понимал, зачем потащил Веру Сергеевну на лестницу, замышлять что-то относительно нее было верхом неразумности.
Да и вообще было стыдно, что сегодня он вел себя, как какой-то ухарь-купец.
Однозначно, это было не его стилем.
– Ты видел, как работает типографская гильотина? – без всякой связи спросил Куценко, переключив передачу, поскольку теперь дорога шла в гору.
– Нет, откуда. А ты видел?
– Видел. В позапрошлом году, когда наша кафедра работала по приемке. Ходил в РИЗО, надо было приготовить листочки с тестами. Их печатали на А1, потом резали.
– На гильотине?
– Ну да, не ножницами же. Кладут целую стопку, выравнивают, потом нажимают две кнопки по краям стола, нож опускается – раз и пополам.
– А почему две и по краям?
– Чтобы рука не попала под нож. А так обе заняты, иначе не сработает.
– Здорово, – сказал Панин.
– Не то слово. Шайтан-машина.
– А что ты ее вспомнил сейчас?
– Да хер его знает. Подумал, что руки-ноги заняты, но если попадет пятая конечность – ахнуть не успеешь, как Гагатька навек останется девственницей.
– Далась тебе эта Гагатька, – он вздохнул. – Или для полноты списка?
– Не знаю, – Куценко беззаботно повел могучими плечами. – Такой уж я.
– Да уж, такой.
– Слушай, Дмитрий Викентьич, что я тебя хотел спросить. Ты ведь вступительные задания нынче составлял?
– Не я один, – ответил Панин. – Но материалы есть. Все, по всем специальностям. А что?
– На заочку для экономистов тесты у тебя есть?
– Есть, конечно. Я и составлял, кстати, изощрялся, как мог, чтобы у этих дураков мозги заплелись в морской узел. А ты что – на заочку остаешься?
– А ты нет?
– Нет. Отстреляем дневное и ухожу в отпуск. Всех денег не заработаешь, сил больше нет. Я ведь вместо Петровича дочитывал матанализ на втором курсе. Он, как всегда, взял, через две недели запил, спихнул на нас. Первые два семестра тащил Башмаков, вторые два пришлось мне. А там представляешь что? Кратные и криволинейные интегралы, векторный анализ, ряды Фурье – его в гробину мать… И не физики – математики, им все надо доказывать, вплоть до теоремы о неявной функции…
– Ну и порядки на вашей кафедре! – Куценко покачал головой.
– Наши порядки – не то слово. Когда я смотрю, что у Спивака и что у нас – кажется, что работаем в разных ВУЗах. У меня своей нагрузки на физфаке выше крыши, вся аудиторная. Плюс к ней еще четыре часа в неделю на матфаке, основной курс. Я читал, Петрович получал зарплату. В общем, устал до смерти. Собирался куда-нибудь поехать, в Турцию или на Кипр – но ты мне пустил ежа под череп. Может, не поеду, не буду тратиться.
– А я буду работать до упора. В свете грядущих событий хочу поменять колеса, себе возьму покруче, «Матизку» отдам жене. И сам понимаешь, в этом деле заочка – золотая жила. Ты же знаешь, кто там будет поступать?
– Знаю, бывал. Убогие, которых даже на паперти запиннают.
– Верно. Таких половина. А вторая половина – богатая шантрапа, которая пролетела не дневное, не успела, опоздала, слишком поздно передумала. Эти за ценой не постоят.
– И это верно. Я тебя понял, Федор Иваныч, – сказал Панин. – Тесты у меня дома на компе. Могу переслать через облако, можем сейчас заехать, скину тебе на флешку. У тебя есть с собой?
– Флешка и презер всегда со мной. Это две вещи, без которых не проживешь. Сколько я буду тебе должен?
– За что? – не понял он.
– За тесты для менеджеров.
– Ты сдурел, Шаляпин, – Панин покачал головой. – Я буду брать со своего товарища! За кого ты меня принимаешь?
– За разумного человека, живущего в мире рыночной экономики.
– Я живу в этом мире, но одно дело спустить шкуру с богатых родителей, которые хотят спасти дебила сына от армии. А другое – наживаться за счет такого же собрата по несчастью.
– На этот счет есть разные мнения, – возразил Куценко. – В прошлом году на приемке были дифуры, помнишь?
– Помню. Вера Сергеевна вилась около меня, ей нужно было протащить куда-то дочку материной подруги, она никак не могла выйти с ними на контакт.
– А я вышел. И за тесты для юрфака Вова Блядин взял с меня сто евро.
Фамилию доцента Владимира Анатольевича Ляндина неприлично переиначили еще в студенческие времена.
Тому были причины.
– Да уж, – Панин вздохнул. – Всегда знал, что дифуры – кафедра говённая, Ильин ее лицо, но не думал, что Блядин до такой степени бляден и жаден.
– Да ерунда, Димка, – Куценко отмахнулся рукой, свободной от руля. – Между нами, девочками, я с той сотни три тысячи поднял.
Помолчав, доцент аккуратно обогнал троллейбус, занявший половину дороги.
– Или даже больше, не помню. В общем, все люди и каждый хочет любить, и солдат и матрос. Так что…
– Федя, про деньги не будем, – отрезал Панин. – Сейчас я тебе помог, завтра ты мне. Так и живем.
– Хорошо, Дима. Решили, сейчас едем к тебе и я твой должник.
– Да ладно тебе, Федя! «Должник – не должник».
– Нет, Дима, я не такой. Ты помнишь еще один анекдот?
– Какой?
– Про то, как отправили пацана в первый раз в первый класс.
– Не помню, Шаляпин, освежи.
– В общем, он ушел в школу. Родители и всякие там бабки-дедки решили устроить торжество. Накрыли стол, поставили торт, сидят, ждут. И вот открывается дверь, заходит первоклассник и говорит…
Перебивая, в кармане Куценкинской рубашки зазвонил телефон.
– Да, – сказал доцент, выловив его и поднеся к уху, немного помолчал, слушая невнятный бубнеж. – Понял, все понял… Все понял, все… Слушай меня… Пусть ничего не делает. Ничего вообще. Сейчас не могу, перезвоню через два часа.
– Кто там? – машинально спросил Панин. – Гагатька?
– Мудакито, – Куценко снисходительно поморщился. – Девчонка, которую репетировал, сегодня получила тройбан, не хватает баллов, он вспомнил про апелляционную комиссию. Хватился, когда поезд ушел.
– Самурай хороший человек, – возразил он. – Это тебе не Вова Блядин.
– А кто спорит? Блядину я бы сказал: «Поздно, Маша, пить боржом» – и повесил трубку. А Самураю…
Сзади кто-то загудел.
– …Не бывает неразрешимых проблем, бывает мало денег…
Их обогнал справа высокий джип с тонированными стеклами.
– …Но и это в принципе разрешимо.
– Шаляпин, ты у нас просто магистр масонской ложи!
– Хочешь жить – умей вертеться, – коротко ответил Куценко.
Дорога пролетела через туннель и пошла под уклон.
– Я не для того столько лет учился – сначала как студент, потом как аспирант – защищал диссертацию, писал статьи и разработки, чтобы потом честно пидараситься на доцентскую зарплату, которая меньше, чем у подавальщицы из «МакДональдса».
– Совершенно согласен, Федор Иваныч.
– Если наша – мать ее – родина лишила нас нормальных условий жизни, мы создадим их самостоятельно.
– Тысячу раз верно.
– Моисеевы заповеди за всю историю человечества выполнял разве что сам Моисей. Да и то лишь потому, что был не только косноязык, но, сдается мне, страдал и другими физическими неполноценностями.
– Ну ты философ!
– Что есть, то есть. А о порядочности громче всех звиздит тот, кто уже нахапал пару миллиардов.
– Точно, – Панин кивнул. – Вот про то самое, мать его ети, разумное и вечное кто сказал, помнишь?
– Если честно, нет. Я в школе литературу не учил и вообще читал мало.
– Некрасов. А кто он был?
– Поэт.
– Ясно, что поэт. А по жизни?
– Не знаю, – Куценко пожал плечами. – Барином, должно быть.
– Некрасов был карточным шулером. Первым картежником России. Игрой зарабатывал на жизнь и даже содержал журнал.
– И что, думаешь, он жульничал?
– А что – думаешь, нет? Ты когда-нибудь играл в карты?
– Нет, не играл. Я в жизни терпеть не могу трех вещей: шахмат, карт и пьяных женщин.
– Я тоже мало играл. Но знаю, что честной игрой не заработаешь. Пушкин играл честно и после смерти оставил сто пятьдесят тысяч долга.
– Значит, мы и дальше будем жить нечестно, – подытожил Куценко.
– Будем жить, Шаляпин! – Панин стукнул кулаком по колену.
– Будем, Адмирал.
