Свят
4 апреля, воскресенье
Ромина квартира. Вот чего не хватало; просто последняя капля.
И зачем я именно сегодня согласился нанести им визит?
Я сдвинул брови и прошёл вдоль стены, рассматривая плакаты со своими подростковыми кумирами. Раньше это приносило спокойствие. Теперь райдер у спокойствия чересчур расширился.
«Сегодня я всё-таки хочу побыть одна. Позаниматься своими делами». Она сказала это мягко, но в её глазах горело до того настоявшееся намерение, что я понял: в этот раз она не отступит. Помчится проводить свой «день наедине» любой ценой. Не помогут ни хитрость, ни обида, ни злость, ни намёк, что этим она создаёт нам проблемы. Что ещё можно сделать? Надавить на жалость? Да, точно. Вполне. Только выбрать эффективный момент.
Вот зачем ей это «наедине с собой»? Что ей надо делать такого, что нельзя сделать вместе?!
– А то неясно, – грубо крикнул Прокурор, – что она может делать вдали от тебя!
Мысли о её «днях наедине с собой» зловонили в голове, как горящие куски пластмассы. Я помнил осень и первую половину зимы; понимал, чего от неё можно ждать. Если она всегда у меня на глазах, я хотя бы знаю, что из черепа не растут ветвистые рога.
Я и подумать не мог, что когда-то у меня появится причина оборвать эту дружбу. Первые два курса я ничего не хотел так, как быть другом Петренко, который держался со мной ровно. А сейчас оказалось, что куда сильнее я хочу остаться парнем Улановой, которая унижала меня на людях.
Я уже еле себя контролировал. Показывать что-то было нельзя: раз решил играть роль того, кто просто «позволяет себя любить», то надо подкармливать амплуа, пока хватит корма. Ревность в канву этой версии не вписывалась; ревность – это чересчур мощноенебезразличие. Покажи я хоть каплю ревности – и Варламов поймёт, что я привираю насчёт «циничной победы», а Петренко ещё сильней, сука, в себя поверит: ведь ревнуют только к действительно сильному сопернику.
А если я сдерживался зря? А если они и так давно смекнули?
Как я вообще мог понадеяться, что она будет вести себя нормально?
Я делал вид, что её наглости не превышают лимит разрешённого мной, но сомневался, верят ли они этому. Уж слишком очевидно непокорной она была – и слишком очевидно я спускал ей это. И как я мог не беспокоиться за «дни наедине с собой», в которые она может провернуть что-то подлое у меня за спиной, если уже того, что она проворачивала у меня на глазах, мало мне не было?
… – Святуш?
Чёрт, хоть бы раз постучала.
Не дожидаясь ответа, Ира зашла и жеманно коснулась моей лопатки: словно была готова в любой момент отдёрнуть руку и сделать вид, что не касалась.
– Разве таким должен быть мой сын? Пропуски, враньё, пренебрежительное отношение к предм…
– К каким предметам? – Я так стиснул зубы, что в висках закололо. – Например? Он несёт чёрт-те что! А ты? Что, теперь поёшь с ним в унисон и когда он не слышит? В какую Лету канул кодекс «давай дружить против него»? Разобиделась, что я не хожу с тобой в рестораны «выгуливать платья»?
Мать скривила помадные губы. У неё снова был очень отрешённый и жалобный вид. Иногда я и правда её жалел – но сегодня злился. Даже наедине уже не говорит ничего, что бы противоречило конвенции имени Ромы. Пригрозил лишить денег и свернуть всю её косметологию и массажи?
– «Например», Святуш? Например, англичанин сказал папе, что не допустит тебя к зачёту.
Просто проигнорировала всё неудобное; блестяще. Еремеевская рожа в рытвинах радостно замаячила перед глазами. Он так отвратительно произносил «the», как будто его обучали беззубые.
– Я ему всё занёс, – процедил я. – Я не ожидал, что он заметит помощь Веры.
Кто бы пел дифирамбы этой сфере! Рома получил в БГУ степень кандидата наук. Ира же не только не доучилась даже до диплома бакалавра; она вообще ушла с юрфака уже после первого курса.
– Молодец она, – с вызовом сказала мать. – Так старается угодить, что и переводы за тебя делает.
Эти слова больно резанули. На самом-то деле Уланова и в этом не «старалась угодить». Она делала переводы только когда я уже просто умолял об этом. До последнего спорила, что я должен получать не готовый перевод, а лишь помощь с ним. Потому что она «знает Еремеева: он заметит и взъестся».
И в итоге оказалась полностью права, чёрт.
– Слушай, Ира! Иди куда шла! – Пытаясь занять руки, я раздражённо поменял местами цветы на подоконнике. – Хоть бы дольше пролога скрывала, что не об учёбе явилась трындеть!
– Не называй меня по имени! – Её точёные черты стали похожи на морду гранитной гарпии.
Надо же; не сдавалась. Рома давно плюнул на присвоенное погоняло, а она продолжала вызывать ветряные мельницы на дуэль. Повторяла своё «не называй по имени», как дряхлый попугай-разлучник.
– Я и говорю об учёбе! – капризно начала мать. – Осенью ты так не прогуливал! Это её влияние!
Да какого хрена? Ей-то что? К Марине она тоже ревновала, но не так сильно.
Дверь комнаты снова распахнулась: и снова без стука.
– Чего ты мелешь эту дурь опять? – с раздражением бросил Рома жене, не скрывая, что подслушал нас. – Сказал же: сама она, наоборот, на пары ходит! Сачкует он в гордом одиночестве!
Ясно; опять собачатся.
Растеряв педагогический пыл, Ира артистично всхлипнула и вышла, хлопнув дверью.
Зав кафедрой уголовщины расхаживал дома с голым торсом, без запроса пихая всем в лицо свою маскулинность. В одной руке он держал тост с авокадо, а в другой – стакан козьего молока; ЗОЖ-ник сраный. Испытав шумное отвращение, я отвернулся к окну, стараясь держать спину прямой. Получалось наверняка не лучше, чем у креветки. Это всё поганый Петренко!.. В этом семестре стал проставлять мне все до единой «н»-ки. Не закрывал глаза ни на один пропуск, паскуда!
Но одна успокоительная новость всё же была. Если Рома заявил, что Вера «на пары ходит», то так оно и было: он явно смотрел табели перед тем, как это сказать. Значит, волноваться стоило только за «дни наедине с собой». Она не использует время учёбы, чтобы вспомнить свою полигамную юность.
– Узнал, когда у твоей этой самой консультация по курсовой, и зашёл на их кафедру: глянуть, что за она. Завели беседу, и спрашиваю, куда, мол, ваша подопечная после ВУЗа собирается, – с набитым ртом продолжил Рома. – Приезжие же обычно домой едут. А она перебила научручку и говорит: «Я не собираюсь назад, я в Гродно буду работать». «А с чего бы тебе», – говорю, – «быть такой уверенной в своём распределении? На кого ты рассчитываешь», мол? А она: «На свой ум». Посмотрел ведомость по ней – и правда на красный идёт. Люди без протекций вон: вынуждены стараться! Всё своими силами – а что делать, если никто не поможет! Хоть бы ты, глядя на других, ценил то, что я за тебя горой стою!
Сегодня он так хотел выставить меня тупицей, что даже назвал умной молодую бабу. Чёрт, я уже сто раз пожалел, что представил её ему, когда он увидел нас в коридоре. Похвастался, называется; мог бы предугадать, что он и тут найдёт повод мозги мне потрахать.
– Я знаю, что делаю, отвали! – рявкнул я, обернувшись. – Я разберусь с Еремеевым!
Треклятый дождь всё барабанил по стеклу; всё крепчал, всё смелел, всё усиливался.
– Он «разберётся». – Рома поставил стакан на стол и вытер «молочные усы». – Ну-ну. Своим бабам и дружкам рассказывай, какой ты герой. А я видел, как ты «разбираешься». До последнего делаешь вид, что ничего не происходит, а потом изображаешь несчастного, чтобы кто-то порешал за тебя. Ну недоделки ведь накапливаются, как снежный ком! Неужели не проще поэтапно выполнять задачи, а не усираться в шаге от дедлайна?! Да что тут… Воздух опять сотрясаю. – Стерев с лица пролетарскую свирепость, он так махнул рукой, будто отбивался от мухи. – Сейчас закладывается фундамент на всю твою жизнь! Как ты не поймёшь! Ты знаешь моё мнение о том, что такое толковая учёба. И тебе придётся это мнение учитывать, если рассчитываешь пастись у кормушки!
Сука, сколько можно третировать одними и теми же аргументами?!
В голове так загудело, точно кто-то пустил под откос товарный поезд. Вся злость, что скопилась на Петренко… мечтала устроить Улановой содом и гоморру… Вся эта злость вскипела и лопнула внутри, как газовый баллон, на котором для слабоумных пишут: «Не поджигать и не прокалывать».
– ТОЛЬКО И МОЖЕШЬ, ЧТО БАБЛОМ ВСЕХ ПОПРЕКАТЬ! ТЫ ПРОСРАЛ РОЛЬ ОТЦА! СМИРИСЬ! ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ МОЕГО ДЕТСТВА – ЭТО КОГДА ТЕБЯ ДОМА НЕ БЫЛО! ЛОВИЛ МАНЬЯКОВ, ЧТО ПОХИЩАЛИ ДЕТЕЙ, – МОЛОДЕЦ! О ЧУЖИХ ДЕТЯХ ТЫ ПЁКСЯ! А…
Размахнувшись, он впечатал мне в лицо кулак: аккурат в угол глаза – выпуклой печаткой.
Да чего он так озверел в этом году?! Нашёл пять новых морщин?! Наступило полшестого?!
Глаз пульсировал; скула жутко болела. Но внутри… Внутри цвела феерия. Я сказал всё этому Гудвину с козьими усами. И пусть теперь включает жуткий голос над пустым троном.
– Что это я просрал?! – крикнул Рома, сверкнув глазами. – Трясся за тебя каждый год своей жизни! Надо было и правда сдать в детдом, когда ты никому, кроме меня, не был нужен! Я, похоже, просрал то, что мало бил! Не жалели тебя?! Никого так, как тебя, не жалели!
В грудь изнутри било какое-то пушечное ядро. «Сдать в детдом. Мало бил». Его слова походили на зазубренные наконечники для стрел: они входили в тело легко, но без мучений их было не вынуть.
– Значит так, – тяжело дыша, низким голосом сказал он. – Деньги теперь получаешь только на еду и учёбу. Все прогулы отработаешь, готовься. Тебе остаётся или квартира, или машина. Выбираешь квартиру – завтра пригоняешь машину сюда. Выбираешь машину – переезжаешь в эту комнату. Ты зажрался – и даже не осознаёшь, сколько у тебя есть. Чёрная яма – сколько ни дай, всё мало. Потому что ничего сам не выбил у жизни: с пóтом, с кровью! На, Святуша! И машину, и жильё, и содержание! Не бывает такого, чтобы нихрена не делать – а у тебя всё было! Понял мне?! Не бывает такого!
Сердце упало, но тут же заколотилось: так яростно, словно должно было доказать, что я пока и не думаю сдаваться. Нет, ни за что. Только не жить здесь.
– Выбираю квартиру, – еле слышно процедил я.
– Завтра жду документы и ключи от Ауди. Свободен, – железным басом бросил Рома.
Он мог забрать машину сегодня – но решил дать попрощаться; сделать ещё больнее. Кипя от злобы, я выскочил в коридор. Холёная гарпия сновала под дверью, заламывая руки. Обогнув её, я подбежал к кедам. На голову будто давила вода; пальцы путались в шнурках.
– Святуша! – Присев рядом, она нервно посмотрела на рану у моего глаза. – Он хочет как лучше!
– Ира, брось. Ты никогда не умела делать что-то вовремя.
Оттолкнув её руку, я с сухой бравадой взял с тумбочки ключи от машины – без пяти минут чужой.
– ОСТАВЬ ЕГО В ПОКОЕ, ПУСТЬ ИДЁТ! – крикнул из комнаты Рома. – Взрослые должны уметь сталкиваться с последствиями своих выборов! Он себя называет взрослым – вперёд!
…Лестница закончилась слишком быстро; я выскочил под ливень, и по лицу потекли холодные капли. Ветер был таким острым, что хотелось прикрыться щитом. Вжав голову в плечи, я добежал до машины, ткнул ключ в замок зажигания и вывернул на полную мощность верхний обогрев.
Каждое движение в салоне было отработано до автоматизма; не верилось, что скоро придётся купать талоны в компостерах. Часы на запястье ударились о руль и звякнули. Швырнуть бы ему в рожу эти инициалы на серебре! Но что это изменит? Обойдётся. Сам когда-то заберёт; как забирает всё.
Потерев ледяные руки, я вдруг замер. Минус машина и финансовая свобода… Так?
– Да, – трагическим шёпотом подтвердил Прокурор. – Отныне ты даже этим не лучше Петренко.
Cнявшись с ручника, я стрелой покинул двор, на ходу выбирая в списке вызовов строчку «Fides6». Перепачканные кровью пальцы липли к рулю; глаза в зеркале заднего вида походили на жжёные обломки гильз. Не хотелось в унизительном полуприседе просить эту гордячку отменить её «день наедине с собой». Но поговорить было нужно. Как можно раньше. Сегодня; сейчас! Прямо сейчас!
Как там говорят? «Осторожней загадывайте желания»?
Вот он – вечер, когда надавить на жалость получится убедительно; и изображать ничего не надо.
Вера
Пожалуй, это облако стоит сделать более рыхлым и мокрым. Как будто на площадь вот-вот хлынет дождь: такой же, как шёл сейчас. Подняв глаза от рисунка, я залюбовалась каплями, что съезжали по стеклу. Это был почти танец. Предсмертное танго воды, бессильной перед гравитацией.
– Тебе ещё заказ по переводу делать! – поторопила Верность Ему, обложившись секундомерами. – Нужно набраться сил побыстрее! Не заставляй его ждать! Пора уже учиться мудрости и покорности!
– Если тебе «пора» – ты и учись покорности! – отчеканила Верность Себе. – Это день наедине с собой, а не с работой! Она и так только работает в то время, что удаётся выкроить для себя. Она переведёт это в четверг: у него дома. А он подождёт! Ничего с ним не случится!
Более-менее дружные в феврале, с приходом марта Верность Себе и Верность Ему начали воевать не на шутку. Между ними бегали не просто тёмные кошки, а дьявольские отродья чернее тьмы.
Я устало потёрла лоб, не выпуская карандаш; острый грифель царапнул по виску. Внутри словно перекатывался пакет с кипятком, готовый лопнуть. Время «уединения» шло, а я ни капли не отдыхала.
Настя усвистала к своей обожаемой Марине, а Лина уехала на выходные к бабушке.
Почему она всегда ездила «к бабушке»?
Послюнявив карандаш, я наметила бок одутловатой тучи. Да, Лина никогда не сообщала, что едет «к родителям», «к маме». Она всегда ездила «к бабушке». Что с её родителями? Мы жили в одной комнате так долго, а я не удосужилась об этом спросить. Отвлекающая мысль дотянулась до конца, и голова опять заполнилась тревогой.
…Когда Свят согласился на мой «день наедине с собой», он выглядел так, словно соглашался на протез вместо руки, не меньше. В этот раз я не уступила – и теперь мучилась вопросом, а не лучше ли было снова уступить. Что, если он промолчал, но обиделся? Что, если будет мстить?
Вот какого чёрта я не могу побыть одна без вины, стыда и страха?..
– Тебе достался такой парень! – надменно говорила Верность Ему. – Надо беречь его чувства!
– Ты действительно этого хочешь, милая? – с ласковой грустью твердила Верность Себе. – Постоянно беречь его чувства, даже если это означает увечить свои?
Нет. Не может быть, чтобы он ставил меня перед таким выбором.
– Она права, – терпеливо говорила Интуиция. – Кого-то из вас непременно пришлось бы обидеть. Либо его – тем, что ты оказалась сегодня здесь, либо тебя – тем, что ты осталась бы там.
Весь март я боялась заговаривать о том, что мне порой не хватает сна на отдельной кровати, часов в уединении, ночей без ночника. Потом я решила, что это очень неправильно – бояться искренне говорить с тем, с кем делишь постель, – собралась с духом и подняла эту тему.
Он сухо сказал, что «ничего не имеет против». Но фактически расклад не изменился. В общагу мне нужно было… отпрашиваться. Он не хамил, не протестовал, но когда я собиралась домой, выглядел до того холодным и недовольным, что я колебалась: а так ли уж мне необходимо сегодня поспать в общаге? И решала, что не «так уж». Казалось, он жутко меня осудит; решит, что я «бегу из отношений»: как решал Дима. В последнее время я вспоминала Шавеля всё чаще. Не с теплом или ностальгией, нет. С настороженным опасением.
А что, если мать права?
– Нет, милая, – шептала Верность Себе. – Ты не «волк-одиночка». Просто кому-то уединение нужно реже, а кому-то – чаще.
Лучше всего мою потребность в периодах уединения, пожалуй, понял бы… Олег. Вот кто был отдельным сортом тревоги; нарывом на теле спокойствия. От него исходила энергия светлого разума; смелой, сильной души. С ним хотелось… разговаривать. И это сводило сердце такой виной, по сравнению с которой вина за любовь к уединению казалась ребячеством.
…Экран Самсунга замигал звонком. «Sanctus». Верность Ему зарыдала в голос, улыбаясь до ушей. Верность Себе массировала виски и считала до ста.
– Малыш, – хрипло сказала трубка. – Я помню, что сегодня ты хотела побыть одна, но… хочу за тобой заехать. Минут через десять. Получится ведь?
Серьёзно? Мы договорились, что я приеду завтра после пар. Завтра!
Этот вопрос отобрал последние силы, которых я так и не накопила за бесполезное «наедине с собой». Дождь всё бил по жестяному плацу: в ритме опытного диджея. Мелодично и монотонно.
– Прямо сейчас? – бессильно спросила я. – Что-то случилось?
– Нет. То есть да. Я хочу… поговорить. – Его голос звучал так, словно ему было кошмарно плохо.
– Уж наверное, снова хуже, чем тебе! – язвительно крикнула Верность Себе.
– А если случилось что-то серьёзное? – с трагическим укором прошептала Верность Ему. – Лучше пожертвовать уединением, чем после корить себя за неуступчивость!
* * *
«С кем ты подрался?» Я спросила это дважды, но он не ответил – только бросил: «Потерпи».
Недалеко от машины пузырилась под дождём река. Ливень не только не перестал, но и усилился. Казалось, скоро в городе будет сумасшедший спрос на каноэ. Свят угрюмо смотрел на дворники и не спешил объяснять форс-мажорное рандеву. И это бы злило – если бы на злость были силы.
Вложив в этот жест всю смиренную нежность, что наскребла по сусекам, я накрыла его ладонь своей, будто говоря: «Я с тобой». Верность Себе тоскливо смотрела на неоконченный рисунок костёла под тучами. Свят прерывисто вздохнул и наконец с видимым усилием сказал:
– Я хотел поговорить о твоём… дне рождения.
Казалось, он прокручивает слова через мясорубку: с таким трудом он их выдавливал.
– О моём дне рождения? – с недоумением переспросила я.
– Он через неделю, а у меня… нет на него денег. На подарки, сюрпризы, классный сюжет дня и… прочее. Рома очень урезал выдачу. Теперь есть только на еду и учёбу.
И из-за этого он оборвал мой долгожданный день уединения? Сказать это завтра уже было бы не судьба? Да и о чём вообще речь? Я хоть раз говорила, что рассчитываю праздновать на его деньги?
Ладно. Стоп. Ему наверняка дорогого стоило вот так напрямую это сказать.
– Так я ведь… – сбивчиво начала я. – В смысле? На мой день рождения есть деньги у меня. Я не…
На его лице проступила злость: будто он сейчас меньше всего хотел слышать, что для меня «Ромины деньги» и не были ценны. Я подняла брови и уставилась в мокрое лобовое стекло.
– А ещё он дал выбор. Машина или квартира. И завтра нужно отдать…
Так вот почему он такой злой.
– Ты выбрал квартиру, – сухо перебила я, глядя на свои ногти.
– Конечно. Даже подумать не могу о том, чтобы…
– Я понимаю. – Я склонилась ближе, еле выжимая из себя это благородное понимание. – Помнишь, я говорила, что езжу в родной город так редко, как могу? Мой дом здесь. Мне нечего там делать.
Он прижал губы к центру моей ладони: с такой жадной нежностью, что заныло сердце.
– Это отец ударил? – пробормотала я, глядя на ссадину в углу его глаза.
Она была похожа на укус пчелы под корочкой: до того опухла кожа.
Свят кивнул и качнул головой в духе «подумаешь». Тоже приучен обесценивать свои страдания. Лояльность внутри подросла и расправила крылья. Да. Это так. Ему сейчас и правда «хуже».
Пожалуй, всё-таки огромная удача, что мой отец ушёл, когда мне было четырнадцать.
– Они закрывали меня в ванной без света, – вдруг сказал он, и его глаза стали похожи на чёрные колодцы. – Это было ужасно. Когда долго плачешь в темноте, уже не понимаешь, есть ли у тебя руки, ноги. Эта темнота голову окружала, как… мусорный пакет. Она будто ела меня. Трудно объяснить. Это началось уже в Гродно. Мне было шесть. – Слова сыпались из него жарким артобстрелом: будто он совершенно не пропускал их через мозг. – И однажды было так страшно, что я… отключился словно. Не сознание потерял, а будто память. Вернулся в момент, когда мать уже открыла и со слезами кричала: «Зачем ты это сделал, а?!» А вокруг – на полу, на раковине – рвота и кровавые пятна. Я, в общем, тогда взял ножницы и начал… ладони надрезать. И физическая боль… отрезвила, что ли. С тех пор наступил перерыв в этих наказаниях. Даже наружную защёлку в ванной, помню, сняли. Но иногда всё равно закрывали: подпирая какой-то мебелью дверь. Совсем перестали только лет в девять. Наверное, из-за той рвоты у меня тошнота и рвота стали спутниками страха. Страшно – тошнит. Страшно до безумия – рвёт. Я эту тошноту для себя называю «страшнотой». Коротко и ясно.
Я молчала, глядя на нитку, что торчала из шва в рукаве куртки. Так вот откуда эти порезы. Так вот зачем ему нужен ночник. Так вот почему он так злобно себя вёл тогда, в туалете пиццерии. Дико боится доверять, а потом узнать, что люди этого не заслуживали; повторить детскийвывод.
Но снятый наружный замок… Вот что звучало странно. Это было похоже на родительское разногласие по поводу «можно или нельзя закрывать»; и снимая защёлку, один из родителей будто хотел быть уверенным, что второй в его отсутствие точно это не провернёт.
– Удивительный эффект у физической боли. Я это делал и потом. И взрослым. Но учти, я не псих.
Всё моё детство состояло из боли – но её не хватило, чтобы решиться на селфхарм.
Что сказать, чтобы это прозвучало не свысока; не обиходно?
– Помнишь День студента? – наконец начала я, снова глядя на мокрое лобовое. – И что я сказала в коридоре? «Ты не бóльший псих, чем я». И ничто не заставит меня думать иначе.
С площади донёсся звон колоколов. Улыбнувшись, Свят повернул ключ в замке зажигания и ткнул в две кнопки на панели. В лицо полетел тёплый воздух. Каждое его движение в адрес машины было демонстративно равнодушным. В уме он явно уже отыгрывал по ней тоскливую панихиду.
Откинув голову на сиденье, я устало разглядывала его подёрнутое дождливым сумраком лицо. Казалось, он был бы не прочь расплакаться, но считал, что мужчину это не украсит. А возможно, давно выплакал все слёзы, что касались этих людей.
В голову так упорно лезли мысли о детстве собственном, что я была готова смотреть их семейный фотоальбом – лишь бы отвлечься; не думать про маму-Свету и папу-Стаса. Я столько могла бы о них рассказать… Но видела, что не должна; что он приехал жаловаться сам, а не слушать жалобы чужие.
За стёклами Ауди почти стемнело; окутанный дождём и избитый ветром, мой «день наедине с собой» клонился к закату – а горевать об этом не было сил. Зачем-то, наверное, всё это было нужно.
– С декабря я не резал руки. А в январе сделал это только раз: когда ты сказала, что всё кончено, и уехала на каникулы. Всё совсем по-другому, когда ты со мной. Я не хочу так больше. Понимаешь?
Его прикосновения были нежными, но эти слова звучали… жутко.
– Но я же… не бинт… – простонала Верность Себе. – Не йод! Не яркий ночник!
– Бездушная, невыносимая дура! – крикнула Верность Ему. – Он так в тебе нуждается!
На набережной уже горели фонари, и их лучи касались его бровей и ресниц так выигрышно, словно он заключил с фонарями бессрочный контракт. Сейчас он не был похож на того, кто лишал меня дней в уединении и заставлял бояться своего недовольства. Сейчас это был одинокий и растерянный человек, за ночь с которым я ещё в ноябре отдала бы пару лет жизни. А теперь он здесь. И доверяет мне настолько, что препарирует своё сердце, назначив меня понятой. Всё так, как я мечтала.
Почему же теперь не получается сполна ценить это?
– Малыш. – На его щеках горели красные пятна. – Я придумаю, где заработать.
Он опять делал страдальческий вид, что это мне ценны эти чёртовы деньги; не слышал моих слов. Зная, что нужно делать, я потянулась ближе, обняла его за шею и уткнулась в неё губами. От него пахло подсохшей кровью и дождём; терпким, грустным апрелем.
Ладно. Все грустят накануне дня рождения. Это всё поэтому. Это поэтому.
– Я никогда не рассчитываю на чужие деньги, – с упрямой монотонностью повторила я. – Я предпочитаю рассчитывать только на свои. И машина мне тоже до сиреневой звезды.
– Малыш. – Он тяжело вздохнул. – Я хотел подарить что-то значительное. Не символическое, а…
– Да и ладно. Я ведь тоже не подарила тебе на день рождения ничего значительного.
– Ну, нет. Ты забыла, где родились мои двадцать?
Желудок заныл; воспоминание о сексе под душем было слишком живо. И всё же…
– Я не подарок, – неожиданно для себя отрезала я. – Я такой же человек, который хотел этого.
– Ну перестань, – с укором в голосе бросил он.
Что «перестать»? Возражать? Возражать, что я «не подарок»? Быть «не подарком»?
– Это «перестань» значит «и так ужасный день, а ещё ты перечишь – но я слишком добр, чтобы просить перестать громче и злее», – определила Интуиция, поджав губы.
– Ничего такого оно не значит, – отрезала Верность Ему.
– А вот я бы подарил тебе и больше. Подарил бы свою жизнь, – со смутным укором сказал Свят.
Мне захотелось спрятать лицо в ладонях и зарыдать.
Рвалась я оплакивать маленького Свята или жалела себя? «Себя»? Почему?!
Он говорит то, что от него хотела бы услышать любая!
По рукам плясали фонарные блики, преломлённые мокрыми стёклами, – но это только собирало в горле ещё больше слёз. Везёт фонарям. Они всё ещё могут светить.
– Вер. – В его голосе звучала тихая, но напористая ласка. – Ты пойми. Ты самое настоящее, что было у меня в жизни. Ты смысл всего. Я не хочу без тебя ни минуты. Я жутко нуждаюсь в тебе. Чувствую, будто… моя душа, моё благополучие, счастье… полностью в твоих руках.
Всё пространство под сердцем затопила виноватая нежность. Мне стало стыдно за каждый час, который я хотела провести одна. Может, это и правда жестоко? Может, он прав? Может, каждый для того и ищет по миру свою единственную отраду, чтобы больше никогда не рваться к «отдельности»?
Он прав. Да. Пусть прав. Но почему его признания вызывают столько горечи?
Всё это было слишком. Этот день; этот дождь; этот рассказ. Больше не получалось бороться со смрадным бессилием в теле. Я с тоской уставилась на реку, что бурлила пузырями дождя. И в тот же миг Интуиция глухо закричала; меня опять – в новом приступе дежавю – окатил изувеченный страх.
Наша весна и так тонула в ливне – а я вдруг поняла: главный ливень впереди. И его не избежать.
Никак; никому; ни за что.
ГЛАВА 22. «Но девушкам, конечно, тяжелее»
Вера
23 апреля, пятница
– Календарь? – предположила я, глядя на руки Никиты. – Сетка? Тюрьма?
– Забавные у тебя ассоциации на повестке дня, – грустно отметила Верность Себе.
Все остальные пока молчали. Авижич нетерпеливо дёрнул плечом и изобразил конспектирование.
– Пишут что-то. – Олег улёгся на диване удобнее. – Строчки… Столбцы… Ну окей, тетрадь или блокнот, понятно. Дальше-то что? Нет? Всё-таки обезьянник?
Никита постучал по лбу так, будто его окружали слабоумные. Две девицы в креслах захохотали так истерично, словно шутка-минутка весила минимум тонну.
Родители Никиты увлекались лыжнёй и на пару дней уехали в Карпаты. Сын среагировал мгновенно: пригласил друзей и присыпал их сверху парочкой первокурсниц, что сидели с такими восторженными лицами, словно попали на закрытую тусовку иностранных послов.
– Конспект? – снова попыталась угадать я. – Ежедневник? Отчёт? Таблица Эксель?
– Да! – Авижич щёлкнул пальцами. – Дебилы, это Эксель! Спасибо, Вер!
Свят засмеялся и гордо обхватил мои плечи: так, будто слово отгадал он.
– Ну Артурио загадал… – рассеянно заключил Олег. – Гуманитарии всех стран, совокупляйтесь.
Варламов с ухмылкой поклонился, сделав вид, что приподнял цилиндр.
– Только я показывать не буду, – негромко сказала я. – Подустала и вросла в уютный пол, Никит.
– Ну ещё чего! – заявил Артур. – Так не пойдёт. Правила есть правила!
– А что за говно ты включил? – Петренко направил пульт на экран. – Я индийский рэп буду сидеть слушать? Меня и так сегодня на лабе учили правой рукой стрелять.
Несчастные первокурсницы давились смехом так отчаянно, словно на стене висел плакат: «Ищу жену, которая старательно восхищается любым моим пьяным базаром».
«Подустала». «Не буду». Я начала говорить это чаще, чем «привет» и «пока».
Никита развёл руками, будто говоря «хозяин – барин». Кивнув ему, я теснее прижалась к Святу. За три недели это стало привычным жестом. Ненасытный на моё присутствие и прежде, теперь он и вовсе превратился в неупиваемую чашу. Ни о каких «днях наедине с собой» больше не шло и речи – и я казалась себе чем-то средним между разряженным телефоном и добродетельной звездой Вифлеема.
«Зачем быть далеко друг от друга, если так хорошо рядом?» – порой бормотал он, когда я перед сном лежала у него на плече. – «В моей жизни всегда было столько дерьма. Тоски, бессилия, боли. Ты мой единственный островок счастья и тепла. Моё спасение. Спасибо, что всерьёз отнеслась к моим словам. Я ещё никогда так сильно не хотел навсегда забыть про ножницы».
Потом он засыпал, а я смотрела в потолок, пытаясь заглушить в голове скандал Верности Себе и Верности Ему; обуздать стыд за свой своенравный эгоизм. Стыд; именно он. Мне было стыдно злиться на запрет того, что мне нужно. И вообще называть это «запретом». Этот стыд так извёл, что хотелось плакать. Но плакать я тоже стыдилась: Святу в любом случае было хуже, чем мне.
…За кружевным тюлем клонился к закату на удивление тёплый вечер. Уже можно было гулять до утра. Слушать, как дышит ветер; глядеть, как меняет цвета небо. А потом, перекусив, пешком идти на пары, провожая глазами переполненный утренний троллейбус. Можно было, да. Но не было сил.
Быть следующим «Крокодилом» никто не торопился. Олег и Артур тихо переговаривались и что-то жевали. Никита болтал с девушками. Телевизор монотонно зудел ритмами техно.
В кармане Свята запел телефон, и на его лице мелькнула собранность. Он явно ждал этого звонка. Вытащив Нокию, он приложил её к уху, два раза угукнул, поднялся и бросил:
– Спущусь обсудить халтуру.
Пошелестев в прихожей курткой, он хлопнул входной дверью, и по полу побежал сквозняк. К горлу подступили уставшие слёзы. Если бы это я одна сейчас куда-то вышла, он был бы недоволен.
– У него просто такой период! – твердила Верность Ему: как никогда звонким, властным голосом. – Ему когда-то станет лучше! А пока надо просто быть рядом и не ныть!
– Никита, – сглотнув слёзы, позвала я. – Есть балкон? Хочу выйти подышать.
Пожить. Поплакать. Позлиться, если повезёт.
– Да, – ответил Авижич. – В родительской спальне. За свалку там крепкий пардон.
Я взяла толстовку и медленно пошла к выходу. За спиной заскрипел диван, и голос Олега сказал:
