– Не виделись лет пятьдесят, а ты вопросы в лоб! – протянул лис, разведя лапами. – Нехорошо, право слово.
– В последний раз, когда мы вели с Муном светскую беседу, он украл у меня проклятый рубин с Ямайки, – процедил кенгуру.
– Спас тебя от проклятия! – просиял лис, обняв зайца за шею. – Практически святой!
– Проклятие пробудилось, когда его украли, – сообщил кенгуру. – Мне пришлось заново отстраивать дом.
– Мотивация ремонт сделать. Я всегда говорил, что обои у тебя были жуткие, а теперь – смотри, какой цвет, какая фактура!
– Это старые обои. Отстраивал я другой дом, в Нидерландах.
– О, – натянуто улыбнулся лис. – Так тот дом был еще хуже!
– Ты там не был, Ник. Дом был совсем новый. Был, да… Был.
– Так ты сами виноват, милый мой! Кто проклятые артефакты складирует в новом доме? Проклятия – они же как родня, их выгнать нереально.
Кенгуру протер очки бархатной тряпочкой:
– Николас, я уважаю тебя. Правда. И я бы рад помочь, но, по правде сказать, топор продал еще лет пять назад. А учитывая, что он нужен не только тебе, но и этим, – кивнул он на зайца и каркаданна, – боюсь, покупателя я не укажу.
Лис хлопнул по коленям:
– Отлично! Мун, Аре, поздравляю вас и благодарю! Именно так я и хотел помереть, только начав жить!
– Ты старше нас всех, – напомнил заяц.
– Не моя проблема, что ты, дружище, так кошмарно сохранился! – закатил глаза Ник.
– Ты не можешь по-настоящему бросить нас! – вскочил каркаданн. – Почему не сказать лишь имя покупателя?!
– Я все сказал, – спокойно ответил кенгуру. Заяц прищурился:
– Это некто опасный, не так ли?
– Я думаю, вам уже пора, – сухо заметил кенгуру, бросив взгляд на часы. – Мой дворецкий вас проводит.
Дворецкий-лягушка молча открыл дверь кабинета.
Гости нехотя поднялись. Лис пожал кенгуру лапу. Остальные вышли, даже не кивнув на прощание.
Когда посетители уже были во дворе уютной маленькой виллы с черепичной крышей, собачка вдруг остановилась:
– Нет, я так не могу. Надо попытаться поговорить еще раз.
У нее был сильный китайский акцент.
– Если я что и знаю о Пропле, так это – слово его твердо, устричка, – поморщился лис. Заяц вздохнул:
– Боюсь, придется искать иной спо…
– А я все-таки попробую, – заявила собачка и вернулась в дом, стуча каблуками.
Остальные сели в черную «классическую» машину, припаркованную неподалеку. Ждавший их за рулем Морж усмехнулся:
– Что, не выгорело?
Он хрустел чипсами. Ник шлепнул его плечу:
– Прекрати есть! Ты угробишь мою машину. Она новая.
– Новая? Ты ж говорил, он древний, больше сорока лет назад сделан…
– Это ретро-авто! «Chatvrolet» шестидесятого года!
– Если его не доломали за столько лет, то уж мои чипсы не испортят ничего.
Лис фыркнул.
Диты не было пять минут, десять, пятнадцать…
– Неужели он так долго говорит ей «нет»? – скривился каркаданн. Мун до побеления сцепил пальцы.
– Скорее она не дает ему вставить и слово. Ник выбрал жену по себе, я сразу понял…
Их морды вытянулись, когда из дома вышли под лапку кенгуру и собачка, о чем-то негромко беседуя. Он задавал ей какие-то вопросы и увлеченно, внимательно слушал ответы.
Когда они подошли к машине, остальные услышали конец разговора:
– Это было больно?
– Что именно, мсье Пропле?
– Вы понимаете… Это…
– Боюсь, не понимаю.
– Этот статус лишь однажды получила собака… – мялся кенгуру. – Не поймите меня превратно…
– А, – улыбнулась собачка. Она поняла. – Знаете, сначала было очень больно. Боль такая острая, как будто вам в горло опустили длинный меч, и он проникает насквозь, разрезая ваши внутренности. А потом его убирают, тебя заливает, как какой-то сосуд, теплая кровь, и становится так спокойно. И ты… Ты тонешь. Медленно опускаешься куда-то в туман, летишь и знаешь, что не разобьешься. Все ниже и ниже, и ты понимаешь, что ты – уже не ты. Что ты был кем-то «до», а «после» уже не случится… Это не больно! Это как… Это как трепет перед встречей с любимым.
– Потрясающе, – выдохнул кенгуру. – А вы были в белом?
– Белый для меня – цвет траура, поэтому я отказалась от этой традиции. Я надевала белый только на свадьбу. Лучшего повода для траура не придумать… Нет-нет, на мне был черный костюм мужского покроя. Это вечная классика, образ как бы говорит и «Здравствуйте, рада познакомиться!» и «На колени, грешник!». Причем скорее второе.
Она усмехнулась. Кенгуру покачал головой.
– Вы невероятная. В вас столько жизни, столько силы… Вы особенная.
– Я не особенная. Просто одержимая.
– И красивая! Ник счастливчик.
Собачка покосилась на вышедшего из авто лиса и рассмеялась:
– У него не было выбора! Он просто обречен быть счастливым! Да, любимый? Мсье, я была безмерно рада встрече с вами. – Она протянула кенгуру лапку. Тот ее поцеловал:
– Как и я. Рассчитывайте на меня… Огромная честь…
– Что вы, пустяки. Правда.
Она помахала спутникам и уселась в машину рядом с мужем, спереди.
– Он назвал имя и адрес, – прошептала она. – Это в пятом округе Парижа. Покупателя зовут мсье Перле. Пропле говорит, милейший зверь… У него небольшая квартирка в старом доме.
Черное авто отъехало. Все молчали. Их удивили две вещи: во-первых, собачка поладила с кенгуру. Во-вторых: она говорила на чистейшем французском языке.
– Устричка, – пробормотал Ник, – я не знал, что ты говоришь по-французски.
– Ты не спрашивал, – без акцента ответила собачка по-английски и сделала удивленные глаза.
– Разве вы выросли не в горной деревушке в провинции Китая? – уточнил заяц, сидевший сзади с дочерью и каркаданном.
– Да, это так, – кивнула собачка.
– И там была возможность изучать языки?
– Помилуйте! Конечно, нет.
– Тогда как…
– Я записалась на курсы. Ники, разве ты не знал?
Ложь была неубедительна. В глазах собачки блестела насмешка.
– Ты могла бы обратиться ко мне, – проронил лис.
– Может, французский ты бы мне и подтянул… А итальянский? А немецкий? А японский? Мистер Мун, поговорим по-японски, как вы вчера с Ником говорили… Сейчас вспомню дословно… «Я бы не женился на этой деревенской простушке, если б не проклятие…» – «О, понимаю вас прекрасно. Уверен, вы кинете ее так же, как любую другую, и вспомните о моей старшей!». Да, о той старшей, которая так безвкусно одевается и говорит в нос! Если уж Ник расхочет быть моим мужем, автоматически перейдя в статус моего раба… Думаю, я найду ему девицу поинтереснее. Ты, любимый, может и рыжий черт, не способный гвоздь в стенку забить…
– Эй, я был плотником… пятьсот лет назад.
– И что, тебе за это медаль, умник?
Все это было сказано на чистейшем японском. Мун и Ник потеряли дар речи. Собачка повернулась к окну, пряча в уголках рта улыбку.
2
Они хотели ехать поездом, но Мун решил, что на машине будет быстрее. Несмотря на протесты лиса, решено было ехать на его драгоценном ретро-авто.
– Он не старше тебя, любимый, – успокоила его Дита с довольно ехидной улыбкой.
Они хотели ехать сразу после визита к Пропле, но начался ужасный дождь, и пришлось укрыться до утра в ближайшей гостинице.
– Где, говоришь, вы познакомились? – осведомился Мун, когда они с Ником играли в шахматы в номере зайца. Мун никогда не играл с Плотником в карты.
– В клубе, – коротко ответил лис, обдумывая следующий ход.
– Осторожнее, Николас, еще немного – королева для тебя потеряна.
– Не думаю. Ты своих-то королев удержать не можешь. Куда, говоришь, делась мать Селены? Не помню, как ее… Такая миленькая… немка, да?
– Англичанка вообще-то.
– А мать Елены?
– Ты должен помнить. Ты имел удовольствие изучить их обеих.
Ник промычал что-то невнятное и, наконец, сделал хитрый ход – провел атаку с разменом королевы на ладью и слона.
– Да, не впечатлен, признаться… Мат, любезный.
Лис легким щелчком пальцев снес черного короля. Фигура со стуком упала на доску.
Заяц прищурился:
– О чем они говорили с Пропле?
– Понятия не имею.
– Что-то про статус, про боль… Она какая-нибудь ведьма? Волшебница? Почему ты выбрал именно ее, когда была Еле… То есть, когда вокруг столько женщин?
– Не думаю, что должен обсуждать с тобой свои отношения, дражайший, – посмотрел на свои когти Ник. – Если ты думаешь, что мы перестали быть врагами из-за твоей ошибки молодости…
– Твоей ошибки.
– Нет, любезнейший, твоей, твоей ошибки. Не я свел Менна с ума, не из-за меня он…
– Хорошо, хорошо, – нехотя согласился Мун.
А дождь все стучал и стучал по окнам.
***
Пока муж играл, Дита сидела у них в номере и рисовала тушью. В половине двенадцатого ее отвлек стук в дверь. Пришла Селена.
– Прости, что поздно, – пробормотала зайчиха. – Мне нужна твоя помощь в одном деле. Можно войти?
Собачка отступила на шаг, пропуская зайчиху. За спиной Дита прятала какой-то блокнот в кожаной обложке, который поспешно сунула в тумбочку.
– Я тебя не разбудила?
– Нет, я не спала. С чем тебе помочь?
Селена облизнула губы:
– В общем…
Тут она заметила на столе незаконченный пейзаж – густой туман, из которого проявлялись очертания стройного черного бамбука.
– Какая прелесть! Ты умеешь так красиво рисовать? Ты художница?
Дита расцвела.
– Нет, что ты… Так, рисую для себя.
– Я тебя отвлекла, да?
Собачка снова взялась за кисть.
– Нет, ничуть. Так с чем тебе помочь?
Тонкая кисть пересекала белую бумагу изящными линиями и точными штрихами, выхватывая из пустоты горы, растения и нечеткие силуэты зверей.
– О чем вы говорили с Пропле? – спросила Селена. Дита подняла на нее недоуменный взгляд:
– В смысле? Он рассказывал о своей коллекции. Ну, о том, как он стал Собирателем Вещиц, как нашел своей первый проклятый бриллиант у старого креольца, как ему потом дали выбор – умереть или продолжить копить. О всяких смешных случаях рассказал. Мне тоже было, чем поделиться.
– То есть ты связана с магией? – допытывалась зайчиха. – У тебя у самой дар или проклятье?
Дита рассмеялась.
– Так тебя старик Шинджи подослал? Так бы и сказала.
Селена нахмурилась.
– Тебе Ник сказал его настоящее имя?
– Нет. Я просто знаю. Я много чего знаю.
Зайчиха смутилась. Собачка молча продолжила рисунок, изредка окуная тонкую кисть в баночку с тушью.
– Вот ты сказала: я хорошо рисую. А я лишь вижу и знаю больше других. Каждый пустой лист – это либо туман, либо снежное поле во время метели. И задача художника – показать, что скрывает эта белая фата. А для этого надо увидеть скрытые фигуры и обвести.
Селена молчала. Дита испытующе посмотрела на нее:
– Ты не только из-за поручения отца пришла, Сел. Говори, я обещаю, даже Нику не скажу.
Зайчиха опустила глаза.
– Да так. Знаешь, Аремезд сказал, ты, скорее всего, умеешь читать мысли, раз так обаяла кенгуру и я… Я почему-то подумала, что ты могла бы прочитать мысли моего отца. Я должна узнать кое-что.
– О чем?
– О моей матери.
Дита склонила набок голову.
– А что с ней случилось?
– Я не знаю. Отец никогда не давал прямых ответов, не показывал фотографий. Я знаю, что произошло с матерью Елены, но не с моей. Я просто хочу правды. Почему отец не дал ей бессмертие, как ее звали, в конце концов! Я ничего не пожалею. Я заплачу хоть деньгами, хоть собственной кровью. Все, что попросишь.
Дита облизнула губы.
– Хорошо. Дай мне времени до утра, я отвечу на все твои вопросы. Но пообещай, что примешь любую правду. Даже неприглядную. Даже безумную.
– Я обещаю.
– Хорошо. Я не возьму с тебя ни денег, ничего, – подумав, сказала собачка. – Только отдай мне что-нибудь о себе на память. Что угодно – серьгу, браслет, хоть носовой платок. Что не жалко.
– Зачем тебе?
– Просто так. Это называется отдарок. Есть вещи, которые нельзя делать бесплатно, иначе проситель потеряет больше, чем заслуживает.
Селена, не колеблясь, сняла с запястья серебряный браслет с большим лунным камнем.
– Вот. Подойдет? Это мне отец подарил на совершеннолетие.
– Тебе точно не жалко?
– Аремезд говорит, когда платишь за нечто ценное, расплачиваться тоже надо ценным. А он маг и в прошлом правитель. Ему виднее.
Собачка провела пальцами по выгравированным на браслете японским иероглифам: «Луна», «Заяц», «Вечность».
– Ты давно Аремезда знаешь? – спросила она.
– Давно, да. Папа с ним сотрудничал когда-то. Покупал у него рога каркаданнов – это ценные амулеты. Но когда Аре убил всех каркаданнов на своих землях, договор потерял силу.
– А что за земли?
– Ну, я знаю только со слов отца. Когда-то давно, – рассказала Селена, – он был султаном, завоевывал земли и имел красивейшую жену, прекраснее, чем богиня Серасвати. Никто толком не знал, от чего она умерла и как, но – после ее смерти каркаданн Аремезд добровольно отдал свои земли завоевателям – птицам Рурх, а сам с несколькими слугами сел на корабль и навсегда покинул территорию современной Индии.
На маленьком острове он отстроил огромный дворец белого мрамора, окруженный садами, достойными Семирамиды, и жил со слугами в этой крепости одиночества века и века напролет, забыв о любых грехах, хотя Ник утверждает, что он увез с собой большой гарем, сотню танцовщиц и ящиков тысячу вина.
– Ого. Ему этого хватит еще века на три, если особо не перебарщивать. А кем была жена Аремезда? – сменила тему собачка.
– Никто не знает.
– Никто не знает… – повторила Дита. – А Ник? Он был женат? Мне он не говорит.
– Официально – ни разу, это точно. Но женщин было много, конечно. Во все века, в разных странах – с некоторыми он даже жил, некоторые случайные. Если честно, нас всех удивило, что он женился именно на тебе. Ты же…
– Совершенно обычная, – кивнула собачка, в последний раз взмахивая кистью. – Ну… Чудеса случаются.
Рисунок был готов.
***
Когда Ник вернулся в свой номер, Дита была уже в постели, но не спала. Она крутила в лапах браслет с лунным камнем.
– Я обыграл Муна дважды, – сообщил лис, расстегивая рубашку. Переодевшись в пижаму, он проглотил белую таблетку и запил водой – для спокойного сна без сновидений. Собачка не удивилась: Ник всегда засыпал только после таблетки или двух. Когда-то он избавлялся от кошмаров, надевая маленькие ловцы снов на шею, но их надо было менять каждые два-три дня, иначе они приходили в негодность.
– Поздравляю, – равнодушно отозвалась собачка. Только тут Ник заметил, что она плачет – не всхлипывая, даже не моргая, только слезы медленно льются по ее щекам на подушку.
– Что случилось, устричка?
– Ничего.
– Тогда почему ты…
– Ты не поймешь.
Ник не стал допытываться, лишь молча лег и повернулся к ней спиной, сказав напоследок:
– Этот ушастый болван хочет, чтобы мы отправлялись в полшестого. То есть он хотел вообще в пять, но я и Морж сумели отговорить его… Поставь будильник.
3
На следующее утро дождь, продолжавшийся всю ночь, так и не прекратился.
Аремезда разбудил стук в дверь номера. Каркаданн глянул на часы – половина четвертого, – и сонно крикнул:
– Что там?
– Господин Аремезд, это Дита. Мне нужно поговорить с вами.
– О чем? – простонал каркаданн и только тут сообразил, что собачка ответила на санскрите. Сжигаемый любопытством, он накинул халат и открыл.
Дита стояла на пороге в платье из зеленого креп-жоржета с вырезом-лодочкой и невинно улыбалась.
– Можно я пройду, Аре?
– О чем вы хотите говорить? – осведомился каркаданн.
– О Меруерт.
Аремезда бросило в жар.
– Простите?
– Я не обсуждаю такое на пороге.
Каркаданн запер за ней дверь. Собачка уселась на край еще теплой постели.
– Вы считаете меня обыкновенной?
– Откуда вы знаете ее имя?!
– Вы считаете? Как думаете, Ник мог бы меня полюбить по-настоящему?
Аремезд усмехнулся:
– Полюбить! Помилуйте, он не знает, что такое любовь. Его сердце покрыто тонким слоем золота. Он ничего не чувствует.
Дита сжала кулаки.
– Совсем? Он никогда и никого не любил так, как ты любил камышовую кошку Меруерт? До дрожи в пальцах, до жара в сердце, до самой последней минуты…
– Что ты можешь знать об этом? – воскликнул каркаданн, но собачка продолжала:
– …Когда ты взмахнул камнем и ударил ее по голове, до того мгновения, как ее безупречную мордочку залила кровь, до собственного крика, который был последним, что она слышала?
– Хватит!
Аремезд повалил Диту на кровать, сжав копытами горло. Собачка только ахнула и обхватила лапами его шею так, как когда-то Меруерт. И так же, как Меруерт, прохрипела:
– Нет ничего прекрасней… чем… умереть твоей…
Ошеломленный каркаданн отпустил ее. Глаза Диты горели. Она улыбалась.
– Значит, я был прав, – заключил он. – Ты телепат.
– О, едва ли, – вздохнула собачка, опуская ресницы.
– Никто не знал ее имя, – прошептал Аремезд. – Я стер память всем, кто еще мог помнить. Никто не видел, как я ее убил! Как?! Говори, как ты узнала!
– Да, ты стер память всем, – покачала головой Дита, – кроме самой Меруерт, чей труп ты сбросил со скалы в море. И я пришла сюда, чтобы сообщить тебе всего одну вещь: ты напрасно это сделал. Она была тебе верна. Ее оклеветали.
– Откуда тебе знать?
– Я знаю.
