Я достаю телефон, сажусь на лавочку рядом с домом и залипаю в социальные сети. Меня постоянно тянет посмотреть на окно, так что я разворачиваюсь так, чтобы оказаться к дому спиной, и с ещё большим усердием утыкаюсь в экран мобильника. С интересом погрузившись в видео про разрушение мифов, я чуть было не пропускаю мимо ушей пронзительный писк, оповещающий, что кто-то выходит из подъезда. Я резко подрываюсь и, почти сбивая удивлённую девушку с ног, заскакиваю внутрь. Брюнетка с непониманием происходящего и возмущением глядит мне вслед, но я не останавливаюсь, бегом поднимаясь по ступенькам. Я замираю на втором этаже, убедившись, что тут ей меня не видно. Я вскочил с лавочки, волнуясь, что дверь закроется раньше, чем я успею зайти, а потом мне стало стыдно переходить на обычный шаг перед девушкой. Она бы точно посчитала меня подозрительным и, возможно, опасным из-за моего странного поведения. Пусть лучше думает, что я просто опаздываю и поэтому несусь сломя голову.
Я делаю пару вдохов-выдохов, успокаивая шум в ушах от резких движений, и тут с паникой вспоминаю о Грине. Я думаю, что собака осталась на улице. Осмотрев подъездную площадку и лестницу, я убеждаюсь в своей правоте. Приходится спуститься обратно. Я медленно открываю дверь, проверяя, нет ли за ней той брюнетки, и жестом подзываю собаку к себе. Грина отрывается от рассматривания какого-то мусора и подбегает ко мне. Мы медленно поднимаемся по этажам, и я стараюсь на вид узнать нужную дверь. На каждом этаже по четыре квартиры. Внимательно осмотрев четвёртый и пятый этажи, я понимаю, что всё верно: нет здесь нужной мне двери. С разочарованием я начинаю спускаться обратно, но передумываю и, развернувшись, поднимаюсь выше. Вдруг я просто немного ошибся?
Квартира Кира оказывается на восьмом этаже. Тридцать первая. Я не знаю, что чувствовать, – я ошибся на четырнадцать квартир. Проверяю пакет с «подарками», смотрю на Грину, которая села около моих ног. Проносится мысль надеть ошейник, но я откидываю её: и так нормально. Наконец стучу по тёмному дереву.
Четыре коротких стука и один сильный. Наш личный код, которым мы с пацанами пользовались ещё в детстве. Сейчас меня это забавляет. Этот «тайный шифр» пришёл будто из фильма или книги, потому что в реальной жизни практической пользы от него никогда не было. Сначала за дверью – мёртвая тишина, но потом слышатся тихое шарканье по полу и бурчание. Я слышу, как Кир, перед тем как открыть дверь, громко зевает.
Тёмное дерево отодвигается в сторону. Я с удовольствием замечаю, что дверь не скрипит. И вот мы видим друг друга. Я наблюдаю, как расслабленное после сна лицо вытягивается, а веки, до этого опущенные на половину глаз, поднимаются на нужное место.
– Привет.
Мне кажется, что это говорю я, но на самом деле первым здоровается Кир. Он быстро оглядывает меня и неуверенно отходит, освобождая место на тот случай, если я решу зайти. Я киваю ему и улыбаюсь.
– Здорово. Я тут подумал… Давненько мы с тобой не виделись.
Я поднимаю пакет, показывая, что пришёл не с пустыми руками, и взглядом спрашивая, можем ли мы сейчас пообщаться. Кир широко улыбается и отходит ещё глубже в квартиру, давая мне пройти.
– Блин, мы, кажется, уже целую вечность не тусили. Я уже и не ждал, что ты когда-нибудь заявишься.
Я снимаю кожанку и пытаюсь понять, куда её можно повесить. Видя моё замешательство, Кир выхватывает куртку из моих рук и вешает её на длинную ручку шкафа. Грина вертится между ног. Мне хочется ответить что-то вроде: «Ну, ты знаешь, вечно эти дела и дела», но я понимаю, что не хочу врать, произнося типичную отговорку. Мы оба знаем, что это неправда. Не так я уж был и занят. И, уверен, он тоже.
– Никогда же не поздно?
И фраза эта звучит как извинение.
– Никогда не поздно.
Кир кивает.
Он наклоняется и наконец гладит Грину, которая уже вся извертелась в попытках привлечь к себе внимание. Мы проходим на кухню. Комнатка эта небольшая, но передвижение по ней, на удивление, не доставляет дискомфорта. Я сажусь около окна – на самое удобное, на мой взгляд, место.
Ещё светло. Мне становится обидно из-за того, что сейчас лето и небо будет тёмным лишь ближе к двенадцати. У Кира большие окна без штор, и пейзаж отсюда открывается просто великолепный. Друг предлагает мне что-нибудь выпить и суёт кусок черничного пирога. В животе шевелится пустота, напоминая про голод, но чернику я не люблю, так что отказываюсь.
– Ну, ты как всегда.
Он закатывает глаза, но я знаю, что он смеётся.
– Хоть раз бы согласился съесть что-нибудь, что тебе предлагают.
Я хочу возразить, но Кир прав. В большинстве случаев я отказываюсь от предложенной пищи. Стыдно признаваться, но, думаю, всё дело в том, что я слишком привередлив в еде. Юля любила шутить, что я не принимаю угощения из-за страха, что меня отравят, и, честно говоря, я уже сам начинаю верить в эту шутку.
Кир накладывает себе пирог на маленькую тарелку, берёт чайную ложку, которой будет есть, стакан с водой и садится напротив меня. Место около стены не очень удобное – сидящий там оказывается зажатым в узкой щели между столом и обоями, – но я понимаю, что друг сел туда, так как хочет меня видеть, пока говорит. Я оценил эту жертву. Мне хочется сказать, что, наверное, лучше не есть сладкое, ведь у меня в пакете солёная рыба, да и при его диабете это далеко не лучшее решение, но я решаю смолчать.
– А я видел тебя недавно.
Кир говорит это, как всегда, с набитым ртом – это его фишка – и машет ложечкой в сторону оконного стекла. Между нами неловкость, но мы оба стараемся её игнорировать.
– Я тут на мусорку ходил (мусоропровод опять, мразь, забился), и тут смотрю – ты. Шёл куда-то в сторону магазов. Хотел тебя окликнуть, но не стал.
– Ага, я в аптеку гонял. И в «ЗооРай».
– А, за кормом?
Друг кивает на Грину, которая примостилась под столом в надежде, что её тоже чем-нибудь угостят. Потом он чешет ей за ушами.
Я делаю странный жест плечами.
– За кормом. Только не для неё, а для рыбок.
Кир щурится одним глазом.
– Это для того мужика, что с тобой живёт, или ты тоже аквариумом обзавёлся?
Я недовольно кривлю рот, когда он говорит про Глеба.
– Ага, для мужика.
Я специально выделяю последнее слово.
– Да ладно тебе, ему ведь уже лет сорок.
Кир пожимает плечами и проглатывает ещё одну часть пирога. Я понимаю, что друг не имеет в виду ничего плохого, но всё равно становится как-то обидно за соседа. Хочется его оправдать.
– Ему тридцать пять.
Кир лишь угукает, показывая, что всё это ему до лампочки. Ещё раз прокрутив в голове наши слова, мне вдруг хочется задать важный, как мне кажется, вопрос.
– Слушай, а почему не позвал-то?
Парень напротив меня прекращает жевать и замирает, видимо пытаясь понять, о чём я.
– А… Да просто.
Я догадываюсь, что он не хочет продолжать, но мне почему-то очень важно услышать ответ. Что-то тихо жужжит в лёгких.
– Нет, Кир, ну серьёзно. Почему?
Друг какое-то время молчит, опустив взгляд.
– Ну, мы в последний раз обменивались сообщениями месяца четыре назад… И ты сам знаешь, какие они были: пара стандартных вопросов и сухих ответов. Ты после того… Ты же после того, как ушёл из Дома, считай, все связи с нашими разорвал. Так что, может, ты не хотел бы со мной пересекаться. Или просто торопился куда, а я помешал бы… Не хотел тебя тревожить и смущать, в общем.
Он странно дёргается, и я догадываюсь, что ему неловко всё это говорить. Он решил для себя, что наша дружба закончилась? Он прав?
В голове всплывают слова Лилии, и я уточняю:
– Ты ведь не писал мне больше потому, что я не писал тебе?
Я чувствую, как Киру неуютно. Его тело будто уменьшается в размерах и вжимается в стул.
