– Ну да. Типа того. Сначала не хотел тебя лишний раз тревожить, хотел дать время… Ну, начать всё заново. А потом уже и неловко как-то стало. Не писал, не звонил, а тут объявился бы. Не очень-то хорошим другом я оказался…
Кир избегает болезненных воспоминаний. Речь его спокойна и аккуратна, но сердце у меня всё равно сжимается, а ноги вновь начали промокать. Я промаргиваюсь, стараясь избавиться от наваждения. Смотрю на Кира и напоминаю себе: «Вот он, твой лучший друг. Сидит напротив, рядом. Никуда не делся. Он всё ещё часть твоей жизни».
– Как я сегодня у тебя на пороге?
Он кивает, посмеивается. Я копирую его. Вот так вот. Лилия была права.
– Смешно, правда? Сначала ты не можешь встретиться с другом по веской причине, потом не звонишь, потому что тебе стыдно, что ты не звонил до этого, потом ты не звонишь, так как уже прошло много, по твоим меркам, времени и ты думаешь, что это будет неловко. А твой друг всё это время думает точно так же. И вот у вас уже взаимные обиды из-за того, что никто не звонит, и поэтому сами не звоните. Каждый ждёт SMS от другого, но каждый не пишет SMS сам.
– А ведь достаточно всего одного предложения. Конечно, если тебя игнорируют каждый раз, то это уже не дружба. Но ведь не попробуешь – не узнаешь.
– Ага.
– Ага.
Мы улыбаемся друг другу. А я всё никак не могу выкинуть из головы мысль, что если бы не этот случайный разговор с незнакомой девочкой, то меня бы сейчас тут не было. Да, бывает, дружба проходит со временем, но так же случается не всегда. А я, кажется, забыл об этом. «Я ещё кому-то нужен?» Теперь я даже немного благодарен тому утреннему случаю со шпаной. Если бы эти отмороженные подростки не напали на нас с Гриной, то я бы пошёл домой абсолютно другой дорогой и не встретил бы Лилию. Должен признать, я благодарен ей.
При воспоминании о драке заново начинает ныть порез на животе. Что забавно, автоматически посмотрел я на порез на пальце. Он, на удивление, не щипал, хотя утром по болевым ощущениям ощущался хуже. Кир замечает, что у меня поменялось выражение лица, и спрашивает, в чём дело. Первая мысль – соврать. Но зачем? Рана щиплет, и я неожиданно задумываюсь, что стоило бы её промыть. Не знаю, будет ли толк, ведь уже целый день прошёл, но хуже точно не станет. Я приподнимаю кофту и показываю порез.
– Ну ни хрена!
Кир встаёт из-за стола и подходит ближе, чтобы лучше рассмотреть мою «боевую» ссадину.
– И что случилось? Или сам?
Я кривлюсь.
– Ага, я ведь всегда сначала сам себя ножом разукрашиваю, а потом всем вокруг показываю своё творение.
Кир раздражённо хмурится.
– Ты можешь порезать себя и случайно, мы оба это знаем. На свой день рождения ты резал хлеб и наполовину прорубил себе палец. Кровищи было немерено! Помнишь, как Юля с её гемофобией чуть в обморок не упала?
Я киваю. Кир, разумеется, прав. После того случая Юля наотрез отказалась, чтобы мы собирались у нас, – говорила, что теперь каждый раз в нашей с Леной комнате вспоминает море «кровищи», и её начинает тошнить. Хотя справедливости ради стоит сказать, что она и до этого нашу комнатушку недолюбливала. «Слишком тёмная!» Что ж, у всех свои замашки.
– Мне бы промыть её.
Кир спрашивает, не поздно ли уже, а я честно говорю, что не знаю. Он кивает.
– Ну, ты видел, где ванная. Помочь?
Я благодарю за предложение, но отказываюсь. Для того чтобы промыть рану, помощь не нужна. Я дохожу до раковины, смачиваю руку и дотрагиваюсь до живота. Тут же дёргаюсь и отскакиваю в сторону – дико холодно. Кручу кран. Мне приходится ждать ещё минуту, чтобы вода стала более-менее приемлемой температуры. Пробую ещё раз.
Когда я уже почти закончил, в ванную заходит Кир с полупустой баночкой перекиси водорода и старым пластырем.
– А ты богат на аптечку.
– Я, в отличие от некоторых, не влипаю в дерьмо.
– Туше.
Появляется коварное желание, чтобы с Киром хоть раз в жизни тоже что-нибудь приключилось. Не обязательно плохое – просто что-нибудь необычное. Его жизнь слишком скучна.
Иронично хмыкаю: «Мне ли это говорить?».
Я обрабатываю рану перекисью. Она щиплет несильно, но всё равно неприятно. От заботливо протянутого пластыря я отказываюсь.
– Ну, так расскажешь, что стряслось?
Я смотрю на Кира, понимаю, что он по-настоящему за меня волнуется, и смущаюсь, не привыкший к подобному вниманию. Мне неловко. Я не хочу доставлять неудобств. Не хочу, чтобы из-за меня переживали. Я того не стою.
– Это история на всю ночь.
Я, конечно, преувеличиваю. Для драматизма.
– Ну, мы никуда не торопимся.
Я заканчиваю обрабатывать рану, и мы проходим в комнату. Она, в отличие от кухни, большая и свободная. Потолок высокий, из-за чего помещение кажется ещё просторней. На большой стене – той, что напротив двери, – висит огромная плазма. Рядом стоят дешёвые колонки. По бокам расположены старые «бабушкины» шкафы. Напротив телевизора набросаны кресла-мешки тёмно-синего цвета. Около бокового окна – стол и стул на колёсиках. В комнате также есть ещё несколько тумбочек и полок, на которых стоит всякое барахло. Я прохожу круг по комнате, наслаждаясь тем, как мои ноги тонут в высоком зелёном, наподобие травы, ковре.
Подойдя к окну, вижу маленький розоватый цветочек. А вот это что-то новенькое. У Кира раньше никогда не было растений, хотя в Доме нам разрешали их держать. Он никогда не видел в них смысл, что меня всегда поражало. Так же сильно, как теперь поражает то, что тут, наоборот, есть растение. Интересно, откуда этот цветок? Кир сам, что ли, его купил?
– Ты чё там?
Я поворачиваюсь и вижу, что друг, развалившись на мешках, ждёт меня.
– Смотрю, ты цветком обзавёлся.
– Ага, вот захотелось чего-то. Послушался вашего совета.
Я киваю, одобряя его действия. Так жилое пространство хоть немного поживей выглядит. Я падаю рядом с другом и начинаю рассказывать. Кир внимательно слушает, уточняя некоторые мелочи. Он действительно хороший слушатель. Я и забыл.
Сначала я объясняю свою забывчивость тем, что мы с Киром слишком давно не виделись, но потом понимаю, что мы и до этого давно так не разговаривали. Всё же… Иногда приятно вот так посидеть в доверительной обстановке, поболтать о чём-то. Я рассказываю со всеми подробностями, какие только могу вспомнить: о неопрятном мужике лет сорока пяти, что горбился над полкой с алкоголем, о том, как вышел и не нашёл Грину, о ножах, которых оказалось два, о побеге. Я признался, в том числе и самому себе, что очень испугался за собаку. А потом я говорю о том, как нашёл новый вход в парк, как увидел Лилию и как не хотел к ней подходить. И я всё рассказывал и рассказывал, наслаждаясь тем, что меня слушают, и уже не мог остановиться. Мне хотелось поведать обо всём, что произошло со мной за то время, что мы не виделись. Мне требовалось высказаться. Я слишком долго молчал о себе.
– Так ты решил прийти ко мне из-за той девчонки?
– Лилии, да.
– Ну, спасибо ей.
Кир широко улыбается.
– Это точно.
Это точно.
Мне хотелось пересказать наш с ней разговор, но я понял, что не смогу сделать это так, чтобы он не показался сухим и глупым. Но чем больше я говорил о Лилии, чем больше думал, тем больше мне казалось, что мне стоит как-нибудь её отблагодарить. Может быть, тоже дать ей какой-то совет. Только вот я не знал, нужна ли ей помощь в чём-то или нет. Если и нужна, то она мне ведь об этом не говорила. Может, стоит купить ей подарок?
С другой стороны, девочка ничего такого для меня и не сделала. Подговорила пообщаться с Киром? Ну, может быть. Но она ли является причиной моего решения?
