Страница 3 из 5
Клим, чувствуя, что Саша перегибает, коснулся его локтя.
– Сань, хорош.
Но Саня продолжал с упорством ледокола.
– Я познакомился с Климом три года назад, когда только-только пришёл в наш поисковой отряд. Клим уже тогда был СПГ. Готов поспорить, он и родился начальником. Он сразу разглядел во мне разгильдяя и искренне недоумевал, почему судьба засунула меня именно к нему в группу. Но с того дня, с самого первого моего дня в «Девятьсот-одиннадцатом» он всегда был рядом, когда мне нужна была помощь. И какие бы ситуации не обрушивались на наши головы, я всегда знал, что на него можно положиться, что он не испугается и не бросит. Клим, – Саша повернул голову к имениннику, и тот поднялся. – Я знаю, ты не любишь всю эту мишуру и суету (ты даже запретил дарить тебе подарки), но я хочу, чтобы сегодня ты почувствовал, что все мы – твои друзья. Мы все любим и уважаем тебя. Ты для нас друг и пример. И прошу тебя, знай, – мы всегда готовы тебе помочь.
Он поднял бокал, призывая всех сделать то же самое, потом повернулся к Климу, распахнул объятия, и они крепко, по-мужски, обнялись, уперевшись друг в друга лбами.
Что бы там ни говорил Клим, как бы ни ворчал на Сашу с его разговорчивостью и неуёмностью, я точно знала, что его тронул такой жест.
– За Клима! – сказал Саша и залпом выпил всё, что было в его бокале.
Ребята оживились, начали поздравлять именинника, тянуться к нему, некоторые даже встали со своих мест и обошли стол, чтобы чокнуться.
– Дайте я вас сфотографирую, пока все трезвые, – командовала Лиза, вставая и направляя на них телефон. – Давайте, ребята, покучнее. Клим, не отворачивайся!
Я хотела тихонько выйти из-за стола, но Клим заметил это.
– Ты куда?
– Тут все свои.
Клим посмотрел на меня, склонив голову набок.
– Ну-ка иди сюда, – сказал он и таким добрым, даже ласковым, движением махнул рукой, что я всё-таки шагнула к нему.
Он обнял меня за плечи, но очень деликатно, не коснувшись ладонью моей руки. Лиза сделала снимок, все снова расползлись по своим местам (часть побрела к выходу курить).
– Ты давно живёшь в Никуловске? – спросил Клим.
– Давно.
– А до этого где жила?
– В Москве.
– В Москве? – удивился Саша. – Клим тоже жил в Москве.
Именинник вздохнул, подняв глаза к потолку.
– А как ты догадался, что Юля не из наших краёв? – спросил Саша.
– У неё нет этого дурацкого акцента, – ответил Клим. – Ну такого, как у тебя.
Я засмеялась, чуть не подавившись салатом.
Есть у жителей Никуловска своеобразный акцент. Сложно точно его описать, но слух всегда чётко улавливает отличия: чуть более протяжный звук «о», незнакомые в Москве междометия вроде «даг» или «дык» (кто как произносит), повсеместно неверно расставленные в словах ударения. Для чужеземных ушей это всё равно что раскиданные по столу кнопки – для рук.
У некоторых никуловский диалект очень явный, у некоторых – едва различимый. У Саши я его не заметила.
Заиграла музыка, и Саша, позвав девушку с бордовым каре с другого конца стола (по-моему, её зовут Катя), пошёл танцевать.
– Временами он просто невыносим, – сказал Клим.
– Думаю, про тебя он говорит то же самое, – ответила я.
Клим улыбнулся и налил себе ещё.
– Тебе добавить?
– Нет, спасибо, – ответила я и, помедлив, спросила: – Почему ты ничего не ешь?
– Я не голоден.
Он выпил и, как мне показалось, с каждым глотком ему становилось только тяжелее.
– Так, – протянул он, заметив, что я до сих пор смотрю на него. – Знаешь, мы в отряде всегда рады врачам. Пусть и без диплома, лишь бы умели грамотно оказывать первую помощь. Тем более что врачи, которые работают в больницах и дежурят сутками, обычно не горят желанием продолжать работать, только уже бесплатно и в лесу. Ты никогда не думала вступить в поисковый отряд?
– Саша уже пытался меня заманить к вам, – сказала я.
– Боже упаси мне куда-то кого-то заманивать, – отозвался Клим. – Я просто предлагаю. Да – да, нет – нет.
На миг я задумалась о том, чтобы согласиться. Но это был такой короткий, ни к чему не обязывающий миг, что я даже не успела расшифровать ход своих мыслей.
– Нет, Клим, не думала.
– Почему же? – спросил он и добавил: – Если, конечно, не секрет.
– Я очень плохо ориентируюсь, – ответила я. – Везде: на улице, в больших зданиях, где много помещений и дверей. Вечно теряюсь, блуждаю и никогда не запоминаю дорогу с первого раза.
– У нас по одному не ходят и всё продумано, чтобы из поисковиков никто не потерялся. А то смысл в таких поисках? Только работы прибавлять.
Я ещё раз представила себя в лесу. На этот раз отчётливее. Кому-то нужна помощь, и я стараюсь изо всех сил. Как сегодня, пока обрабатывала ножевые раны. А если ещё и в такой компании…
Тут все такие добрые, светлые. Мне так спокойно с ребятами, как будто мы давно работаем вместе.
– Да соглашайся уже, – улыбнулся Клим. – Я же вижу, ты не хочешь говорить «нет».
– Я всегда хотела помогать людям, – сказала я. – Иначе почему выбрала медицинский? Но мне кажется, это не для меня.
– Тебе не нравится, что за это не платят? – прямо спросил Клим.
– Нет, я даже не думала о деньгах… Скорее меня волнует сын. Кто будет с ним сидеть, пока мама в лесу.
Клим снова закивал головой.
– Я как-то не подумал, – сказал он. – Да и наверное, твой муж от этой идеи будет не в восторге.
Я усмехнулась.
– Позабавится от души.
– Позабавится? Разве в этом есть что-то смешное?
– Он найдёт.
Зря я начала о муже. Я стараюсь поменьше говорить о нём с людьми, особенно посторонними. Почему-то в последнее время вспоминается больше того, что стоило бы забыть.
Клим не стал расспрашивать.
Я подцепила вилкой полукружие лимона с тарелки, где оно было украшением салата, когда к нам подлетел Саша.
– Что сидишь, пенсия? – спросил он Клима. – Хватай Юлю, и погнали танцевать.
– Гони один. Я не танцую.
– И не скучно тебе? – спросил Саша у меня. – Теперь понятно, почему никто не ходит с ним на свидания.
– Я тебе язык сейчас отрежу, – пригрозил Клим, повернувшись к нему.
– Сиди, мумия, истлевай, – сказал Саша. – Юль, бросай его, пойдём танцевать!
– Спасибо, – отозвалась я. – Но мне бы хотелось ещё немного посидеть. Я скоро поеду.
– Уже? – удивился Саша. – Мы даже не пели!
– Споём, – произнёс вдруг Клим. – Сейчас все разойдутся, самые стойкие останутся, тогда и споём.
– Замётано, – ответил Саша и увидел Лизу. – Лизка, давай танцевать!
Он снова исчез, а я посмотрела на Клима.
– Что? – спросил он.
– Устало выглядишь.
– Не спал этой ночью.
– Поиск?
Клим передёрнул плечами, как бы и соглашаясь, и уходя от ответа одновременно, и потянулся к пачке сигарет.
– Куришь? – спросил он.
– Нет.
– Вот и правильно.
Зажёг зажигалку (снова левой рукой), закурил и выпустил вверх столбы сизого дыма.
– Я попробовал сигареты, когда учился в школе. Не хочу врать, но, по-моему, это было в начальных классах.
Я представила, в каком состоянии у него сейчас лёгкие и сосуды. Привет, инсульт.
– Ужас.
Клим снова пожал плечами.
– У меня было не самое простое детство.
У меня тоже.
– Который час? – спросила я.
Клим чуть повернул к себе правую руку, на запястье которой виднелись хорошие дорогие часы. Классические – циферблат с палочками вместо цифр, дополнительные, как на спидометре, кружочки хронографа, квадратик с датой и чёрный кожаный ремешок.
– Почти шесть.
– Ого!
Оля! Дорогая моя сестра, которую я оставила на час посидеть с сыном, чтобы отвезти торт, простишь ли ты мне это неожиданное приключение?
– Мне пора.
– Что, даже на торт не останешься? – спросил Клим.
– Я же его готовила, – улыбнулась я, пожимая плечами.
– Хочешь сказать, ты его пробовала?
Клим так забавно изогнул одну бровь и прищурился, что я рассмеялась.
– Не удивляйся, если он будет надкушен с одной стороны. А ещё я руками трогала бисквит.
– Надеюсь, руки были в перчатках?
– Ну как тебе сказать…
Клим улыбнулся и поднял лицо, выдыхая дым. В изгибе его шеи и контуре подбородка, в том, как он спокойно сидел и курил, чувствовалась какая-то властная уверенность, какой-то врождённый аристократизм. Проще говоря – порода.
– Я пойду, – наконец сказала я и поднялась. – Ещё раз с днём рождения.
– Погоди.
Он быстро затушил сигарету в пепельнице и тоже встал.
– Я провожу.
Коснулся моего локтя, и мы как-то незаметно и довольно быстро пробрались к выходу.
– Я ни с кем не попрощалась, – спохватилась я.
Клим лишь махнул рукой.
– Они не обидятся. Скажу, что ты не хотела прерывать веселье. Да, думаю, они сейчас и моего отсутствия не заметят. Тебе в какую сторону?
– За реку, – ответила я.
И в очередной раз пожалела, что живу не в центре. Мне хотелось, чтобы Клим пошёл меня провожать. Хотя, конечно, оставлять гостей надолго было бы некрасиво.
– Давай я вызову тебе такси, – предложил он.
– Да, ладно. Я на автобусе.
– Брось, – сказал Клим и достал телефон. – У тебя сегодня был непростой день. Тебе надо отдохнуть. Диктуй адрес.
Обычно я не говорю людям, которых знаю несколько часов, где живу. Но Клим уже казался мне другом.
– Через семь минут будет автомобиль, – сказал он, убирая телефон в карман.
– Хорошо.
Хотя мне не хотелось уезжать даже через семь минут.
– А насчёт поисков ты всё-таки подумай.
– Ладно.
– Кстати, у нас задачи, которые можно выполнять из дома. Прозвон, например, сбор информации. Это тоже очень важно и удобно для тех, кто не может работать по задачам на местности. У нас в отряде есть одна женщина, ей за шестьдесят. Понятно, что в лесу от неё толку особо не будет. Она занимается прозвонами.
– Интересно. А вообще много человек в вашем отряде?
– Вообще, да, много. Около двадцати пяти тысяч по всей стране.
– Ого…
– Да. Изначально отряд сформировался в Петербурге, но потом постепенно начал разрастаться на соседние области, а потом всё дальше и дальше, – объяснял Клим. – На самом деле неравнодушных людей гораздо больше, чем кажется.
Подъехало такси, Клим открыл передо мной заднюю дверь.
– Спасибо, – сказала я. – За всё. И с днём рождения ещё раз.
Клим улыбнулся.
– Это тебе спасибо, – ответил он. – Ты сегодня настоящий герой дня.
С Ильей я не разговаривала. Он тоже не делал никаких попыток к примирению. Занимался своими делами, играл в компьютерные игры, отгородился от мира и своего же сына – не говоря о жене – наушниками. Впрочем, когда Мирослав ему особенно досаждал, требуя поиграть с ним или что-нибудь рассказать (ему было до дрожи интересно послушать о том, как на земле появились динозавры), Илья вынимал голову из полукруга накладных ушей и быстро бежал включать ему мультики на телевизоре. Быстро – потому что игра ждать не любит.
Я наблюдала за всем этим, затаптывая внутрь себя злость, как затаптывают загоревшуюся сухую траву.
Мне нужно было приготовить розовый торт со сливочной начинкой и набор капкейков с клубничным курдом (родители заказали девочке на тринадцатилетие). Я включила музыку на кухне и, подпевая шёпотом, мысленно убеждала себя, что нужно просто перетерпеть.
До каких пор терпеть – я не знала.
Мира мне было жалко больше, чем себя. С тем, что я Илье безразлична, я научилась жить. Но с тем, как порой он пренебрегает своим сыном, мириться было сложнее. И тем не менее, говорила я себе, он отец Мирика. Плохой ли, хороший – но родной. И никуда от этого не деться. Ему не повезло. Так же, как и мне.
Вчера, когда я пришла домой в чужой одежде, пахнущая виски и на несколько часов позже, чем обещала, Оля даже испугалась.
– Что произошло?
Я рассказала ей всё. В мельчайших подробностях.
И в её серо-голубых глазах с желтоватым солнышком расходящимся от зрачка – точной копией моих глаз – попеременно мелькал то испуг, то восторг, то лукавое любопытство.
– Он красив?
– Кто? – спросила я, хотя мы обе понимали, о ком идёт речь.
Оля молча разглядывала меня, склонив набок голову.
Она выучила с Миром стишок, помогла нарисовать дракона и отправила в свою комнату собирать грузовик из нового конструктора. А мы на кухне откупорили бутылку шампанского.
– Ну у него своеобразная внешность, – ответила я. – Жёсткие черты лица, нос такой… не то, чтобы большой, но знаешь, его как будто прямо пальцами лепили. Но выглядит красиво, мужественно. Волосы светлые, пшеничные – наверное, в детстве они у него были как у Мирика, а у Мирика, наоборот, такие же будут в сорок лет. Довольно длинные – с боков почти закрывают уши, а сзади – до воротничка. Немного вьются и от этого кажутся слегка растрёпанными.
– Статен? Высок? – уточнила Оля, после первого глотка ощущая себя кем-то вроде графини девятнадцатого столетия.
– Чуть повыше меня.
– А глаза?
– Серые.
– Добрые?
– Скорее, строгие. И какие-то закрытые.
Оля посмотрела на меня, приподняв одну бровь.
– В плане, что они умеют прятать мысли, – объяснила я. – Но при этом у него очень пристальный, очень проницательный взгляд. Мне даже казалось, что он видит весь тот бардак, что скопился у меня в голове.
Оля, представляя это, покачала головой.
– Наверное, он всё-таки хороший человек, раз занимается поисками пропавших людей, – изрекла наконец она.
– Наверное. Только мне какая разница? Я его больше не увижу.
– Ну мало ли. Может, ему понравится торт, и он закажет у тебя ещё один. На пятидесятилетие.
Я засмеялась, кружа по бокалу шампанское, заставляя его набегать на стекло наслаивающимися друг на друга и исчезающими волнами.
Забавно, наверное, мы выглядим с Олей, когда вдвоём. Словно человек сидит напротив своего ожившего и вышедшего из зеркала отражения.
Нам часто говорили, что мы похожи не только внешностью, но и мимикой, движениями, походкой. Мы шевелимся и передвигаемся с вполне понятной синхронностью, которую в каком-нибудь плавании нарабатывали бы годами и которая нам досталась с рождения.
Это, кстати, поразительно – я считаю так не потому, что сама принадлежу к этой аномалии, а просто искренне восхищаясь фокусам природы, – но та клетка, из которой проросли мы с сестрой, разделившись надвое, дала начало двум совершенно одинаковым организмам. Совершенно одинаковым! Те же глаза, руки, пальцы, волосы. То же расположение органов, химические составы тканей… Всё, что у других людей считается индивидуальным.
Разные у нас лишь отпечатки пальцев – они формируются ещё в утробе матери, причём не только под воздействием ДНК, но и от того, в каком положении эмбрион находится, какое у него артериальное давление и тому подобное. Хотя, уверенна, в них у нас с сестрой тоже есть похожие загогулинки.
Думая про Олю и наш вчерашний, в целом, удавшийся небольшой выходной, я не сразу заметила, что Илья зашёл на кухню. У него была своеобразная суперспособность: стоило ему войти, у меня всё начинало валиться из рук.
Серьёзно.
В тортиках проявлялось моё, хоть и не ахово эксклюзивное, а всё же – творчество (да и о брошенной медицине вспоминалось не так больно). Украшать их было моей самой любимой частью. Придумывать сюжет, подбирать цвета, сочетать фрукты, шоколад, всякие съедобные бусины, чтобы они стали единой, эстетически приятной композицией.
Это чем-то напоминают работу скульптора или художника. И если у настоящих творцов есть музы, одно появление которых делает рабочий процесс лёгким и умопомрачительным, то по законам о балансе мироздания должны существовать ещё и какие-нибудь антимузы. Стоит ей оказаться на горизонте, из головы, как сквозняком, выдувает все идеи, и ты бессильно стоишь над своим творением и не понимаешь, что делать дальше, словно путник, у которого отняли карту. Такие вот антимузы перекрывают канальчик, по которому тонкой струйкой текло вдохновение.
Я отложила кондитерский шпатель и посмотрела на Илью.
– Ну что? – спросил он. – Мириться будем?
Спросил без особой надежды и, кажется, – даже без интереса.
Я пожала плечами. Сколько бы раз такое ни происходило – я всегда терялась.
Мириться с ним мне, откровенно говоря, не хотелось. Пока мы не разговариваем и друг друга не трогаем, жить чуточку проще. Спокойнее. Поругаться вторым слоем мы уже не можем, значит, особо переживать не за что.
Но с другой, чисто объективной, стороны, молчать и дуться – глупо. Да и вряд ли так можно долго протянуть под общей крышей.
– Опять, что ли, на кухне спать будешь?
На кухне спать неудобно. Диванчик здесь скорее для посиделок с чашкой чая, нежели для здорового сна. И тем не менее я снова только пожала плечами.
– Ну как хочешь.
С Ильей мы всё-таки помирились.
У Мира ночью случился сильнейший приступ. Проснувшись от его хриплых криков, я даже испугаться не успела – начала судорожно вспоминать комбинации лекарств.
Как ни странно – Илья оказался возле сына раньше, чем я, и пока мои трясущиеся руки набирали в шприц раствор, его руки гладили и обнимали Мира за плечи.
Мир родился с пороком сердца – стенозом аортального клапана, от которого у него развивалась сердечная недостаточность.
Самая важная часть нашего сердца – левый желудочек. Из него кровь выбрасывается в аорту – главную артерию в теле человека. В месте соединения левого желудочка и аорты находится клапан, который, когда сердце сокращается, выпускает кровь, чтобы она могла насытить кислородом все органы, а когда расслабляется – не даёт ей с обратной тягой вновь попасть в сердце.
У Мира этот клапан работает неправильно. Его сердце часто – при физических нагрузках или волнениях – трудится усиленно, но кровь, возвращаясь в левый желудочек, не может в полной мере насытить все органы кислородом. Сердце стучит на пределе – и вхолостую.
Тогда случаются приступы.
Миру начинает казаться, что он задыхается, в области сердца появляется боль, а вместе с этим – паника.
Сначала у него, потом – у меня.
Лечится его заболевание только операцией. В нашей стране не так много больниц, где такие операции проводят, – пальцев на руках вполне хватит, чтобы их сосчитать. Зато детей, которые нуждаются в хирургическом вмешательстве, сотни тысяч. Очередь продвигается медленно. Иногда начинает казаться, что она не движется совсем. Замирает, как навеки остановившееся сердце.
Скорая приехала быстро, но приступ к тому времени уже начал проходить. В больницу мы поехали все втроем. До утра я с одной стороны, а Илья с другой сидели у кровати Мира, который мирно спал, подключённый к кардиомонитору.
Илья ничего не говорил. Просто сжимал мои ладони поверх одеяла и смотрел на меня, чуть вздрагивая уголками губ и искренне дружелюбно приподнимая брови.
В таким моменты мне казалось, что мы до сих пор одна семья, что если и не любовь, то какое-то другое, ещё пока сильное чувство, что-то в духе родственной привязанности, нас держит. Что мы можем быть вместе, можем даже прожить рука в руке всю жизнь. Что притёрлись друг к другу, вросли в души, соединились израненными сердцами. Что рвать будет больно, да и не за чем…
Так иногда бывало. Может быть, мы достигали того состояния, о котором мечтали, когда шесть с половиной лет назад говорили в загсе: «Да». Обиды как-то вдруг совершенно нелепо забывались или казались до того мелкими, что не простить их было бы большой глупостью.
Я плохо знала своих соседей. Кое-как общалась с теми, с кем живём на одной лестничной клетке, кивала, проходя мимо тех, кого постоянно видела во дворе.
Когда мне сказали, что пропал мальчик, живший где-то в домах поблизости, я долго не могла понять, о ком речь. Наконец вспомнила его тёмные, как плоды каштана, глаза, и искреннюю улыбку. Ещё совсем детскую.
Он и есть ребёнок.
Моему сыну пять. А этому мальчику семь.
Кровь закупоривала вены, когда, в тяжёлом, словно пропитанном формалином, воздухе, стали оглашаться идеи – одна другой страшнее. Разумеется, что было на самом деле, не знал никто. Следствие рассматривало версии похищения с целью выкупа и коварного убийства с сокрытием улик, но пока ни одно, ни другое не подтвердилось.
Пока всем хотелось верить в то, что больше остального внушало надежду – мальчик пошёл в лес и заблудился.
Ночи были ещё прохладные, но пережить одну ночь в лесу он вполне мог.
Я даже не сразу поняла, как глубоко зацепила меня эта новость. Всё, о чём бы я ни думала, так или иначе сводилось к этому мальчику. Холодея, я один за другим перебирала варианты развития событий. Чужие люди, опасные и страшные, затаскивают его в свою машину. Или он, промокнув под дождём – ночью прошёл хороший ливень – сидит где-то под деревом или в кустах, ёжась в ледяной от влаги куртке. Или…
О самом страшном думать было невыносимо.
Заглянувшая ко мне после обеда Оля – её школа находилась в нашем районе, поэтому сестра по пути домой (в центр города) почти всегда заходила к нам, – разумеется, сразу поняла, что я чем-то загружена. Но сама она была загружена не меньше.
– Мальчик? – только и спросила я.
Она кивнула.
Меня обожгла тревожная догадка.
– Он что, учился у вас?..
Оля снова кивнула.
