Это моя последняя к тебе просьба. Да помогут тебе небеса.
2 июля 1999, года Кролика
Мать и тетка все же от меня избавились.
Боюсь, поиски жениха отложатся на неопределенный срок, особенно если я умру.
Это все.
***
Вне времени и пространства
– Будем честны. Мы заблудились.
– Ерунда! Вот сейчас перейдем по мостику и…
– Тут нет мостика.
– По карте есть.
– Но его нет!
– Баи, ты просто пессимист: у тебя всегда то воды в стакане нет, то моста перед носом.
– Хей, у тебя со зрением все нормально?
– Как сказать. Я не вижу рядом никого адекватного, так что…
– Ребята, не ссорьтесь… Если мы тут подохнем, я не хочу, чтоб потомки раскопали меня с раздражением на мордочке.
– Милая, когда тебя откопают, мордочку уже не увидят, а вот безвкусную куртку…
– Гуан, ты невыносима!
– Прекратите обе!
Голоса раздавались и темноты – три мужских и три женских. А вот и их обладатели – вышли на освещенное луной место, чтобы поднести факелы к карте и еще раз проверить дорогу. На мордочках всех – маски из тонкого, но непрозрачного черного материала, как чулок с дырой для рта. Но по фигурам, форме мордочек, ушам и прочему можно определить, кто это – барашек, конь, мопс, аллигатор, харза, тигрица, кианг и хохлатая собачка.
У пса в лапах была карта.
– Я почти уверен, что теперь налево, – сообщил он.
– Когда доберемся, – процедил аллигатор и, подумав, поправился: – Если доберемся, я из тебя подушку сделаю.
– Я обеспечу тебе бессонницу, – улыбнулся мопс. – И проблемы в личной жизни.
– Личная жизнь, – томно вздохнула тигрица, косясь на коня. – Еще чуть-чуть – и она начнется!
– Так ты пожелала любви? – улыбнулась собачка. Тигрица сочувственно усмехнулась:
– Гуан, как ты еще наивна! Любовь! Кому она нужна, любовь? Одни проблемы с ней!
– А я загадала любовь, – призналась та.
– Слишком абстрактно, – покачала головой кианг.
– Так я конкретного зверя загадывала…
– Наша Гуан влюблена! – восторженно объявила тигрица. – Какая досада, мальчики, что не вы те счастливцы!
– Мне лично в нее влюбляться не позволяет статус, – заявил барашек. – Мое желание куда проще: я сделаюсь жрецом Главного Зверя. Вот это счастье!
– Когда я стану самым успешным игроком азартных игр Китая, – самодовольно вздернул нос конь, – в меня все будут влюблены.
– Если станешь, – уточнила кианг. – А возможно – кончишь как Тенгфей.
– Стоило ли вспоминать такое! – покачал головой харза.
Все опустили глаза, и дальше шли в молчании. Трава и сухие ветки шуршали и трещали под ногами. Где-то во тьме пел поминальную песню сверчок. Через десять или пятнадцать минут собачка тихо произнесла:
– Я однажды тоже была ночью в лесу. Нас было четверо. Вернулась только я… Вышли мы все, но вернулась только я.
В воздухе повисло напряжение, запах смерти, как на поминках.
– Ты думаешь, сегодня тоже ты будешь единственной? – осведомился аллигатор.
– Да. Может быть. Я знаю, что я точно найду храм и вернусь. Я не ручаюсь за вас.
– Думаешь, ты особенная? – оскалился аллигатор.
– Я не особенная, я одержимая.
Аллигатор клацнул зубами:
– Отлично. Тогда я иду один, всем удачи!
– Бохай! – окликнула его тигрица, но он уже растворился во тьме. Харза бросился за аллигатором:
– Бохай, погоди! Мы же…
И тоже исчез.
– Зачем ты так? – упрекнула собачку кианг. – Надо их вернуть. Они ж друзья, вот и…
– Нет, нам надо найти храм. С ним или без него.
– У тебя, тихоня, резко голос прорезался? – хмыкнула тигрица.
– У меня он хотя бы красивый. Тебе же лучше молчать.
– Когда я стану известной певицей, ты прикусишь язычок!
– Ты? Певицей? – спросил мопс, переглянулся с конем, и оба расхохотались. Тигрица осклабилась.
– Да, певицей! Я красивая, а этого нынче достаточно! Я еще стану круче… Круче…
– Круче пенопласта по стеклу, – прыснул конь и осекся: во тьме раздался рваный рев. Кричал аллигатор. Кианг зажала копытами уши.
– Значит, тут, действительно, живут мертвецы цзянши, – содрогнулась тигрица.
– Живут мертвецы, – повторил конь. – Мертвецы живут, а живые умирают. Чертовски поэтично. Слушай, – спросил он кианга, – ты не сможешь тут взлететь, глянуть сверху?
Кианг оторвалась от земли и тут же упала:
– Нет. Наверху ветки. Я запутаюсь, я не поднимусь высоко.
Смерть Бохайя и харзы не расстроила почти никого: все радовались, что умер кто-то другой. У каждого была одна цель, одно желание: добраться до храма, скрытого за черной вуалью темноты. Храма никто никогда не видел, все слабо представляли даже чей он. Но если добраться до него, все прошлые испытания окажутся мелочью, потому что великий Некто, которого тоже никто не видел, исполнит одну мечту каждого. То, что они писали на белых листочках при заключении договора и складывали в фигурки оригами: кто-то сложил неумелый кораблик, кто-то – цветок. Потом жеребьевкой их разделили на команды по десять зверей и стали давать задания, одно сложней и невыполнимей другого.
Некоторые погибли еще до «шорт-листа», когда оставшимся даровали способности: синсина, Желтого Аиста и так далее. Кианг и тигрица получили магию чуть раньше.
Собачка запомнила фигурку каждого и давно заметила: все «кораблики» выбывают, рано или поздно.
Тенгфею повезло меньше всех. Он пропал в районе Хайдянь в Пекине. Там есть парк Сяньшань, Душистые холмы. До парка и от него ходит автобус с номером триста семьдесят пять. Последний в сутках, полуночный автобус непростой. Туда заходят духи. И они едут не до парка, не от парка, а дальше. Туда, за черту. Только автобус продолжает свой страшный маршрут лишь в первый день Фестиваля Голодных Духов либо осенью, в годовщину первой своей аварии. И тебе придется выйти прежде, чем автобус переедет черту, не то вернуться будет… сложно. Как-то, кажется, в девяносто пятом, один из автобусов нашли в озере под Пекином. Как раз перед тем туда вошли двое в традиционной одежде, но в автобусе позже нашли только тела водителя, кондуктора и одного пассажира. Так вот, этот автобус увез оронго, который получил невыполнимое задание: успокоить духов проклятого места.
Собачка помнила, что Тенгфей сложил четырехугольную звезду.
Остались из всех они шестеро, точнее, уже пятеро. Им вручили карту, чтоб добрались по темноте до храма. Если доберутся – исполнятся их заветные мечты.
Двое из них сделали желания лодочками, кианг – лебедем, тигрица – самолетиком, а собачка – лисом. Она сложила фигурку в технике мокрого оригами: в отличие от большинства неуклюжих в обращении с бумагой соперников собачка с детства занималась оригами, рисованием и каллиграфией.
Бохай был последним «корабликом». Корабли тонут. А лодки? Лодки пока плывут.
Но тьма густа, карта запутанна, и идти то ли два шага, то ли всю жизнь.
– Вот, – неожиданно сказал мопс, и все подняли глаза.
В свете факелов были видны ступени заброшенного, обветшалого храма с изуродованными мхом пагодами. Одна фигура собакольва у входа была цела, вторую исполосовали трещины.
Они, тесня друг друга, метнулись за двойные двери и застыли. Внутри все было разбито, разграблено – статуи стояли безголовые, потолок зиял дырой.
– Как этот храм исполнит наши просьбы! – простонала тигрица.
– Клык подери! – Конь пнул какой-то камень. – Ради чего все это было?!
Все разочарованно побрели к выходу. Мопс пробормотал:
– Мне кажется, скоро будет дождь… Успеть бы добраться до темноты…
И только собачка осталась стоять. Она смотрела на алтарь, который уцелел и даже тускло поблескивал в свете факелов. Белела маленькая ваза с пожухлыми цветами, стояли курительницы, мисочки для подношений с гнилыми фруктами. Но главное – маленькая фигурка Будды, целая, без единой трещинки.
– Гуан! – позвал ее с улицы конь. – Идешь?
– Нет, – тихо отозвалась она. – И вы не уходите.
– Что?
– Если преподнести новые дары, если войти сюда с должным почтением, обойдя его сперва три раза, храм оживет. Я уверена, что оживет!
Остальные переглянулись. Они устали, но надежда в них еще не умерла.
– Идти все равно далеко, – заметила кианг. – Давайте попробуем. Хоть ночь скоротаем.
– У меня остались припасы, – покопался в рюкзаке мопс. – Шесть яблок и хлеб. За вычетом комиссии могу дать одно яблоко.
– Хей! – возмутилась кианг.
– Но я голодный, Будда должен понять!
– Где мы возьмем цветы? – нахмурилась тигрица.
– Сделаем бумажные, – решила собачка.
Они отмыли алтарь, налили в чашу своей воды и положили в миску для даров еду. Свечи зажгли от своих факелов. И в мертвом храме словно снова забилось сердце.
Перед Буддой опустили пять фигурок.
Уже когда они уходили, кианг заплакала. Мопс похлопал ее по локтю:
– Не беспокойся. Я почти уверен, что это было не зря.
– Ты не понимаешь, – всхлипнула кианг. – Я так жалею, что написала то желание… Будь моя воля, я бы вернула всех, кто не дошел. Тенгфея, Бохая, всех…
– А будь моя воля, – усмехнулась собачка, – я бы попросила, чтобы такие, как они, никогда не возвращались.
– Какие?
– Проигравшие.
К утру они вышли из темноты, в глубине которой догорали свечи, как точка белого в черной половине знака инь-ян.
Книга первая
Баннимен
Рыжий Лис был восхищен сверх всякой меры; на испещренном алыми пятнами снегу они устроили пир, и кровь длинноухой жертвы скрепила их брачный союз.
«Рыжий лис» Ч. Робертс
Июнь 2003
Записка, оставленная Дитой в кабинете мужа накануне ее отъезда
Ты не Гефест, верный муж Афродиты, не пьяница Дионис и даже не хитрец Локи. Ты Аполлон, ты Феб, ты само двуличие в чистом виде! Когда жрецы спрашивали этого смазливого красавца о будущем, то его пророчества всегда были с подоплекой, всегда двусмысленные. При этом он умен, возможно, образованнее всех на Олимпе и уж точно всех красивей. И любвеобильный, да. Чертовски. А какой Фэб оборотень! Кем не прикидывался – и красавцем, и женщиной, и старухой. Совсем как ты из жизни в жизнь – цыган, плотник, дворянин, буржуа, бизнесмен… Ты сам-то в этих масках не путался, нет?
Одного тебе не удастся обмануть, и имя ему Баннимен. Поэтому сегодня я уезжаю. Уезжаю, чтобы спасти тебя, спасти себя. Ты все равно вернешься из своего сольного медового месяца нескоро, может, я приеду раньше и успею сжечь эту записку…
Я очень хочу найти себя, понять себя, вспомнить себя, прежде, чем засну, как Спящая Красавица. Я не Дафна, я не соглашусь быть лавровым деревом – хотя бы потому, что сама хочу пожинать лавры. Нет, я Герофила – жрица Аполлона, что отдалась ему всецело, получив за это дар прорицания и столько лет жизни, сколько наметет пылинок. Кстати, к концу жизни она этому не радовалась – она постарела и сморщилась настолько, что жила в бутылке. Я вечно молода, но уже хочу забраться целиком в бутылку того сицилийского вина, что мы пили на первом свидании и тоже, как та жрица, шептать «Желаю смерти». Но я не жалуюсь, поверь. Это был мой выбор – даже воля отца была поводом, не причиной.
Я люблю жизнь сильнее, чем люблю тебя. Или себя.
Д.
Глава 1
Собачка с сюрпризами
1
Август 2003, Куба
– Забыл тебе сказать… Сегодня к нам приедет лис Плотник, и мы поедем во Францию к Собирателю Вещиц. Ну, к Пропле. По дороге к нам присоединится Аремезд, мы встретимся на месте… Помнишь их?
Зайчиха наморщила лоб.
– Кажется… Отец, а разве ты не рассорился со всеми тремя?
– Рассорился, – хмыкнул старый белый заяц. – Это они со мной рассорились! Рыжий бес совратил твою сестру, а тупоголовый каркаданн…
Зайчиха не стала говорить, что кто кого совратил – большой вопрос, а лишь спросила:
– Так зачем они нам?
– Боюсь, иных способов спастись у нас нет, дочь… Кстати, лис недавно женился.
Зайчиха удивилась:
– Женился? На ком?
– Какая-то хохлатая собака, совсем ребенок. Ума не приложу, что в ней есть такого, чего не было в Елене…
– Странно. Она красивая?
– Нет, не особенно.
– Тогда еще страннее…
Отец и дочь сидели на террасе бунгало на берегу моря. Зайчиха с минуту смотрела на силуэты пальм на фоне синего неба.
– А ты ее видел? – поинтересовалась она.
– Только свадебное фото. Ник там такой самодовольный, а она – как статуя.
– А платье какое?
– Какая разница?.. Бархатное…
– Бархат летом? Видимо, она провинциалка…
Заяц кивнул на приближающиеся к ним два луча автомобильных фар:
– Кажется, это они.
В десятке метров от берега остановился ретро-автомобиль ярко-оранжевого цвета. Морж-водитель нажал несколько раз на клаксон. Из авто вышел лис в соломенной шляпе, полосатом вискозном свитере и джинсах; он подал лапку высокой стройной хохлатой собачке в платье с пышным подолом.
Машина уехала.
Лис помахал зайцам, и они с женой подошли к бунгало.
– Ну, вот и встретились, Мун, любезный мой! – раскинул лапы лис. Заяц поморщился:
– Не вздумай меня обнимать.
– И не подумаю, тебе жирно будет. Сел, иди сюда!
Он сделал вид, что собирается обнять зайчиху, но только поцеловал ей лапку.
– Сел, позволь представить тебе мою супругу. Дита Плот. Дита, это Селена.
– Очень приятно, – улыбнулась собачка и пожала зайчихе лапку. – Николас много о вас рассказывал.
Селене она показалась туповатой и пустой, но зайчиха не забывала о вежливости:
– К примеру?
– О вашем вкусе в одежде, о том, как хорошо вы владеете японским и какие вы с ним добрые друзья.
– Ник мне польстил. Дита, я с нетерпением жду истории о вашем знакомстве. Не каждая выдержит его… буйный нрав.
– Пока скорее он выдерживает мой, – доверительно поделилась собачка. – Я – его карма. Да, любимый?
Ник наигранно рассмеялся. Заяц пожал лису лапу:
– Николас, мы можем пройти ко мне. Ваши вещи пока отнесут в ваше бунгало, а дамы пообщаются здесь…
Мангусты ловко подхватили чемоданы супругов и проворно понесли в соседнее строение, такое же маленькое и с мохнатой крышей.
Зайчиха и собачка остались на террасе одни. Селена пригласила гостью сесть на стул отца и указала на столик с фруктами:
– Прошу. Как вы добрались?
– Все хорошо. Правда, дороги – жуть.
Дита скривилась и отщипнула от кисти винограда пару ягод. Селена усмехнулась:
– А сколько вам, простите?
– Двадцать один. А вам? Лет двадцать восемь?
– Не угадали. Мне ровно сто. День рождения справила месяц назад.
– Возраст Ника или вашего отца я бы тоже никогда не угадала. Сложно это? В смысле, быть ребенком такого… ну, знаете…
– Я не единственный ребенок. У меня есть старшая сестра. Она сейчас живет в Лондоне.
– Я знаю, – кивнула Дита. – Я знаю про всех женщин, с которыми у Ника что-то было. Особенно живых.
И что-то в ее карих глазах было такое, что зайчиха вздрогнула. Нет, эта девица не пустышка, далеко не пустышка…
– Не хотите ли войти? Становится прохладно.
– Если вам холодно.
– А вам нет? С моря дует.
– Ерунда! В горах ветры страшнее, а здесь… Здесь жарко.
Селена присмотрелась к ней повнимательней.
– А вы с гор?
– Я? Я из Китая, из горной деревушки.
– О! Ну, английский у вас отличный, почти без акцента. Где вы учились?
– Меня учила сама жизнь.
Они зашли в бунгало, в комнату зайчихи, и сели в кресла друг против друга. У Сел наконец-то появилась возможность рассмотреть гостью в свете электрических ламп.
Собачка была красивая. Наряд, показавшийся зайчихе безвкусным в темноте, оказалось очень элегантным платьем, хоть и несколько старомодным из шифона в черно-желто-оранжевую клетку. Из той же ткани была ее изящная шляпка. На ногах собачки были туфли на очень высокой шпильке.
Да, повторила про себя Сел, не пустышка… Но старается казаться таковой.
– Когда и где вы с Ником поженились? – осведомилась она. – Мы с отцом не получали приглашения…
По глазам Диты зайчиха поняла: они с Ником и не собирались приглашать их. Но собачке хватило такта произнести:
– Церемония была очень закрытая. Только мы, пара свидетелей, Морж да священник. Мы венчались в Арле.
– О! И какого дизайнера платье, если не секрет? Не «Вульфсаче»? В нем сейчас столько женятся.
– На гражданской церемонии был наряд от «Мяора». Такой же безвкусный, как почти все люксовые бренды. А для венчания я сшила платье сама.
Селена с трудом скрыла презрение.
– Сами?
– Да… Боже, не хотела оскорбить ваши чувства, – вздохнула Дита. – Примерно такая же реакция была у всех друзей Ника, да и не только друзей. Но я не люблю бренды. Я ценю внешний вид и качество, а свадебное платье должно быть таким, чтоб через двадцать лет за него не было стыдно. А это повальное увлечение митенками? Мне жаль теперешних невест. На их месте я бы уничтожила все фото!
Селена прыснула.
– В этом есть доля правды. Но я не очень верю в домашнее шитье.
– Правда? А вам нравится вот это мое платье? Тоже моя работа.
Зайчиха заинтересовалась.
– Правда?
– Моя мать была швеей. Она не очень любила мои прогрессивные идеи, но однажды я «приучу мир к своему вкусу», как великая создательница «Шарпель № 5». Я не доверяю так называемым профессионалам многого. Я сама крашусь, сама завиваюсь, сама себе шью, сама целую мужа… В общем, все те мелочи, ответственность за которые многие перекладывают на других… Только обувь еще делать не научилась, но вы же понимаете: правильная колодка равняется половине успеха.
Макияж у Диты был отличный – ровные сапфировые стрелки и немного желтых теней в тон платью.
Селена прониклась к собачке уважением. Они проболтали часов до трех.
***
Двумя днями позже, Марсель, Франция
Кенгуру спустил очки на нос и оглядел сидящих за столом гостей – старого белого зайца, его молодую дочь, каркаданна, рыжего лиса и хохлатую собачку. С минуту он внимательно изучал каждого.
У зайца в темно-сером костюме были седые усы и властная челюсть. Ему едва можно было дать шестьдесят, он был сухонький и невысокий, но с таким яростным, недобрым огнем во взгляде, от которого поежились бы и молодые. Он держал дочь за лапку, как бы контролируя. Ей было на вид около тридцати. На ней было серое шифоновое платье. Она сидела, выпрямив спину, и искоса смотрела на отца, как слуга на хозяина.
Каркаданн – статный зверь, похожий на белого коня, но имеющий некоторое едва уловимое сходство с носорогом. На нем было нечто вроде синего шелкового плаща. Его темные, как гагаты, глаза напряженно посверкивали из-под тени капюшона. Жемчужного цвета рог на лбу, похожий на длинную раковину, был того же оттенка, что и крохотный рог на носу. Алел камень на тюрбане, который каркаданн иногда приспускал, скрывая рог. Каркаданн глядел на всех свысока. Лишь глаза выдавали его беспокойство.
Лис лет тридцати с роскошным рыжевато-золотым мехом, высокий, элегантный, в красной «двойке», закинул лапу на лапу. На его губах играла веселая, но хитрая улыбка. На передних лапах красовались многочисленные кольца, среди которых – впервые за три века их с кенгуру знакомства, – блестело обручальное кольцо.
Кенгуру с любопытством рассматривал его жену.
Собачка была красива, высока, худа, как кипарис, с острой мордочкой, тонкими лапками и шеей, с большими глазами цвета стволов сосен. На вид ей было не больше девятнадцати. Ее кожа была серовато-розовой, как отцветающий пион, мордочка вокруг носа темнее, чем черный бамбук, а волосы на ушах, голове и кончике хвоста – белее лепестков белого лотоса. На ней был желтый костюм с вставками из черно-белой ткани. Она сидела, сцепив пальцы, скрестив лодыжки длинных лап.
– Итак, вы пришли ко мне за советом? – произнес, наконец, кенгуру. Разговор шел на английском. – Или хотите заполучить топор? Скажите прямо.
