– Ты сам-то неулыбчивый что-то, хам.
Она кидает деньги – то ли на стол, то ли в меня – и уходит, напоследок изо всей силы хлопнув дверью. Та в ответ на такое обращение жалобно ноет, что-то хрустит, но всё же остаётся на месте.
Стыда я не испытал, но на душе стало ещё хуже. Вот и спросил… Разве люди станут помогать другим? У кого бы я ни попытался узнать, все скажут «нет», лишь бы я отвязался. Точно так же, как это происходит, когда я раздаю листовки. Ведь ни у кого нет времени взять на ходу, даже не останавливаясь, бумажку – а ведь её можно будет выкинуть в мусорку уже через пару метров. Мне же этот секундный поступок помог бы заработать на жизнь. Но зачем? Так будет и тут. «Воздушный шар? Парень, да ты спятил!» Мне становится дико обидно. Сразу за всё.
Следующий покупатель приходит через сорок минут. К этому времени я уже успокоился и повторно занялся выпеканием булочек. На это раз дела идут куда лучше. Конечно, я всё ещё подавлен, но руки работают автоматически.
Замечая около входа мужчину с мальчишкой, я даже слегка удивляюсь, подумав было, что это тот самый подросток, который обещал поговорить с папой. Но нет, это не он. Мужчина зовёт продавца, и я выглядываю из дверного проёма кухни, показывая, что я на месте, и поднимаю ладони, чтобы было видно кусочки теста на них. Покупатель говорит, что готов подождать, пока я помою руки. Я невольно восхищаюсь: в чёрном смокинге и в блестящих туфлях, он будто только что вышел со званого ужина. Его сын одет так же, и это создаёт великолепное зрелище. Они будто аристократы из девятнадцатого века. Я же на их фоне кажусь бездомным, что носит всё то, что найдёт в мусорке. Я выгляжу убого даже на фоне ребёнка. Эта мысль, на удивление, не обижает, но точно поражает.
Даже волосы у мальчишки аккуратно уложены и закреплены. Меня так и порывает расспросить, почему они такие нарядные и почему пришли в таком виде в это забитое место, но я, как всегда, прикусываю язык. Не моё это дело.
– Жареный пирожок с картошкой, пожалуйста. И чебурек.
Сделав заказ, мужчина начинает доставать кошелёк, но тут мальчик подходит к нему и указывает пальцем на что-то другое.
– Ты же хотел чебурек.
Ребёнок пожимает плечами.
– Передумал.
Отец вздыхает, немного раздумывает и затем разворачивается обратно ко мне.
– Извините, можно вместо чебурека хачапури с сыром?
Я киваю. К счастью, я ещё не начал разогревать заказ.
– Конечно.
Я засовываю всё в микроволновку и ставлю таймер на пару минут, чтобы еда разогрелась получше. Пока отец с сыном о чём-то разговаривают, я ещё раз обвожу их взглядом. В воздухе витает их лаконичная и неспешная речь, они говорят тихо, и я почти ничего не слышу, хоть и нахожусь рядом. Я даже вздрагиваю, когда мальчик вдруг начинает громко хохотать. В устоявшейся тишине это подобно выстрелу из танка. Мужчина тоже смеётся, но не так задорно. Слабая, но искренняя улыбка застывает на его лице.
Мне вдруг становится завидно, что я никогда не мог – и уже никогда не смогу – вот так стоять и смеяться со своим отцом. В Доме были и хорошие, добрые воспитатели, но и они почти никогда не смеялись. Я смотрю на счастливых посетителей и чуть успокаиваюсь. Мне даже немного кажется, что я тоже член их маленькой семьи. Интересно, а мама у мальчика такая же весёлая и элегантная?
Микроволновка начинает пищать. Я пытаюсь достать из неё продукты максимально аккуратно, но всё равно умудряюсь обжечь правую руку.
– Всё в порядке? Не сильно обожглись?
Мужчина в костюме заботливо смотрит на меня, что я аж неожиданно смущаюсь. Перед посетителем хотелось выглядеть подобающе, а теперь становится стыдно за свою рукожопость.
– Всё хорошо, просто слишком сильно разогрел. Лучше не ешьте это прямо сейчас, подождите немного.
Я хочу переложить выпечку на тарелку, но мужчина говорит, что они возьмут всё с собой. Упаковав заказ, я забираю деньги – и вдруг чувствую, что могу задать свой вопрос.
– А Вы не знаете, у нас рядом кто-нибудь устраивает полёты на воздушных шарах?
Мужчина поднимает на меня удивлённые глаза, и мне опять становится неловко. Мальчик повторяет реакцию моего первого сегодняшнего покупателя, услышав о воздушном шаре, словно загорается весь и начинает внимательно слушать наш с его папой разговор. Я смотрю на широкую улыбку ребёнка и вспоминаю слова грубой старухи о том, что я не улыбаюсь. Воспоминание о ней неприятно отзывается где-то внутри, но я игнорирую это чувство, сосредоточившись на более приятной реальности. И улыбаюсь. Мне даже видеть себя со стороны не нужно, чтобы понять, что улыбка эта вышла неловкой и чуть смазанной, но мужчина улыбается в ответ.
– Прости, не имею понятия. Никогда не интересовался.
Ну, как и ожидалось. Не сказать, что я разочарован, но всё равно немного неприятно. Мальчик тоже разочарованно ахает. Стараясь не поддаваться пессимистичному настрою окончательно, я прощаюсь с посетителями.
– Пап, а давай узнаем про шары! Я тоже хочу покататься, это здорово!
На моём лице натянутая улыбка, но, услышав слова ребёнка, я слегка улыбаюсь уже по-настоящему. Что ж, на этот раз мне хотя бы не грубят. Может, всё же поспрашивать у покупателей?..
Я всегда морально уставал от них: каждый день куча людей, что приходят и уходят, кто-то из них кричит, кто-то хамит, кого-то не устраивает каждое твоё движение… И для каждого ты просто автомат, который выдаёт еду. Но, с другой стороны, сейчас эта ситуация может мне помочь: хуже не станет, если я всё-таки задам им вопрос. Это неловко и стыдно, но умом я понимаю, что на самом деле ничего страшного в этом нет. Эти люди потратят пять секунд на ответ, уйдут и никогда больше и не вспомнят об этом вопросе, а уж тем более обо мне. Я успокаиваю себя: ничего страшного.
Колокольчики над дверью снова брякают, а по помещению разносится цокот каблуков. Я узнаю вошедшую посетительницу: это та стройная леди, которая чуть больше недели назад приходила сюда, чтобы купить сыну манник с творогом. Мы здороваемся.
– Вам опять манник?
Женщина удивлённо смотрит на меня, и я понимаю, что она не помнит наш прошлый разговор.
– Да…
Она, кажется, настораживается, а я начинаю переживать, что напугал её.
– Вы его уже брали недавно. Для сына. Я просто запомнил.
– А, так тогда тоже Вы работали? Ваш манник с творогом великолепен! Сын был в восторге.
Плечи посетительницы расслабляются, и она легонько вскидывает руками, жестами описывая его восторг. Мне становится приятно, что моя стряпня кому-то так понравилась, и, кажется, даже немного краснею.
– Огромное спасибо.
Женщина небрежно машет рукой – мол, это же правда. На этот раз она берёт два куска, и я догадываюсь, что один – для неё самой. Сегодня на ней лёгкое платье, но выглядит она так же восхитительно, как и тогда. У меня вдруг проносится мысль, что эта леди вполне могла быть женой предыдущего покупателя – такая же элегантная и воспитанная. Она говорит громко и жизнерадостно, но это не режет слух – наоборот, её голос кажется очень красивым.
Но сегодня эта женщина выглядит задумчивой. Глаза у неё уставшие, мышцы рта расслаблены. Мне хочется, чтобы она улыбнулась, но даже протянутые манники не меняют выражение её лица.
– Извините, а Вы не знаете кого-нибудь, кто устраивает полёты на воздушных шарах?
Я улыбаюсь. Женщина задумывается, явно не ожидая такого вопроса, а потом отрицательно качает головой. Она тоже улыбается мне.
– Прости, не знаю.
Я хочу сказать: «Ничего страшного», но колокольчики над дверью снова звенят, и я отвлекаюсь. В кондитерскую входит красивая девушка, скорей всего, чуть постарше меня. В глаза сразу же бросаются окрашенные в цвет седины передние пряди, остальные волосы – натурального светло-русого цвета.
– До свидания! Спасибо за манники.
Я дёргаюсь и возвращаю взгляд на женщину.
– Это Вам спасибо за то, что их покупаете. До свидания.
Мы киваем друг другу на прощание, и женщина уходит.
– Мне пирожок с капустой.
Девушка неуверенно улыбается. Я тоже ей улыбаюсь, и мне даже кажется, что сегодня сам день состоит из улыбок. Все улыбаются, улыбаются, улыбаются… И лишь одна ворчливая старуха хмурится где-то у себя в каморке. Внутри у меня шевелится что-то странное и недоверчивое, я будто не могу или не хочу верить в то, что не все покупатели подобны той. Я чувствую, что разум хочет мне что-то объяснить, но игнорирую его зовы.
