Сомнения и вопросы заполняют мою голову. Хочется спросить у Кира, что он об этом думает и что посоветует, но я понимаю, что он в ответ лишь пожмёт плечами. Он не общался с Лилией. Это не ему говорили о великолепии парка, не его собаку хвалили, не его отчитывали из-за трусости. Он не видел детской невинной улыбки, не видел, как девочка, еле касаясь своей ладошкой разных поверхностей, изучала мир. Как она смотрела на собеседника, когда смеялась, хотя ничего и не видела.
Я чувствую себя обязанным сделать что-нибудь для Лилии. Отблагодарить. Помочь. Порадовать. Сделать маленького ребёнка счастливым.
Кир предлагает устроить ночь кино. Я соглашаюсь и, вспомнив, говорю о пакете с покупками, который остался на кухне. Друг мямлит, что сейчас всё принесёт, и выходит, оставив мне пульт от телика, чтобы я начал искать, что посмотреть. Я листаю список из сотни экшенов. «Дэдпул», «Ритм-секция», «Типа крутые легавые», «Матрица», «Сквозь снег»… Фильм за фильмом проносятся передо мной. Я пытаюсь сосредоточиться и выбрать, что поинтересней, но мысли мои всё ещё витают вокруг другого.
«Крепкий орешек». Она говорила, что любит мороженое. Купить его? «Чужие». О чём она мечтает? О прогулках. Но я не смогу исполнить эту её мечту. «Смертельное оружие». Познакомиться с её друзьями? Но как это ей поможет? «Дэнни Цепной пёс».
– Ну что, выбрал что-нибудь?
Кир кидает мне пакет и плюхается рядом.
– Спасибо за рыбу. Я давно её не ел, уже соскучился.
Я достаю бутылочки с тархуном, и мы, в шутку чокаясь, начинаем свою трапезу. Кир выбирает «Рейд», но не включает.
– Слушай, а может, ужастик посмотрим?
Я соглашаюсь. Кир переходит во вкладку «Ужасы» и выбирает «1408».
– Ты же не против?
Фильм этот мы уже как-то смотрели, но он мне нравится, так что я не прочь пересмотреть. Интересно, какая из альтернативных концовок попадётся сейчас?
– Врубай.
Кир нажимает на старт, и фильм начинается. Я удобней устраиваюсь в кресле и перемещаю свою часть рыбы поближе к себе, кладя её так, чтобы она не скатилась с кресла-мешка. Кир делает то же самое.
– Ну, погнали.
В два часа ночи я говорю, что мне, наверное, уже пора, но друг лишь смеётся надо мной.
– После нескольких ужастиков подряд? Да ты и до поворота не дойдёшь – умрёшь от инфаркта, когда услышишь мяуканье какого-нибудь котяры.
Я уже открыл рот для возмущения и оправдания своей храбрости, но Кир поднимает правую ладонь в жесте «подожди».
– Оставайся. У нас же ночь кино, не? А ща прошла только половина ночи. Подрыхнешь потом у меня.
И я соглашаюсь. Кир включает «Дом восковых фигур».
– Я рад, что тебе лучше. Я боялся, что ты так и не сможешь выбраться из своего кошмара. Прости, что не писал, я должен был… Рад, что ты сегодня здесь.
Я натянуто улыбаюсь, но Кир неотрывно смотрит на экран телевизора, так и не поворачиваясь, так что я опускаю уголки губ назад. Наблюдая за тем, как человека заживо покрывают воском, я сжимаю губы. Нет, лучше не стало. Даже сейчас, рядом с близким другом, наслаждаясь кино… Я смотрю на Кира и думаю о том, что эта встреча ничем не помогла. Ощущения не изменились.
Перед сном в голову опять лезут мысли о Лилии. Она оказалась права. Я был уверен, что Кир не захочет общаться. В конце концов, это то же я – причина разрыва общения, да? Отстранился, замкнулся.
Я признаюсь самому себе, что в каком-то роде меня это успокаивало. Правильно ли я поступаю, вновь навязываясь другу? Я сжимаю одеяло, кусая губы. Меня не покидает ощущение, что всё это ложь. Иллюзия, в которую я так хочу поверить. Мысли, что я лишний, что дружелюбность Кира наигранна, не исчезают. Мне страшно. В голове всплывают ненужные воспоминания, собственные демоны вновь зловеще нашёптывают, почему никогда не стоит ни к кому привязываться.
Стараясь увести мысли в другое русло, пока не начался приступ паники, я включаю телефон. На переднем плане – огромные белые цифры, показывающие время. За ними – картина Айвазовского. «Буря на море ночью».
Смотря на пенящиеся волны, я вновь проматываю события сегодняшнего дня. Вновь вернувшись к встрече с Лилией, я вспоминаю разговор о фуникулёрах и воздушных шарах. «Меня можно посадить в корзину и подуть вентилятором, сказав, что мы летим, и я бы поверила, ни о чём не догадавшись». Посадить в корзину… Я вновь съёживаюсь, отчётливо слыша внутри себя голос девочки. Сколько её радости и жизнелюбия задушил Дом? А сколько другие люди?
Путешествия… Я горько улыбаюсь. Она не одна о них мечтала.
Делая пару успокаивающих вдохов-выдохов, чтобы избавиться от нежелательных мыслей, позволяя телу полностью расслабиться, я откладываю телефон в сторону и погружаюсь в сон.
На периферии сознания появляются размытые картины полёта. Прохладный ветер, пушистые облака. Небо яркое, почти белое, лишь с голубым отблеском. Солнце заставляет жмуриться. Но чёрные зрачки напротив внимательно смотрят через широко открытые веки, украшенные пушистыми ресницами. Несмотря на узкий разрез, глаза Лилии всё равно сейчас кажутся необычайно большими. Редкие порывы воздуха путают до ужаса длинные смоляные волосы. Взлетая, они на секунду превращаются в причёску Медузы Горгоны. Чёлка лезет в глаза. А потом наступает затишье, и волосы вновь покоятся волнами на плечах. Яркие, будто накрашенные, губы расплываются на пол-лица. Блестящие глаза всматриваются в разнообразные деревья, которые сейчас, с высоты полёта, по размерам кажутся не больше пуговиц. Тонкие смуглые пальцы крепко держатся за корзину. Вдыхая всей грудью, девочка ловит запахи. Когда мы пролетаем над речкой, она восторженно охает, говорит, что очень хочет когда-нибудь поплавать. На лодке или на катере, конечно. Так-то она плавать не умеет. Я понимающе соглашаюсь, так как и сам не умею. На несколько минут она замирает, вслушиваясь. Так тихо. Ни сотни детей вокруг, ни шума города. Нет стен. Нет этого прогнившего старого забора. Нет ворчливых и грубых попечителей. Нет расписания, обязательных занятий, насмешливых ровесников и опасных старшаков… Отвлекаясь от её лица, я сам смотрю на всю эту красоту вокруг. Сначала вниз, потом на бесконечное голубое полотно. Укачанный монотонностью парящего движения, я ощущаю, будто я не в небе, а на тех самых волнах.
Уже пропадая во тьме, я задумываюсь, что будет, если устроить этот полёт.
Мои нервы сдают, и я начинаю кричать. Одно дело, когда эта глупая псина грызёт мебель, а другое дело – когда она ломает мои вещи. Хотя и первое – это не очень хорошо. Мне хочется задушить глупое животное. Разве немецкие овчарки не должны быть умными? Ну да, будет она умной – Лена её так разбаловала, что хуже просто не может быть.
– Она опять сожрала мой журнал!
Я указываю в сторону цветных кусков бумаги, которые валяются вокруг кровати.
– Начни уже смотреть за своей монстрихой! Или я расскажу взрослым, что ты пускаешь собаку в Дом! Мы это уже обсуждали!
Я кричу и кричу, кипя от ярости. Лена машет руками, давая знак, чтобы я был потише, ведь нас могут услышать, но мне пофиг. Грина испортила уже четвёртый мой журнал в этом месяце. А ведь так трудно достать новые! А ещё эта псина пометила мою майку и правый носок. Их, конечно, постирают, но носить из этого я ничего больше не буду. Никогда.
– Да тише ты! Грина просто уже в возрасте! И она никогда не жила в доме.
Я вижу, как Лена пытается казаться строгой и холодной, но удаётся ей это с трудом. Тёмно-зелёные глаза бегают с опаской, смотря то на меня, то на дверь комнаты. Она боится, что из-за шума кто-нибудь зайдёт. Голос, несмотря на все её усилия, не кажется страшным – он молящий.
Мне хочется назло сестре закричать ещё сильней, чтобы меня точно услышали. Чтобы сюда пришли. Чтобы увидели, узнали, что она прячет в Доме собаку. Чтобы Грину наконец выкинули обратно на улицу. Но я сдерживаюсь. Лена обожает это глупое животное, и если из-за меня она его лишится, то точно никогда меня не простит. У Лены талант к игнорированию людей, и я знал, что если она вычеркнет меня из своей жизни, то это навсегда. Она будет игнорировать все признаки моего существования с изяществом балерины. Я видел, как Кир буквально кричал Лене на ухо, а она спокойно продолжала читать. Со мной будет так же. Ну, может, не прям вечность, мы всё же родственники, но долго. Очень, очень, невыносимо долго.
Поэтому я с неохотой подчиняюсь и говорю уже куда тише.
– В возрасте, не в возрасте – мне по барабану. Это уже не смешно, Лен! Я теперь до конца жизни не смогу читать журналы?
Сестра сжимает лицо. Ей хочется что-нибудь сказать, возразить, но возражать не из-за чего.
– Я достану для тебя кусок пирога.
По куску пирога за испорченную вещь. Откуда и как Лена достаёт эти пироги, я не знаю, но своё обещание она всегда выполняет. Правда, сейчас мне пирога не хочется – уже наелся.
– Тогда давай я договорюсь, чтобы ты смог залезть на Дуб, а?
Сердце у меня делает сальто. Лена, правда, сможет это устроить? Дуб около ворот принадлежит только старшим, нас к нему и за километр не пускают. Он огромный, высокий и широкий. Его ветви возвышаются над крышей Дома. На его стволе есть несколько приколоченных ступенек, но старшие ими не пользуются – они запрыгивают на него как кенгуру. Иногда они сидят на нижних ветках, но чаще всего устраиваются посередине дерева. Когда людей много, может показаться, что дерево облепила стая разноцветных птиц. Шум из-за смешанных разговоров кажется их чириканьем. Они сидят на всех ветках и смотрят на нас. С Дуба можно увидеть всё. Старшие видят, кто гуляет, а кто бродит в коридорах Дома. Они могут увидеть, что ты ешь и что читаешь. А ещё они могут увидеть, что происходит за воротами. Могут увидеть магазины и чёрно-белые машины.
А есть те, кто не боится залезать даже на самый верх. Макушка Дуба опасна. Но оттуда слишком много видно. Можно разглядеть заводы и детские площадки с весёлыми семьями, старую страшную крышу Дома, которая уже гниёт, и драки около сарая. А ещё с верхушки дерева намного проще упасть, потому что ветви там уже не сильные и толстые, а молодые и тоненькие.
На Дуб хотят все. Потому что все мечтают всё увидеть и узнать. Посмотреть вниз и почувствовать, как ты возвышаешься над всеми и вся. Увидеть каждое окно Дома и понять, что для тебя больше не существует тайн. Ты всевидящ.
– Ты сможешь?
Я трясусь от предвкушения и молю, чтобы Лена сказала уверенное «да».
– Да.
