– Мы «Фрегат» в какой цвет-то в итоге красить будем? – прервал их Сэм, и все снова перевели взгляды на лодку.
Сэм был на год старше Томми и Элис, но учился вместе с ними, поскольку родители поздно отдали мальчика в школу, да и классов в ней было не так много, и порой в одном могли заниматься близкие, но не одинаковые по возрасту дети. Мальчик был довольно высок для своих лет, внешностью во многом походил на отца, темноволосый и темноглазый, он так же, как отец, не любил затянувшихся споров, и только если считал что-то действительно важным, стоял на своем. Элис же была младше, да к тому же девочка – значит, ей стоило уступить – так считал Сэм, отдавая ей роль штурмана. Впрочем, она ведь и сама ввязалась в препирательства с Томми, и Сэм никак не мог понять, почему эти двое так часто спорили. Но отчего-то ему было немного грустно, что Элис никогда так не спорит с ним.
Вечером, когда солнце, словно вязкая капля на банке с вареньем, потекло к горизонту, растворяя оттенки розового в сиренево-синей морской воде, ребята уселись на песок, отдыхая, наблюдая перемену небесных красок, отразившихся даже на поверхности влажного песка. Само светило было почти не видно за уступом, на котором возвышался маяк. Сиреневый потихоньку поглощал все яркие горячие цвета, пока сам не начал таять в синеве. Томми и Сэм убрали инструменты, Элис аккуратно сложила все чертежи, заметки и карты в картонную папку, и все это они унесли в домик на сваях.
– Я побежал провожать отца, – Сэм попрощался и устремился быстрыми широкими шагами вдоль пляжа, дальше, за школу, куда приставали рыбацкие лодки.
Элис отряхнула с платья песок:
– Мне тоже пора.
Томми взял свой портфель и связку книг девочки, которые она носила перетянутыми ремнем, и ребята двинулись в сторону улиц.
– Ты знаешь, Томми, – заговорила Элис, когда они поднялись с пляжа и шли между пробуждающихся мягким светом окон и окруженных низенькими заборчиками участков, утопающих в свежей зелени кустов и деревьев, – сегодня я подумала, что мы уже давно не встречали закат на маяке. Помнишь, прошлой весной, мы почти каждый вечер сидели там, а потом бегом неслись с холма, чтобы я успела вернуться до темноты домой? – Элис улыбнулась этим воспоминаниям.
Томми тоже улыбнулся, но потом опустил взгляд, наблюдая, как мелькают по дорожке его старые ботинки, все еще хранящие следы песка, а рядом тоже не очень новые, но поддерживаемые в хорошем состоянии ботинки Элис.
– Мы обязательно будем снова ходить на маяк, – сказал девочке Томми, – я просто хочу… Эта лодка, – он редко так адресовал к своему «Фрегату», но ведь он и сам понимал, что они строили пока лишь парусную лодку, – мне важно ее закончить. Скоро совсем потеплеет, и мы спустим ее на воду. Представляешь, как будет здорово обогнуть наш маяк по морю? Может быть, даже дальше, к гроту капитана Орлоба…
– Я надеюсь, ты не планируешь туда заходить. Помнишь, какие там приливы?
– Да, конечно. Но это будет замечательно, наконец, самому встать под парус… – мальчик смотрел вперед, где узкая улочка огибала участки и домики, но видел словно что-то иное.
Элис посмотрела на него и опустила взгляд. Они приближались к ее дому. Томми оторвался от своих мыслей:
– Элис, ты же тоже хочешь ходить на корабле? Ведь так?
– Конечно, – кивнула она, – до завтра, Томми!
Она забрала книги и, скользнув за калитку, пошла к дому. У самой двери Элис обернулась и махнула Томми, который все еще стоял в задумчивости у забора. Он махнул в ответ и пошел в сторону леса, к маяку. Качая портфелем, мальчик неспешно поднялся по улице, обогнул булочную и вошел под сень деревьев. Вечерние птицы затеяли свои перепевы, возвещая о том, что весна в полном разгаре, откуда-то из глубины леса доносилось одинокое поухивание.
«Кто разберет этих девчонок?» – размышлял Томми. Зимой казалось, что вот теперь-то ему стало все понятно, в особенности его собственные чувства. Они с Элис оба мечтали о приключениях, дальних путешествиях. Когда он протянул Анри дрожащей рукой письмо для своих родителей, которым, как он раньше думал, ему никогда не суждено будет писать, Элис была рядом. Она поддерживала его. А потом холодной промозглой весной, когда снег перестает быть пушистым, а становится жестким и ноздреватым, и осадки в нерешительности сыплют то проливным дождем, то смерзшимися снежинками, они сидели у камина на маяке, обсуждая корабли, листая старые книги. Однажды в школе Сэм Фюшкинс услышал, что ребята хотят строить лодку, и попросил взять его в команду. Будучи сыном рыбака, он часто помогал отцу и лучше других ребят знал море, потому такое пополнение было кстати, да и со времени эпидемии ребята сблизились. Теперь они втроем работали над лодкой. И вроде все было по-прежнему между Томми и Элис. Она казалась мальчику такой же полной энтузиазма, как и он, даже помогала стругать доски, вбивать гвозди, шкурить борта – Томми в такие моменты еще больше восхищался девочкой. Сэм же то и дело пытался забрать у нее то, что считал физически трудной работой. Никогда не давал ей поднимать ничего тяжелого, хоть бы она и сама за это хваталась. Томми же, увлеченный делом, не всегда даже обращал на такое внимание. Мальчик очень хорошо относился к сыну рыбака, но порой ловил себя на тревожной мысли, что радуется, когда по каким-то причинам Сэм не мог прийти или раньше уходил с верфи, а Томми и Элис оставались работать вдвоем. Он злился на себя за это чувство, и ему почему-то было стыдно перед Сэмом. И вот теперь Элис заговорила о маяке, и в ее голосе словно слышалась… досада? Томми не мог понять. Разве корабль не был их общей мечтой? Его и Элис? Или она теперь вкупе с Мари и мистером Вилькинсом тоже начнет читать ему нотации?
Томми отворил дверь и отправился сразу к себе, кинул портфель на пол и, не переодеваясь, растянулся на кровати, вытащив из-под подушки книгу. Через некоторое время в дверь постучали.
– Томми, ты ужинать пойдешь? – раздался голос Мари.
– Угу, сейчас, – угрюмо ответил мальчик и снова погрузился в чтение. Это было жизнеописание одного капитана, путешественника и пирата, одновременно находившегося, как ни странно, на государственной службе. На лестнице послышался звук удаляющихся шагов. Томми еще немного полежал так, потом отложил книгу, встал, осыпав песком кровать и небольшой коврик подле нее, и стал переодеваться.
– Ты все дуешься из-за школы? – спросила его Мари за ужином, – ты же помнишь – у нас с тобой давняя договоренность.
– Мари, я знаю, что ты думаешь, – Томми отложил вилку и уставился на девушку, – но вот смотри, ведь ты же все равно время от времени лечишь людей, ты понимаешь в травах лучше, чем доктор Спрат и его дочь вместе взятые, – на эти слова мальчика Мари покачала головой, но он продолжил свою мысль, – хотя доктор получил медицинское образование. Значит, желание человека важнее, его страсть к чему-то? Почему я должен меньше времени уделять тому, что для меня действительно важно, ради того, в чем не вижу смысла?
– Пока. Пока не видишь смысла, – поправила его Мари, – Томми, тебя же никто не призывает бросить свое важное дело, а просто уделять внимание и другому. Твой друг Сэм, он же еще помогает отцу, помимо школы и вашего увлечения, Элис занимается танцами. Они находят время для всего. У меня булочная, дом, огород, и верно, я нахожу время на сбор и заготовку трав. Человек может совмещать множество интересов и дел, особенно, когда ему помогают. Я очень люблю нашу булочную, но я бы не справилась там, если бы Жаннет и ты мне не помогали. У тебя же есть Элис и Сэм, вы ведь работаете над лодкой вместе. А кстати, ты же не забросишь свои воскресные смены?
– Нет, Мари, что ты! Мне нравится помогать вам в булочной.
– Вот видишь, значит, ты можешь находить время для разных интересов, – улыбнулась Мари. А Томми снова подумал про разговор с Элис о маяке. Может, она тоже думала, что они проводят слишком много времени на верфи?
***
Вечером, вернувшись с почты, Анри обнаружил, что дом был пуст. Жаннет еще не пришла из булочной, а мать ушла в гости к соседке. Молодой мужчина отправился на кухню, в надежде, что одна из хозяек дома приготовила ужин, покидая жилище. И в этом он почти не ошибся. На плите покоилась большая кастрюля с абсолютно черным, пригоревшим ко дну и стенкам содержимым. Открытая пачка муки стояла на столе в обрамлении картинно лежавших вокруг овощных обрезков, и возможно, будь молодой мужчина художником, он смог бы оценить этот замысловатый натюрморт, но Анри был обычным почтальоном, голодным и усталым после трудового дня.
Вздохнув, он налил себе стакан молока, поставил на плиту чайник и пошел в спальню. За окном сгустились сумерки, и в глубине, за свежей листвой сада, уже зажгли фонарь. Их было всего несколько на Городок, но мэр очень гордился этим нововведением, уже давно озарившим улицы более крупных городов. Пожилые жительницы охали, возмущаясь – кому нужно шататься по улицам ночью? А фонари мешают спать, хотя дома большинства жителей скрывались в пышных кронах плодовых деревьев. Анри же нравилось, что напротив их дома горел фонарь. Его тускло-оранжевый свет словно звал издалека тех, кто припозднился к домашнему очагу. Но сегодня, в отличие от большинства дней, это был не Анри.
Почтальон достал из внутреннего кармана форменного пиджака письмо и аккуратно положил на кровать, с той стороны, где спала Жаннет. Некоторое время он с грустью смотрел на конверт, словно пытаясь устыдить бежевый кусочек бумаги. Однако конверт оказался бесстрастен ко взгляду голубых глаз молодого почтальона и лишь лежал на покрывале и таращился в потолок тонко выведенными буквами: «Ксавье Маран».
Из раздумий Анри выдернул звук входной двери и последовавший сразу за этим свист чайника. Быстрые шаги простучали в сторону кухни. Анри прошел следом. Жаннет спешно снимала чайник с огня и чуть не уронила его, увидев на пороге мужа.
– Ты уже дома! – воскликнула она немного растерянно, взметалась взглядом по кухне и дернула на мгновение брови домиком.
– А кто же, ты думала, поставил чайник? – спокойно спросил Анри в ответ.
– Ой, я уже и сама не знаю… Испугалась, что это я забыла… – она всплеснула руками, – можешь ничего не говорить! Это катастрофа! Я еще и чашку из маминого сервиза разбила…
– Ладно, – Анри принялся заваривать чай.
Его спокойствие еще больше распылило Жаннет, она бы предпочла, чтобы он поругал ее или, наоборот, подбодрил, но он молча заваривал чай. Жаннет взяла кастрюлю, потом снова поставила ее, принявшись убирать стол, замерла на середине, хотела пойти в погреб достать что-то, но ее голова была заполнена роем жужжащих мыслей, и каждая из них норовила вонзить в нее свое жало. На пороге ее остановил голос Анри:
– Твоя почта все еще приходит на адрес маяка, я принес ее сюда.
– Спасибо, – Жаннет скрылась за дверью.
Анри отложил ложку и опустился за деревянный кухонный стол, сложив на него руки и погрузив на них голову. Он ждал. Потом поднялся и вошел в спальню. Письма на кровати не было.
– Что с тобой происходит, Жаннет? Почему ты не говоришь со мной об этом? – спросил он, стоя в дверях.
Девушка подняла глаза, в них стояли слезы. Она сидела на кровати, подтянув одну ногу к себе и свесив другую, что было возможно в силу ее наряда.
– Что я сделал не так? – вырвалось у него.
– Ты? – удивленно расширила темные блестящие глаза Жаннет, – да ведь это я… – она слегка шмыгнула носом, – все… все делаю не так! Я ужасная хозяйка! Я ужасная жена! – воскликнула она, подаваясь вперед на кровати, – тебе нужна хорошая жена, которая… – она уже говорила в нос, – которая будет тебе варить с утра кофе, приносить полноценный обед на работу, а не… не сжигать кастрюли в доме и бить сервизы твоей мамы!.. С которой тебе не стыдно будет показаться, а не та, что ходит, как рабочий, в комбинезоне, подстриженная под мальчика-подростка!.. Которая… – слезы уже несдерживаемой рекой лились по ее щекам, – а я… я…
Анри шагнул к ней, опустился на колени подле кровати и взял ее мокрые ладошки в свои теплые мягкие руки. Он просто не мог видеть ее слез. Письмо было мгновенно забыто, тем более поджаренная кастрюля.
– Мне нужна моя Жаннет, – сказал он мягко, – не важно, в комбинезоне или в платье в горошек, подстриженная под мальчика или с локонами. Моя Жаннет, которая бегает по склонам с мольбертом, пытаясь поймать… как же ты это говоришь… – он смущенно улыбнулся, – ускользающий свет… не знаю, у тебя даже говорить о живописи получается поэтично, – не отрывая взгляда от глаз жены, Анри продолжал, – Мне нужна ты, а не кто-то, кто по твоим представлениям мне подходит. – На мгновение он замолчал, вглядываясь в ее глаза. Жаннет тоже молчала, но уже не плакала. – Ну, а хозяйство, что же… Я не вижу больших сложностей сейчас, если честно. С кем не бывает. И ты всегда можешь обратиться за советом и помощью к маме. Поверь, она будет только рада! Это не чей-то дом, куда ты пришла. Это твой дом, понимаешь?
Жаннет осторожно высвободила одну ладошку и, размазав ею по лицу слезы, улыбнулась краешками губ. Анри поднялся и обнял ее, а Жаннет уткнулась носом в его плечо.
– Анри, – вдруг тихо сказала она, – а почему ты никогда не спрашивал меня о письмах?..
Он слегка отстранился, прекрасно понимая, о чем идет речь. Раньше раз в несколько месяцев он приносил на маяк письма для девушки с одним и тем же отправителем на конверте. Тогда он не был вправе задавать вопросы, потом полгода ничего не приходило, и Анри решил, что переписка прекратилась, и не стал поднимать вопрос, да и не счел это корректным. Но теперь, когда письмо от незнакомого мужчины пришло уже после их свадьбы, он не знал что и думать, теряясь в пугавших его догадках.
– Я считал, что ты сама расскажешь, когда сочтешь нужным, – тихо проговорил он, не глядя на Жаннет.
– Ты всегда мог спросить, Анри, даже тогда, когда я еще не была твоей женой. Ксавье Маран – мой брат.
Анри посмотрел на нее, все еще с сомнением и горечью:
– Но ведь ты в девичестве – не Маран.
– Ксавье – мой сводный младший брат, – произнесла Жаннет и поднялась, – у нас разные отцы.
Она прошлась по комнатке из стороны в сторону.
– Ах, Анри, но почему ты никогда меня ни о чем не спрашивал?
Почтальон недоумевая смотрел на свою жену. И хотя слезы на ее щеках высохли, он опасался, что они были готовы хлынуть вновь. Анри был очень утомлен работой и переживаниями, поднявшись, он подошел к Жаннет и попросил ее рассказать ему все, что она сочтет нужным, но хотя бы за чаем. Его молодая жена улыбнулась и, быстро обняв мужа, поспешила на кухню. Почему-то теперь кастрюли и чашки больше не норовили выпрыгивать из ее рук, и Жаннет накрыла на стол небольшой ужин из того, что оставалось с прошлого дня, налила чай и добавила туда молока и сахара, как любил Анри.
Полная летних запахов ночь медленно затянула в свои объятия Городок. Часть окон уже потухла, и только слегка неестественный свет редких фонарей мерцал в шелесте листвы плодовых деревьев. Бутоны одних растений уже сонно сомкнули нежные лепестки, готовясь следующим утром снова благоухать на всю округу, другие садовые цветы, наоборот, разомкнули венчики навстречу ночным насекомым, заполняя воздух тонким нездешним ароматом. В маленьком домике, ярким пятном желтой краски, просвечивающим через заросли сада, горело лишь одно окно. Мать Анри уже вернулась, но, не желая мешать беседе сына с его женой, тихонько прошла в свою комнату. И хотя она казалась часто немного витающей в облаках и интересующейся больше своими клумбами, чем жизнью в доме, старушка прекрасно понимала, что в нем происходит. Потому, догадавшись больше по доверительному тону голосов, нежели по долетевшим словам, о направлении беседы, тихонько порадовалась. Уж ей ли, прожившей более двадцати лет в браке и потерявшей своего все еще горячо любимого мужа, было не знать, как важны для семейного счастья эти длинные ночные разговоры.
Когда все приготовления были завершены, и желудок почтальона на мгновение приглушил свою песню, задобренный первыми глотками теплого напитка, Жаннет начала свою историю.
Анри было известно, что супруга его родилась в семье фермеров, далеко от этих мест, но подробностей ее взросления он не знал.
– У меня было два старших брата, к тому времени как я достигла шестилетнего возраста, они уже начинали помогать отцу по хозяйству. Но как раз в это время скончался наш отец. Мать некоторое время тянула все хозяйство без особой помощи от семьи отца, а потом, не выдержав, продала ферму и переехала с нами в город. Братья отправились работать на фабрику, а мы поселились в маленькой комнатушке среди смога и гари. Может, город был не так и велик, но в то время казался мне чудовищным. Я привыкла свободно бегать по зеленым просторам рядом с нашей фермой, а тут… была раздавлена этими стенами и мраком… Мать нанялась прачкой. Я помогала ей по хозяйству. И тогда появился он. Мамин будущий муж. Меня почти сразу отправили в интернат. Знаешь, такие, куда сплавляют детей за сущие медяки… Поначалу я думала, что не выдержу там. Единственное, что спасало меня – это рисование. Еще на ферме дедушка, когда был жив, учил меня. Конечно, что в том возрасте мог перенять ребенок, но все же именно с него начался мой путь в живописи. Поначалу я рисовала углем на обрывках оберточной бумаги. Через два года я сбежала из «пансиона». А вернувшись домой, обнаружила мать с младенцем на руках, в доме для меня больше не было места. Тогда-то я и поняла, что девочке в этом мире не выжить. Я обрезала волосы, нашла штаны и рубашку и вышла на городские улицы в поисках работы. Не знаю, каким чудом в том месте, куда меня отправила мать, я смогла почерпнуть основы грамотности, но это дало мне возможность худо-бедно разбирать газетные заголовки. Я стала тем мальчиком, что на улицах города выкрикивает названия самых скандальных новостей, размахивая свежей прессой и получая монету за каждую проданную газету. Ночевала я где придется, иногда наведываясь к матери, та тайком от мужа кормила меня и провожала. Иногда я помогала ей с маленьким Ксавье. Маран – это фамилия того самого человека, который отнял у меня дом. Но я не могла ненавидеть своего, пусть и сводного, брата за грехи его отца.
Анри так и не приступил к еде. Эта история столь потрясла его, что он просто сидел, молча глядя на жену, видя теперь эту обычно веселую, часто немного несуразную, девушку теперь совсем иными глазами.
Ее картины – что они несли под цветными мазками кисти? Холмы у маяка, бликами разбросанные цветы, глубокие морские воды… Только пейзажи. Жаннет отчего-то не писала людей, если только парой мазков. Но пейзажи эти казались словно из иного мира, они то таяли, то возникали, то пестрели отголосками солнечных пятен, не имея точных контуров, но при этом невероятно отражая эмоцию от увиденного.
– Я хотела учиться, – продолжила она после некоторого молчания, – но куда могла пойти я, без денег, без звания, к тому же неподходящего пола… В школу изящных искусств только через несколько лет стали брать женщин. Я была даже готова подделать документы, до последнего скрывая, кто я, но у меня все равно не было денег. Я училась сама. Однажды мне удалось устроиться в книжную лавку и даже получить там же крышу над головой, в каморке при магазинчике. Там мне впервые попались в руки книги с иллюстрациями, а также художественные альбомы, – на лице Жаннет появилась отстраненная улыбка воспоминаний, – пока никто не видел, по ночам, я пыталась копировать гравюры, литографии, вклейки. Однажды у нас совсем не было посетителей, и я рискнула заняться этим днем. Так меня и застал один пожилой мужчина. Я очень испугалась, что он выдаст меня хозяину, но необычный посетитель лишь взял из моих рук рисунок и, внимательно посмотрев его, пригласил зайти к нему в студию, притом обратившись ко мне «юная леди». А ведь тогда я все еще представала перед миром «мальчиком». Так было безопаснее жить. И хотя теперь в этом облике уже нет нужды, мне все равно так нравится больше. А тот пожилой господин стал моим вторым учителем после деда, – Жаннет ненадолго замолчала, вспоминая что-то с легкой улыбкой, потом улыбка снова пропала. – К сожалению, ему было суждено не очень долго учить меня. После его смерти я решила покинуть город, отправиться путешествовать, по пути занимаясь изобразительным искусством и одновременно зарабатывая им как ремеслом. Ремесленной частью стали портреты. Прямо на улицах я подходила к прохожим и за небольшую монету тут же делала их портрет в карандаше. Далеко не каждый может позволить себе настоящую картину со своим изображением, а потешить самолюбие хочется многим. Однако перед тем как покинуть ненавидимый мною город, я последний раз поднялась в ту маленькую комнатушку, чтобы узнать, что теперь я осталась окончательно сиротой. Ксавье было тогда примерно как сейчас Томми. Он ушел со мной и вскоре в одном портовом городе устроился юнгой на корабль. Прощаясь, Ксавье просил писать ему, где бы я ни оказалась, обещая сообщать о каждой смене позиции или корабля. Иногда нам удавалось обменяться письмами не более двух раз в год, но, несмотря на наши скитания, мы не потеряли связи друг с другом. Я не говорила о брате, поскольку не готова была рассказать всю историю. И потом, он почти все время в море. Даже на свадьбу не смог бы приехать, да я и не знала, куда ему писать тогда. Отправляла «до востребования». Он был в дальнем плаванье последние несколько лет, и не всегда имел возможность отправить письмо. Но в последнем, – она улыбнулась, – он пишет, что скоро возвращается на родину…
– Прости меня, Жаннет, – Анри нежно глядел на жену.
– За что? Ты ведь не знал. А я не говорила.
– Да, я не спрашивал, а ты не говорила… Но мы ведь постараемся больше не совершать таких ошибок? – он подошел к Жаннет и мягко взял ее за плечи.
Она кивнула, одновременно улыбаясь и пытаясь спрятать подступающие слезы, и обняла мужа.
***
Поздно ночью, когда все в округе уже давно спали, Томми вдруг встал с постели, накинул куртку и вышел на лестницу. Мальчик тихонько поднялся по металлическим ступеням, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Мари. Взобравшись на верхнюю площадку маяка, он глубоко вдохнул ночную предлетнюю свежесть и оперся всем телом на перила.
Внизу монотонно шумели черные волны, одним большим полотном уходящие до горизонта. Ночь была ясной, и светящиеся небесные причудливые существа мерцали и покачивались, медленно сползая к границе воды. Напившись вдоволь соленой влаги, они растекались по небесному куполу, махая изогнутыми хвостами, нашептывая тем, кто мог их слышать, странные истории о своих собратьях, живущих за этой черной водой, о других небесах, освещенных сиянием большого креста, где горы заснеженными пиками чешут небесное брюхо, где гигантские голубые глыбы льда, обламываясь, погружаются в воду, словно рыбачьи поплавки, где в зарослях густых диковинных лесов летают пестрые птицы с большими клювами и порхают совсем крошечные, словно бабочки, опыляя цветы, и обитают даже вовсе нелетающие птицы.
Томми стоял, устремив взгляд в бархат черного неба, внимая этим историям. Тем, что уже давно звучали в его голове, тем, чьи голоса стали ярче и четче, когда ладони мальчика впервые коснулись пожелтевших страниц письма его родителей.
Глава 3. Небо сереет
Стояла тяжелая душная жара. Казалось, море выдыхало в воздух тонкие струйки облаков, пеленой утягиваемых к горизонту. Молодая трава и листва тоже испаряли влагу и стрекотали жесткими крылышками многообразных насекомых. «Еще даже не лето…», – вздыхали пожилые жительницы Городка-вниз-по-холму, утирая платочками лбы под чепцами.
Томми ходил взад-вперед подле лодки и принюхивался.
– А по-моему, все высохло, – сказал он Сэму, на что тот неопределенно поднял брови и плечи.
Элис не обращала на мальчишек внимания и готовила уроки, сидя на песке.
– Что вы спорите, – не отрываясь от учебника, наконец, спросила она, – мы все равно еще парус не закончили.
– Точно, – кивнул Томми, – Мари мне сегодня разрешила воспользоваться ее швейной машинкой. Предлагаю забрать у Элис раскроенную парусину и всем вместе доделать парус на маяке!
– Доделать?! – встряхнула светлыми косами девочка, – а отверстия обшивать, а углы укреплять? Да это мы тогда несколько дней кряду у тебя там просидим!
– Я не против, – пожал плечами Томми и достал из корзинки яблоко.
Сэм только по-доброму усмехнулся, а Элис стрельнула взглядом в Томми и снова уткнулась в книгу.
– Ладно, можно и правда сегодня начать шить парус, – сказал Сэм, тоже доставая яблоко, – у меня вечер свободен, к тому же… у вас так здорово на маяке…
Томми вдруг стало немного стыдно, ведь он с зимы так ни разу и не приглашал Сэма на маяк. Не каждому же повезло жить в таком волшебном месте, как ему.
– Так чего стоим? Пошли скорее! – чуть с большим воодушевлением, чем собирался, воскликнул Томми. Элис снова недоверчиво посмотрела на мальчика, но стала собирать книги.
Вскоре все трое уже бодро шагали к коттеджику, где жила Элис. Это неожиданное вторжение несколько встревожило мадам Стерн, и, увидев, что ребята волокут большой кусок сизой ткани, хозяйка дома недовольно поджала губы.
– Молодые люди, вы что, мою дочь в швею превратить собираетесь? – худощавая женщина отточенным жестом поправила на носу очочки, – Элис и так вечерами пропадает, занимаясь Бог весть чем, приходит с занозами в руках и целыми дюнами песка в ботинках, так теперь она еще и вместо работы над домашним заданием кроит эту вашу холстину!
– Парусину, мэм, – поправил ее Томми.
– Так, молодой человек, не перебивайте старших, сколько раз Вам напоминать об этом?
– Прошу прощения, мэм, – задорно улыбнулся тот.
– Так о чем я? Куда вы собрались на ночь глядя?
– Ну почему же на ночь? До заката еще не меньше трех часов! – возмутился Томми.
– Так! – мадам Стерн недовольно посмотрела на него.
– Мам, – вступила в беседу выскочившая из комнаты Элис, она несла в руках прямоугольную корзинку с иглами и нитками, – мы идем на маяк, в гости к Томми. И парусину эту туда унесем, так что больше она на твои глаза попадаться не будет, как ты и хотела.
– Что ж, если так… – все еще недоверчиво глядя на ребят, покачала головой ее мама.
По дороге к маяку Элис обратилась к идущему первым с одним концом свернутой ткани Томми:
– Почему ты вечно с ней споришь? Тут же главное в нужных местах соглашаться и правильно все преподнести.
Сэм на другом конце рулона только усмехнулся, уж он-то знал, что с матерями спорить бесполезно, главное – не слишком часто попадаться на глаза. В их семье, помимо рыбного промысла отца, источником провизии и дохода было небольшое хозяйство. Оно не было в полном смысле фермой, как те, что располагались за городом. Но к ним тоже приходили за куриными яйцами и молоком. И если не требовалось помогать отцу, то тогда обязательно нужно было помочь чем-нибудь матери. У каждого из детей Фюшкинсов, кроме самого маленького, были свои посильные обязанности по хозяйству. И миссис Фюшкинс, замечая частые отлучки старшего сына после школы, полагала, что это все от недостатка занятости, и всячески пыталась исправить данное упущение.
Мальчики положили парусину у входа на маяк. Томми взял себя за расстегнутый ворот рубашки и немного потряс ткань, прилипшую к телу.
– Давайте дотащим его до гостиной и сгоняем наверх.
Все поддержали предложение, надеясь не только на завораживающие виды, но и на дуновение морской прохлады.
Когда они поднялись, Сэм поставил руки на металлические поручни и вытянулся слегка вперед. Ветер трепал его каштановые волосы и тонкую клетчатую рубашку, перешитую из отцовской.
– Красота какая… – восхищенно проговорил он, глядя то вниз на мелко-барашчатое море, то вдаль в сторону горизонта.
Элис, хоть и более привычная к этим видам, чем Сэм, тоже радостно улыбалась, обозревая окрестности. Ветер играл завитками ее волос, выбившимися из прически, и белым воротничком. Томми некоторое время смотрел на друзей. Они вдруг показались ему какими-то другими, здесь наверху, словно окунувшиеся в свои мечты, пробужденные открывшимися далями, они были иными людьми, ступающими каждый по своей дороге. Томми опустился на площадку чуть поодаль и свесил ноги наружу между металлических прутьев заграждения. Шнурок его ботинка, частично развязавшийся, болтался на ветру, и Томми специально стал слегка покачивать ногой.
Ребята неосознанно распределились по площадке, наблюдая каждый свои виды, свои мечты, свои просторы. Это был один из тех моментов, когда человек вдруг соединяется с чем-то внутри себя, не завуалированным чужими голосами и представлениями, отделяясь на мгновение от остальных, чтобы услышать настоящего себя.
Первой прервала молчание Элис:
– Пойдемте, нам надо успеть сегодня еще пошить до темноты. Томми, мы же еще на закате поднимемся сюда?
Мальчик встал, но, зацепившись развязанным шнурком, чуть не потерял равновесия. «Ага», – ответил он, отцепляя шнурок и заправляя его в ботинок, вместо того чтобы завязать.
Когда Мари вернулась домой, то застала в гостиной весьма оживленную компанию. Пол был устлан куском ткани внушительных размеров, по краям которой копошились Томми и Сэм, пришивая к нему куски веревки. Элис сидела за швейной машинкой и прострачивала небольшие треугольники ткани. На столе стояли чашки с недопитым чаем и тарелка с крошками, на которой раньше был пирог, приготовленный накануне Мари. «По крайней мере, они не голодные», – заключила девушка, улыбаясь, и удалилась на кухню, поставить на огонь уже остывший чайник. Сегодня к ней в булочную приходили по поводу городского праздника и окончательно утвердили ее кандидатуру на роль основного повара. И хотя Мари и Жаннет приносили большое разнообразие выпечки и десертов на каждый праздник, нынешнее положение казалось Мари обязывающим проявить себя на особой высоте. Поэтому она оставила ребят заниматься их делами, а сама разложила перед собой большие листы бумаги и принялась за обдумывание праздничного меню. Нужно было соблюсти правильный баланс между давно полюбившимися всеми старыми рецептами и ее новыми фантазиями и экспериментами, а также позаботиться о том, чтобы было достаточно не только сладких, но и сытных блюд, учесть разнообразные вкусы и предпочтения горожан, о которых Мари за годы работы в булочной уже имела неплохое представление.
Она даже не услышала, как ребята ушли, только Томми заглянул после, спросить, не против ли она, если парус пока полежит в гостиной, в свернутом виде.
– Как у вас продвигается? – спросила она.
– Мне кажется, мы близки к завершению. Скоро будем спускать на воду! – гордо заявил мальчик. – Как дела в булочной?
– Нам официально дали большую роль на празднике, – поделилась новостями Мари, – нужно как следует подготовиться.
Томми окинул взглядом кухню:
– Тебе не кажется, что ты слишком серьезная? – он посмотрел на удивленное лицо девушки, – Праздник – это про веселье.
– Пожалуй.
Пожелав Мари доброй ночи, Томми отправился наверх. Он залез в постель и вытащил книгу, но вместо того, чтобы читать, просто смотрел вглубь страниц, не различая строчек. Перед тем, как все разошлись, они снова поднялись на верхнюю площадку, смотреть на закат. А потом, когда ребята уходили, Сэм сказал, что он доведет Элис до дома, ведь ему же все равно по пути, а Томми потом возвращаться обратно на маяк. Небо заволокло тяжелыми, бурыми в отсветах последних лучей, тучами, и воздух наполнился тягостным ожиданием очищения. Вроде бы в словах Сэма все было правильно. Томми тогда глянул на Элис, и она пожала плечами, никак явно не выражая своей позиции. А когда ребята ушли, мальчику почему-то стало грустно.
***
Городок еще тонул в утренней дымке, окутавшей верхние луга и вуалью затянувшей морскую поверхность у берега, когда Мари спустилась через пробуждающийся лес к булочной, отперла большим металлическим ключом дверь и шагнула в полутемное помещение. Соседняя улочка спала, и даже фонари вдалеке еще не были погашены. Необыкновенная тишина заполняла деревянные стены небольшого домика, выкрашенного в небесно-голубой цвет. Мари очень любила эти утренние часы, ей казалось, что пока мир еще колеблется на границе сна и пробуждения, он словно принадлежит ей одной, только она присутствует сейчас в нем. Время прекратило свой бег: она делает все не спеша и при этом все успевает. Нет дневной суеты и вечернего спада энергии, вниз на завершение. Из специального тканевого мешочка с дыркой на конце выходят идеальные гусенички эклеров, яичные белки под ее рукой превращаются в густую объемную кремообразную массу, изюм, вымоченный заранее и тщательно просушенный полотенцем, равномерно распределяется в миске с тестом, а печь греет ровно сколько нужно, чтобы позолотить бочка булочек и пропечь их пухлую мякоть.
Мари разминает тесто руками, погружаясь в него основанием ладони, с особым удовольствием сжимая и разжимая пальцы. Когда в тесте идеальный баланс муки и жидкости, оно удивительно приятно на ощупь.
Потихоньку солнце заливает город светом, раздается хлопанье ставень, первые голоса людей, и наконец, звякает колокольчик на двери в булочную. Витрины уже заполнены свежей выпечкой, хлеба стоят небольшими пирамидками за спиной Мари, а та улыбается из-за прилавка первому посетителю.
Утром обычно все идет для нее легко, даже когда полгорода спешит в их булочную за свежим хлебом, однако к обеду Мари уже с некоторым нетерпением ждет Жаннет, чтобы та могла подменить ее за прилавком.
В этот день Жаннет пришла почти без опозданий, в волосах ее горели еще две выкрашенные в голубой и оранжевый пряди, а на лице светилась улыбка.
– Даже не буду спрашивать, как дела, – у тебя на лице все написано! – поздоровалась Мари с подругой.
Жаннет рассмеялась. Она вприпрыжку сбегала за фартуком и сменила Мари за прилавком, позволив той скрыться на кухне.
Ближе к вечеру Мари завершила свои дела и заготовки на следующий день и потихоньку собиралась домой, когда на кухню нырнула Жаннет и, хитро улыбаясь, попросила подругу ненадолго подменить ее перед уходом. Девушка отряхнула фартук от муки и вышла в зал.
Там был всего один посетитель. Он задумчиво разглядывал витрину с высоты своего роста. Увидев девушку, мужчина улыбнулся в рыжие аккуратно уложенные усы и подошел:
– Добрый вечер, Мари!
– Добрый вечер, мистер Вилькинс! – улыбнулась девушка в ответ.
Учитель слегка склонил голову и глянул на Мари:
– Мне кажется, мы договорились – Джон.
На нем был тонкий клетчатый пиджак поверх рубашки, полностью застегнутый, несмотря на влажную духоту, царившую в весеннем воздухе.
– Я пришел узнать, – не спеша начал мистер Вилькинс, – хотели бы Вы пойти на праздник Начала Лета, со мной? – больше он ничего к этому не добавил, ожидая ответа девушки.
Мари вежливо улыбнулась, перебирая пальцами под прилавком. Со стороны мистера Вилькинса было очень мило пригласить ее вот так намеренно, ведь было же очевидно, что оба все равно будут там. Однако Мари казалось, что такое отдельное приглашение как будто обязывало ее к чему-то. А она теперь была наделена одной из официальных ролей на этом мероприятии, и боялась, что, согласившись, а потом не оказывая достаточного внимания спутнику, обидит его. Но и отказывать ей не хотелось.
– Мистер Вилькинс, я… – ей было очень сложно называть его по имени, – Я бы с радостью, но дело в том, что, – он внимательно смотрел на нее своими проницательными зелеными глазами, – я буду отвечать за еду на празднике. Нашу булочную уже утвердили. И честно говоря, я не очень представляю, сколько у меня будет времени на сам праздник. Понимаете?
– Да. Я понимаю, – он опустил взгляд, и снова поднял его, – ну что же, в любом случае надеюсь увидеть Вас там.
– Конечно, – Мари снова улыбнулась ему, но получилось это как-то невесело.
В этот момент звякнул колокольчик, и в булочную, тяжело дыша, вошла мадам Кюрю, перед ней сразу метнулся лохматый черный пес и принялся с важным видом обнюхивать мистера Вилькинса, потом лизнул ему ладонь и двинулся в обход по булочной.
– Ох, что же за погода! – воскликнула с порога старушка, – бродят, бродят по небу тучи, и хоть бы каплю дождя пролили!
– Доброго вечера, Мари, – сказал мистер Вилькинс, поворачиваясь к выходу, – доброго вечера, мадам Кюрю, – и покинул булочную.
– Ох, моя дорогая, – обратилась старушка к Мари, – миссис Фиггинс сегодня сказала мне, что комитет утвердил Вас. Поздравляю! Теперь я спокойна за праздник – там уж точно будет вкусно. А в моем возрасте это самая важная часть. Танцы – удел молодых.
– Спасибо, мадам Кюрю, – Мари улыбнулась старушке, но ее мысли были не здесь, – что я могу предложить Вам сегодня?
Возвращаясь по извилистой тропинке к маяку, Мари вдыхала ароматы леса, усиленные влажной погодой. На душе у девушки было неспокойно. Еще с детства она привыкла самостоятельно принимать все решения и доверять своему выбору. Она знала – самый надежный человек в мире, который никогда не подведет – это ты сам. Другие люди придут и уйдут, а плечо, на которое всегда можно положиться – это то, которое ты гордо расправишь, двигаясь вперед по жизненному пути. И тут, как-то незаметно, неспешными, но уверенными шагами в ее жизнь стал входить тот, кому ей вдруг захотелось довериться, на кого можно было положиться. И все же это был другой, совершенно отдельный человек… Он шел по направлению к ней не быстро, но она еще больше сдерживала свои шаги. Ее пугала возможность довериться другому настолько, чтобы соединить с ним свою жизнь. Жаннет, будучи младше Мари лет на пять, легко и доверчиво совершила такой прыжок, и крепкие руки Анри подхватили ее, не дав упасть. Но Мари так не могла.
Она остановилась посреди тропы, прислушиваясь к шорохам леса: где-то в древесных корнях шмыгнула мышь, прострекотала издалека затихающая дробь дятла, совсем рядом вздрогнула листвой тяжелая ветка, покинутая сидевшей на ней птицей. Птица эта бесшумно скользнула, проплывая совсем низко над поверхностью земли, и ширококрылой тенью скрылась, одиноко и жалобно издав «у-ууу» откуда-то из глубины крон. Мари уже несколько раз видела в этом лесу филина, когда возвращалась домой позднее обычного, но редко ей удавалось хорошо разглядеть птицу. Сейчас она проводила глазами ее плавный и бесшумный полет. «Интересно, – подумала девушка, – он здесь один или есть другие совы поблизости?» Других она в этом лесу никогда не видела.
***
Добравшись до дома, мистер Вилькинс поставил велосипед, проверил на нем цепь, потрогал колеса и завез его в подсобное помещение за домом. Небо еще горело закатными красками, разбрызганными по тяжелым набухшим влагой тучам. Но учитель был слишком погружен в свои мысли, чтобы обращать внимание на игры цвета уходящего солнца. Дома мистер Вилькинс с облегчением скинул пиджак, расстегнул несколько пуговиц на рубашке и пошел умываться. Прохладная вода потекла по его лицу, смывая усталость дня, застревая каплями в бороде и усах. Он приложил полотенце, промакивая лицо, словно желая оставить на ткани свои тягостные размышления, но получилось – лишь два мокрых пятна.
Он заварил себе крепкий кофе, достал с полки книгу о путешествиях одного известного ученого и попытался погрузиться в необычный мир аборигенов дальнего континента, красочных животных и революционных открытий, сделанных на основе сравнения формы клювов небольших птичек, обитающих изолированно на разных островах тропического архипелага. Мистер Вилькинс любил эту книгу и читал ее уже не в первый раз. Обычно чтение занимало его внимание целиком и безраздельно, но сегодня он то и дело ловил себя на том, что смотрит сквозь страницы, теряя смысл их содержания. Одна загадка не давала ему покоя, а мистер Вилькинс, будучи ученым, – и, как известно, человек никогда не перестает быть исследователем, даже если уходит из науки, – любил разгадывать загадки и находить разумные объяснения различным явлениям. Но это явление не поддавалось его логике. С одной стороны, мистер Вилькинс был уверен в симпатии Мари к нему, но с другой – отчего же она все время выстраивала стену, когда он пытался сделать шаг чуть ближе? «Непостижимость женской души», – могли бы сказать его женатые коллеги, однако мистер Вилькинс не любил на все непонятное вешать ярлык «непостижимости» и считал, что человеческое сознание работает по одним законам для всех представителей данного вида, а потому он не терял надежды разобраться в этом вопросе.
Однако день выдался неимоверно душным, к тому же, к концу недели учитель порядком устал, и данные размышления были не лучшим отдыхом после трудового дня. Поэтому после пары безуспешных попыток погрузиться в чтение мистер Вилькинс закрыл книгу и отправился принимать ванну. Теплая вода всегда помогала ему расслабиться.
Уже поздно вечером, облачившись в полосатую пижаму, учитель прошествовал в спальню, раздернул занавески на окнах, чтобы солнечные лучи помогли ему с утра пробудиться, и отправился в постель. Но и тут вышла промашка. Даже несмотря на водные процедуры, сон не шел. Мистер Вилькинс мог бы погрешить на выпитую до этого чашку кофе, но раньше подобное никогда ему не мешало. Мысль о серьезной проблеме или предстоящем волнительном событии еще могла лишить учителя сна, хоть и не обязательно, но впервые за долгие годы мысль о девушке не давала ему уснуть. Мистер Вилькинс поднял одну бровь, дивясь сделанному открытию, положил руки за голову и погрузился в размышления.
Глава 4. В проблеске грозы
Это был День. Нет, не просто некий день, а День! Томми поднялся, оделся и выскочил из дома, даже не позавтракав. Он несся через лес, чувствуя, что даже неподвижные, глубоко укорененные в почве деревья сейчас бегут вместе с ним, птицы не просто щебечут в ветвях, а подзадоривают его «Фиють-фиють – в путь», «черок-черок – вперед на док!». Все было готово. Мальчик пробежал мимо булочной и спустился к морю. Их корабль, укрытый навесом, стоял с гордо поднятой и пока обнаженной мачтой. Томми нежно погладил лодку по борту, обернулся к морю и шепнул дувшему с него соленому ветру «жди!». И бросился назад. Распахнув дверь булочной, Томми, подпрыгивая от нетерпения, приступил к своим обязанностям. В конце его смены должны были зайти ребята, и все вместе отправиться на маяк за парусом, чтобы окончательно закрепить его на гроте «Фрегата».
На кухне Томми обнаружил все заготовки, предусмотрительно расставленные Мари в порядке их запекания. Он подготовил печь, стараясь не отвлекаться на мысли о корабле, чтобы ничего не перепутать в булочной, но это получалось с трудом. Он чувствовал, как по его телу словно пробегают маленькие электрические разряды, так он был воодушевлен предстоящим днем.
Посетителей в это утро было немного. Несколько пожилых дам заходило за свежим хлебом, забегал мальчик с соседней улицы, купил булочку с корицей, ближе к полудню зашла миссис Стерн, – покупая хлеб, она в очередной раз напомнила, чтобы они не пропадали допоздна.
– Элис сегодня какая-то особо неспокойная. Не понимаю, как она с вашими этими досками и молотками должна успевать делать домашнее задание, – поправляя очочки, заметила миссис Стерн недовольным голосом, – что на сей раз вы затеяли?
– Мы будем ставить парус, мэм! – завернув хлеб и передавая его маме Элис, воскликнул мальчик, – положить Вам пару улиток с изюмом? Или, может быть, малиновых эклеров с шоколадной крошкой? У нас новый поставщик какао, и наш шоколад теперь еще вкуснее…
– Томми, остановись, пожалуйста… Хорошо, клади две… улитки, – кивнула мадам Стерн, потом, вспомнив, что хотела сказать до того, как ее засыпали кондитерским ассортиментом, продолжила, – куда вы хотите ставить парус? – на лице ее проявилась тень непонимания.
– На рей. Мачты, – Томми аккуратно доставал щипцами с подноса булочки.
– А почему ставить? Он что, накрахмаленный у вас?
Теперь уже оба собеседника смотрели друг на друга с непониманием.
– Ладно, – мадам Стерн прервала игру в гляделки, – сколько с меня?
Томми назвал сумму, и пока покупательница вынимала из маленького вышитого кошелечка монеты, он ловко подцепил два малиновых эклера и, уложив их в картонную самодельную коробочку, сворачиванием которых занимался в свободное время между выпечкой и покупателями, поставил ее к остальному заказу:
– Это Вам и Элис за счет заведения! – Томми очень нравилась эта фраза, хотя ему запрещали ее часто использовать, – Мари будет приятно узнать, что Вы думаете о новом рецепте.
Мама Элис даже улыбнулась от неожиданности, она не могла отказать, когда спрашивали ее мнения и, поблагодарив, забрала заказ.
Почти столкнувшись с выходящей из булочной мадам Стерн, на пороге появился Анри, он вежливо придержал дверь даме и потом направился к прилавку.
– Привет, Анри! – весело поздоровался с ним Томми, – как там Жаннет? Мы теперь стали так редко видеться…
– Привет, Томми! – улыбнулся Анри, – как раз за этим и пришел. Мы с Жаннет хотели пригласить тебя и Мари поужинать сегодня у нас.
– Здорово! – обрадовался мальчик, но потом задумался, он не знал, сколько времени займут испытания, – я обязательно передам Мари. Она, кстати, уже вот-вот подойдет. Только я могу немного припоздниться… Вы не обидитесь?
– Всё твои корабельные дела? – поинтересовался почтальон.
– Да, – с серьезным видом кивнул Томми, – парус ставим сегодня.
– Ну тогда конечно, – не менее серьезно ответил Анри, – я понимаю. Приходи когда освободишься, Жаннет будет очень рада видеть тебя!
– А я ее! Анри, может, возьмешь что-нибудь сразу из булочной к чаю?
– Даже не знаю, Томми… – Анри немного смутился, – Что порекомендуешь?
После того как мальчик снабдил почтальона объемным кульком «рекомендаций», Анри отправился домой, а Томми в ожидании Мари и ребят занялся складыванием коробочек.
Элис и Мари пришли почти одновременно, только Сэм слегка припозднился.
– Еле все успел закончить, – запыхавшись, сказал он, – мама отпускать не хотела…
– А вот моя была на удивление спокойна, – произнесла Элис, – что ты ей такого сказал, Томми?
– Хм, – гордо посмотрел на нее мальчик, – у меня своя стратегия общения с твоей мамой! – это было туше за ее вчерашнее высказывание.
***
Тучи ушли дальше в сторону горизонта, отдавая Городку лоскут чистого мутно-синего неба. Однако томительная жара не спадала, и волны легкими накатами подбирались к босым ногам детей, маня искупаться. Мальчишки завершали крепление паруса, а Элис по схеме на листочке проверяла расположение крепления такелажа, заодно в очередной раз повторяя названия снастей. Отчего-то все эти шкоты, фалы, бакштаги и фордуны никак не хотели укладываться в ее голове.
– Ну, что, команда! – воскликнул Томми, любуясь их творением. – Мы готовы к первому испытанию!
Сэм глянул на небо:
– Будет гроза. Парит.
– Уже два дня как парит, – пожал плечами молодой капитан, – но грозы-то нет. А сейчас и вовсе небо очистилось. Да и чего тут – у берега вода теплая. Вытащим сейчас, намочим брюхо кораблику, пройдем слегка вдоль берега да вернемся.
Сэм молчал, он глянул на Элис и увидел, что в глазах девочки тоже загорелся огонек. Она посмотрела на море, потом на лодку, не решаясь высказать свою позицию. Но Сэм сразу прочел на ее лице, что он в меньшинстве.
– На закате можно выйти вместе с отцом, – попробовал он еще раз, – он знает море…
– Да не пойдем мы в море – в море так, только посмотреть, как «Фрегат» на воде, – гнул свое Томми.
Сэму был не чужд тот раж, что охватил их капитана, и, в конце концов, он тоже поддался этому чувству. «Да и потом, – говорил себе сын рыбака, – ведь и правда, любую лодку нужно проверить на предмет течи… Это лишь первое испытание, мы даже парус открывать не будем. Наверное».
С дока под наклоном были поставлены доски, и по ним ребята стащили «корабль» к линии воды. Закатав штаны и впрягаясь, словно лошадь в плуг, два мальчика поволокли судно дальше, все глубже заходя голыми ногами в соленую воду. Прикосновение ее было слегка прохладным, и казалось, что все море разом наполнилось теплом этих дней, и теперь совершенно пригодно для купания.
Элис поспешила за ребятами. Они помогли ей забраться на борт, и, еще немного дотолкнув судно, тоже вскарабкались на него. Томми «встал у штурвала», сев на баке, с нетерпением и трепетом приноравливаясь к рулю. Сэм проверял натянутость стоячего такелажа, поддерживавшего их единственную мачту. Несмотря на то, что судно было парусным, как и на любой лодке, здесь имелась пара весел, которыми ребята и воспользовались, чтобы оттолкнуться и слегка отдалиться от берега.
Вода играла мелкой серо-синей волной, покачивая свежевыкрашенные борта кораблика, несколько мелких птиц пролетели мимо, пикируя над морской поверхностью. Лодка показывала себя хорошо, и не было видно течей, хотя на всякий случай под скамьей лежало ведро на веревке с черпаком, а у другого борта был закреплен старый красно-белый круг с облупившейся краской, который Томми нашел на маяке.
