Страница 2 из 3
Аполлоний остановился, сел, закрыл лицо ладонями и горько заплакал.
– Вот и молодец. Какое приятное общество собралось на твоей кухне, Аполлоний. Три друга, я бы даже сказал, три брата. Аполлоний, мой желудок вдруг напомнил мне, что я пропустил вчерашний обед. Не хочется пропустить сегодняшний завтрак. Что скажешь, Аполлоний? Накормишь своих новых друзей? Ну ты что… обиделся что ли? Давай, Аполлоний, возьми одну из своих сковород и сжарь что-нибудь, и еще бы не плохо хлеба, овечьего сыра с зеленью и… вина, чтобы запить все это. Какая из твоих сковород самая чистая?
– На моей кухне все чистое! – сказал хозяин постоялого двора перестав плакать. – Всю эту проклятую посуду я натираю песком четыре раза в день. Четыре раза! Я себе пальцы стёр в кровь. На моих ладонях такие огромные мозоли, что я уже не могу почувствовать нежность груди моей любимой супруги, когда обнимаю её. Я искалечил себя! И ради кого!? Ради этих сволочей, которые таскают падших девок, играют в кости, а потом перерезают себе горло и подвешивают свое мертвое тело за ноги!
– Я полностью с тобой согласен. Давай я помогу. – Герман подошел к хозяину постоялого двора и помог ему встать на ноги. – Я очень тебя понимаю, очень. Я целый день бегаю по городу, как лошадь на ипподроме. К вечеру ноги опухают так, что становятся похожи на кувшины. А иногда, посреди ночи вваливается такой как он, – Герман скосил глаза в сторону Фемела, – и будит меня без всякого сожаления. Посмотри какого цвета мои глаза, – Герман оттянул вниз нижнее веко правого глаза. – Посмотри. Видишь? Он красный как закат.
– Ты мне рассказываешь о ногах! Это мне ты рассказываешь о ногах!? Посмотри на мои! – задрав подол ночного хитона Аполлоний выставил вперед свою левую ногу. – Посмотри на эти огромные вздувшиеся жилы. Видишь? У тебя такие же!? Я уверен, что таких жил у тебя нет и не будет еще лет десять бегай ты по городу хоть круглые сутки напролет.
– Шикарные у тебя жилы! В забеге они обошли бы мои на целый круг.
– А как их выворачивает в непогоду! – Аполлоний закатил глаза. – О, как их выворачивает на погоду! Городской палач не сможет их вывернуть так, как их выворачивает в непогоду!
– Раз уж мы заговорили о ногах, так может быть поджаришь нам две свиных ножки. А? Очень тебя прошу.
– Нет, мой господин, лучше я поджарю вам на оливковом масле свиную печень с луком и посыплю ее свежей зеленью. Помнится, вы хотели свежего хлеба с сыром… все это есть у меня. Будьте дорогими гостями на моей кухне.
– А что насчет вина?
– Есть! Есть отличное вино! Цветом как драгоценный рубин!
– Как темный рубин?
– Как самый темный рубин на всем свете!
– Отлично, – Герман хлопнул в ладоши. – Давай я почищу и нарежу лук, мой дорогой Аполлоний.
– Не стоит беспокоиться!
– Я настаиваю. Где у тебя лук? А, вижу! И нож нашел.
Хозяин постоялого двора сунул в печь тонких сухих щеп и как только они задымили и разгорелись подкинул в топку несколько больших поленьев. На разогретом масле зашкварчала нарезанная крупными кусками печень.
– Ах какой запах… – сказал Герман. – Уютно у тебя здесь. Немного закопчено, побелить бы…
– Некогда, некогда, мой господин, – откликнулся Аполлоний. – Все суета проклятая! А я уже и не замечаю черных стен. Вам с кровью, или поджарить как следует?
– Как следует. Да, чуть не забыл… У тебя есть пила, желательно острая?
– Пила? Какая пила?
– Обычная, такая железная пила. Дерево пилить.
– Откуда, я же не плотник. Есть топор. А зачем вам?
– Острый? – спросил Герман.
– Конечно острый! Я недавно точил его. Вот он, рядом с печью.
– Фемел, – сказал Герман, – возьми топор и аккуратно подруби ножку кровати, к которой привязана веревка, мне нужен узел. Как раз успеешь к завтраку.
– Сделаю, – ответил Фемел, взяв топор и вышел из кухни.
– Аполлоний, ты все дни проводишь на кухне, а где ты спишь?
– Моя спальня рядышком. Вон за той дверью, маленькая, но уютная спальня.
– Из спальни сразу попадаешь на кухню, из кухни в спальню. Очень удобно. Это хорошо… Давай вернемся к нашему скорбному делу. Что ты делал под кроватью в комнате убитого?
Хозяин харчевни задрожал и выронил деревянную ложку которой помешивал мясо в сковороде.
– Можешь не отвечать, – продолжил Герман, – я и так знаю. Ты очень наблюдательный Аполлоний. Ты заметил, что у Димитрия часто бывают большие деньги, которые он, игрок и развратник, не заслужил, а ты, честный труженик, заслужил. Твоя голова превратилась в яблоко, в котором поселился червячок. Маленький такой червячок. Не в прямом смысле, конечно, а в иносказательном. Подскажу тебе, червячок – это мысль. И он начал грызть тебя каждый день и каждую ночь, каждый день и каждую ночь без перерыва. Грыз тебя до тех пор, пока ты не решился пробраться в комнату Димитрия и выкрасть деньги, которые он, скорее всего, хранил в своей комнате. Ну а где же ему их хранить? Димитрий, по твоим расчетам, должен был провести всю ночь играя в кости в каком-нибудь кабаке, но ты ошибся. Он вернулся раньше, в сопровождении потаскухи, и ты, услышав его шаги и пьяный смех, спрятался под кроватью. Потом, потаскуха, каким-то образом угомонила Димитрия и в комнату проник третий… то есть четвертый. Потаскуха, и этот четвертый раздели Димитрия, подвесили его ногами к потолку, чтобы кровь вытекла вся и как можно быстрее. Затем они ушли, но ушли каким-то таинственным образом, словно растворились. Я ничего не упустил?
Аполлония сотрясала крупная дрожь, но он подобрал ложку и помешивал мясо, не отрывая глаз от сковороды.
– Когда они ушли, – продолжил Герман, – ты вылез из-под кровати и завопил во все горло. По какой-то непонятной для меня причине один из твоих постояльцев сорвался из теплой постельки, выбежал на улицу и устремился в противоположную, от твоего постоялого, двора сторону. Ты чуть не вывалился из окна, когда звал на помощь и сыпал проклятья в сторону убегающего постояльца. Аполлоний, ты поднял шум сразу после ухода потаскухи и четвёртого или спустя какое-то время? Я думаю, что почти сразу поскольку если бы эта парочка вышла через дверь твоего постоялого двора, их бы заметили и попытались задержать, как попытались задержать беглого постояльца. Как они ушли? Не хочешь мне помочь, ответив на этот вопрос?
Аполлоний молчал.
– Тебя, твою жену и других постояльцев “Хрустящей корочки”, так уж сложилась их судьба, отправят в башню Велизария у Львиных ворот. Там вы попадёте в руки Черепахи. Ты слышал о нем, как и любой другой житель столицы мира. Вы будете петь как птички весной.
– За что меня в башню! Я не государственный преступник! Сжалься господин! – закричал Аполлоний, рухнул на колени и пополз к Герману. – Не губи!
– Это уже не в моей власти. Миновать башню Велизария не получится. Уж очень странное это дело. Третий выжатый труп. А тут еще западные варвары на подходе… Да… Облегчи душу, дорогой мой Аполлоний, скажи мне, как ушли убийцы? И о чём они говорили, когда выпускали кровь из Димитрия? Мы уже потеряли много времени, понимаешь? Ты можешь нам помочь. А взамен, я дам тебе два больших шарика высушенного сока лилового мака. Один шарик тебе, второй твоей жене. Вы их проглотите и безболезненно уйдете в мир иной. Соглашайся, это хороший обмен.
– Я ни в чем не виноват! Ааа… – зарыдал Аполлоний и сел на пол.
– Твою жену, я думаю, нет смысла допрашивать. Муж таится от жены, жена от мужа. Дети боятся сказать лишнее слово при родителях, родители остерегаются откровенничать с детьми. Брат не доверяет сестре, сестра смотрит косо на брата. О, Аполлоний, печень сейчас сгорит! Где тут у тебя тряпка? – Герман снял сковороду с печи и поставил на стол, взял двузубую вилку, сел на стул и начал с аппетитом есть. – Садись, мой друг, рядом. Твой последний ужин. Можно сказать, поминальная трапеза. Не хочешь? Напрасно. Не трогают меня твои слезы, на аппетит не влияют. А знаешь почему? Потому что, мы все, адские слуги и души свои замарали так, что уже не отмоешь. Ты не злись на меня, я когда-нибудь тоже попаду в когтистые лапы Черепахи. Позже, конечно, чем ты, но тоже не миную башни Велизария. Выпьешь? Это правильно. – Герман разлил вино в две больших глиняных кружки и одну из них протянул сидящему на полу Аполлонию. – Помяни Господи душу раба твоего Аполлония и упокой его в месте, где нет ни печали, ни плача, ни скрежета зубовного, – зубы хозяина постоялого двора громко стучали о край кружки, когда он пил вино большими глотками, проливая его на ночной хитон.
В кухню вошел Фемел. Он держал в одной руке деревянную ножку от кровати с узлом, а в другой руке топор.
– Дело сделано, господин. Этого куда? – спросил Фемел у Германа пнув хозяина постоялого двора.
– Позови с улицы солдат, охраняющих этот гадюшник и пусть тащат их в башню Велизария. Пять подозреваемых должны быть переданы Черепахе. У Аполлония выяснить следующие вопросы: первый – что он слышал, в комнате во время убийства? Второй – каким образом убийцы покинули дом незамеченными? У остальных выяснить все, что они знают о сбежавшем постояльце? Может быть удастся выяснится еще что-нибудь. Оформи вопросы Черепахе как положено. Записку запечатай и прошей как положено. Все понятно?
– А где его жена? – спросил Фемел.
– За той дверью. Волоки их отсюда, видеть их больше не могу. После того, как передашь их солдатам, возвращайся сюда, поедим по скорому и еще раз осмотрим дом, особенно комнату нашего дорогого друга Аполлония. Это все. Выполняй.
Высокий человек стоял перед каменной тщательно выбеленной стеной и внимательно осматривал ее поверхность. Заметив маленькое красное пятнышко, он ткнул в него пальцем и из-за его спины возник подручный в красном хитоне с ведром и кисточкой в руках. Подручный макнул кисть в ведро с известью, замазал пятнышко и снова встал за спиной высокого.
– Если бы человек был совершенен, то его кровь была бы густой и вязкой как мед и не брызгала бы во все стороны пачкая стены и инструмент, – сказал высокий ни к кому особо не обращаясь. – Человек не совершенен. Ангелы безупречны, но у них нет тел. Ангела нельзя схватить за руки, привязать к колесу и узнать, как там все устроено на самом деле. Говорят, что арабы с помощью хитрых заклинаний умеют заключать бесплотных духов в медные кувшины и держать их там тысячи лет. Я бы согласился ждать тысячу лет, для приобретения такого знания. Профаны не умеют ждать и наслаждаться процессом. Им подавай информацию сразу. Не дают мне тысячу лет, – обернувшись высокий привлек внимание подручного и показал ему один палец. Подручный скрылся за дверью унося с собой ведро и кисть. Спустя немного времени он вновь вошел, волоча за шиворот человека со связанными руками.
– Здравствуйте. Меня зовут Черепаха, – сказал высокий. Его маленькая голова с покатым лбом была абсолютно лишена растительности, ни волос, ни бровей, ни ресниц. Тонкая шея с треугольным кадыком торчала из толстостенного доспеха изготовленного из кожи носорога. – Мы сможем поговорить абсолютно свободно, у моего помощника пробиты барабанные перепонки и вырезан язык. В этом круглом помещении нет лишних ушей. Я вам представился и хочу узнать ваше имя. Аполлоний? Прекрасное имя. Оно означает, что вас посвятили Аполлону древнему богу света, покровителю Трои, победителю змея Пифона. У вас прекрасное имя. Забавно, но, когда другой победитель ещё одного змея, Георгий Победоносец, наложил крестное знамение на статую Аполлона, из нее полезли демоны, скрывавшиеся в ней. Скоро мы узнаем, что скрывается в вас.
Черепаха дал знак помощнику развязать руки Аполлонию.
– С чего начнем… Пройдите, пожалуйста к этому ложу Прокруста. Прошу обратить внимание, на то, что все инструменты в этом помещении выполнены из бронзы. Прошу вас лечь. Немного неуютно лежать на бронзовой кровати. Холодно. Скоро вы перестанете замечать эту особенность металлических поверхностей. Сейчас Сурдус, так я называю своего помощника, закрепит ваши руки и ноги ремнями. Они изготовлены из мягкой кожи, не ранящей тело допрашиваемого. Мы подошли к важной части данного мероприятия. С помощью этого инструмента я прослушаю ваше сердце. Тонкий конец трубки я вставлю себе в ухо, а широкий я приложу к левой стороне вашей груди. Прошу вас не шевелиться, – Закрыв свои голубые, холодные, почти прозрачные глаза Черепаха вслушивался в биение сердца Аполлония. – Поздравляю, у вас абсолютно здоровое сердце. Видите ли, в чем дело… За долгие годы каждодневных упражнений в моей профессии я научился по работе сердца допрашиваемого абсолютно точно определять какой уровень боли допрашиваемый может выдержать и не умереть. Это сверхважная задача, получить весь объем необходимой информации, прежде чем допрашиваемый умрет. Вам прекрасно известно, что мы находимся в башне Велизария, а она, в свою очередь, находится в той части городской стены, которая спускается к морю. Акустика превосходная. На море шторм и шум волн здесь слышен так хорошо, как будто мы стоим на берегу. Поэтому рот я вам затыкать не буду. Ваши крики смешаются со звуками моря. Начнем.
Черепаха сделал знак рукой и Сурдус потянул за рычаг и привел в действие сложную систему блоков, натянувших ремни, которыми были привязаны руки и ноги Аполлония. Черепаха снова подал этот знак и ремни натянулись сильнее.
– Подождем некоторое время, пока ваши мышцы, хрящи, жилы и сухожилия привыкнут к нагрузке, а затем продолжим. Мышцы состоят из волокон, которые переплетены друг с другом точно так же, как и волокна дерева, и способны выдержать большую нагрузку. Сурдус четырежды переключит рычаг прежде, чем волокна ваших мышц и сухожилия порвутся от натяжения, суставы выйдут из пазов, в которых они вращаются, и вы превратитесь в калеку. Сурдус переключал рычаг дважды. Прошу вас помнить об этом. Солдаты, конвоировавшие вас, передали вощеную табличку, завернутую в ткань, обвязанную шнуром и запечатанную сургучной печатью. На мой взгляд, это чрезмерные меры секретности, как вы считаете? Солдаты не умеют читать, а если бы и умели, что бы они вычитали? Два странных вопроса и не более. Вы сейчас непрерывно кричите, но я знаю, что вы слышите каждое моё слово, потому что только от меня зависит как долго вы будете страдать. Итак, если вы не возражаете, я озвучу первый вопрос: каким образом убийцы покинули дом незамеченными? Для меня это всего лишь набор слов, состоящий из отдельных букв и не более. Но для вас слова этого вопроса содержательны.
По знаку Черепахи Сурдус перевёл рычаг двумя щелчками в изначальное положение.
– Ремни больше на растягивают ваши конечности, но боль не ушла. Ваше тело уже не будет прежним. Я повторю вопрос: каким образом убийцы покинули дом незамеченными? Вскорости я подам знак Сурдусу, и он приведет механизм в движение. Боль, которую вы испытаете будет сильнее чем вначале, потому что ваши мышцы уже деформированы. Но на этот раз рычаг будет переведен в третье положение. Вижу, что вам очень страшно и больно, но вы не отвечаете на заданный вам вопрос. Вам удалось удивить меня. Такое случается не часто. Вы устрица с крепкими створками. Какую тайну вы скрываете? И что придает вам силы выносить боль и страдания? По опыту знаю, что некоторые из допрашиваемых надеются на чудо. Какое-то чудесное избавление от мук. Неожиданное помилование, которое принесет гонец из дворца, или землетрясение разрушит эту башню и оковы спадут, открыв путь к свободе. Или совсем уж невероятное, вы рассчитываете каким-то образом разжалобить Черепаху. Чтобы лишить вас этих вредных для вашего здоровья иллюзий я открою вам одну тайну. Наш великий солнцеподобный василевс переспал не только с каждой знатной женщиной, обитающей во дворце, но и с прачками и кухарками. Но эта тайна так себе тайна. Об этом осведомлена вся знать столицы мира. Я вам открою настоящую тайну. Одна из женщин наградила нашего василевса веселой неизлечимой болезнью и дни его сочтены. Об этом знают единицы. Аполлоний, вы попали в узкий круг избранных. У всего в этом грешном мире есть цена. Ценой тайны, носителем которой вы стали, будет ваша жизнь. Даже если вас помилуют или землетрясение разрушит башню и оковы спадут, я вас убью. В любом случае вы умрете. Если вы обретете свободу и там, за стенами этой башни, проболтаетесь о состоянии здоровья василевса и добавите при этом, что Черепаха посвятил вас в это, то мне придет конец. А я дорожу своей жизнью, так как занимаюсь любимым делом. И еще потому, что я являюсь самым свободным человеком в столице мира. Я могу говорить все, что пожелаю. Сурдус глух и нем, а нотарию-скорописцу негде спрятаться и записать мои слова. Теперь вы понимаете, что ничто и никто вас не спасет. Вы в любом случае умрете. Вопрос во времени. Как скоро это произойдет. Я могу дозировать боль в течении многих часов, а могу прервать ваши мучения быстрой смертью. Что вы изберете?
Черепаха подал знак и Сурдус перевел рычаг на три щелчка. Спустя непродолжительное время Сурдус, по знаку Черепахи, перевел рычаг в исходное положение.
– В нашем деле самое важное, это знать меру. Меру боли. Я, своего рода, лекарь, только наоборот. Если лекарь не соблюдет меру в назначаемом снадобье, это может причинить вред больному. Лекарь старается не навредить телу, а я пытаюсь не навредить делу. Вы меня понимаете? Должен сказать, что вы держитесь хорошо. Это внушает уважение. Помню, как однажды я извлекал знания из одного прославленного полководца. За его плечами были сотни сражений, в которых он участвовал лично и многие из которых выиграл. Солдаты уважали его за храбрость и талант военноначальника. Все у него было: и красивая молодая жена, и богатство, и сыновья, почет и уважение. Было все, кроме мудрости. Соблазнился наш полководец сиянием трона и принял участие в заговоре. Заговор раскрыли, и полководец попал на прием к Черепахе. Я, помнится, посмотрел на его лицо, словно высеченное из мрамора, подумал, что доставать из него информацию придется долго, но я ошибся. Увидев мои инструменты, он начал рыдать как девчонка, ползать на коленях, хватать меня за край плаща, поливать мои сандалии слезами, и выдавать других заговорщиков. Проявилась его истинная сущность. Мерзкое зрелище. А вы держитесь достойно. Кричите, плачете, даже обделались, но информацию держите в себе. Уважаю. Когда в это помещение привели детей прославленного полководца, двух его сыновей, и одного из них подвесили на дыбе, а другого привязали к колесу, полководец начал рвать на себе волосы. А когда он услышал хруст выворачиваемых суставов сына, висящего на дыбе, то разбежался и со всей силы ударился головой об стену, запачкав ее своей кровью. Вы, наверное, обратили внимание, что в этом помещении применяют только те меры воздействия, которые не приводят к наружному кровотечению. Бывает конечно, что у допрашиваемого из носа из горла польется кровь, не без этого. Для таких случаев пол посыпан толстым слоем из смеси мелких опилок и просеянного песка. Сурдус аккуратно убирает пропитанный кровью песок с опилками и на это место засыпает чистую смесь песка и опилок. Получается очень опрятно. А в тот раз на побеленной белоснежной стене образовалось огромное кровавое пятно. Отвратительное зрелище. По прошествии какого-то времени полководец пришел в себя, но разум его оказался поврежденным. Он начал насвистывать какую-то веселую песенку и при этом жизнерадостно улыбался, периодически заливаясь смехом. Своих детей он уже не узнавал и, следовательно, их дальнейшая судьба его не заботила. Хорошо, что я, к тому моменту, уже получил всю интересующую меня информацию. Из моих слов вы могли понять, что во время допроса полководец не был связан. Почему он не бросился на меня? Его руки были похожи на корни мощного дуба, и ему ничего не стоило задушить одной рукой меня, а второй рукой Сурдуса. Как вы могли заметить, у нас нет оружия. Почему же он предпочел унижение и попытку самоубийства, а не убийство своих мучителей? Я думаю, это все из-за надежды. Надежды на какое-нибудь чудесное избавление. Нет, не вера в высшие силы способные сотворить чудо, а надежда на чудесное избавление. Согласитесь, что это не одно и то же. Надежда на чудесное избавление делает человека слабым. Мне можете поверить. В своем деле я мастер.
Иногда происходят несуразные случаи, когда ко мне приводят невиновного человека. И, как обычно, приносят табличку с вопросами которые я ему задаю. В таком случае происходит сбой системы, частью которой мы являемся и тогда я начинаю топтаться на месте. Моя задача состоит в том, что я должен узнать правду, то есть, как было на самом деле, и, если человек не участвовал в том, в чем его обвиняют, он не может мне сообщить как было на самом деле. Допрашиваемый начинает изворачиваться, выдумывать, так сказать, импровизировать на ходу. Вы можете возразить мне, что изворачиваться и выдумывать может и виновный человек и будете частично правы. Частично. Человек так устроен, что, зная, как было на самом деле, может лгать только тогда, когда допрос построен в форме беседы, а когда допрос происходит в форме медленного разрушения тела допрашиваемого, лгать не может. Ему проще сказать правду. Так вот, о несуразных случаях, когда ко мне приводят невиновного… Я думаю, что это не ваш случай. “Многоглазые” тоже люди, и могут ошибаться, но это многоопытные люди и ошибаются они крайне редко и в вашем деле они не ошиблись. Это видно по вашему поведению во время допроса. “Многоглазые”, это медвежьи собаки империи. Их применяют только против крупных и свирепых хищников. В табличке указано, что вы хозяин захудалого постоялого двора, почему же они вцепились в вас мертвой хваткой? На первый взгляд на медведя вы не похожи. А как на самом деле?
Сурдус передвинул рычаг на три щелчка.
– Сейчас вы будете испытывать боль чуть дольше чем ранее, но я буду держать ваше запястье и контролировать состояние вашего сердца. Прошло уже достаточно много времени, а мы еще не выяснили ответ на первый вопрос. Это нехорошо.
Черепаха подал знак Сурдусу развязать Аполлония.
– Вы не оставляете мне выбора, – сказал Черепаха. – Обычно дыба не используется сразу после ложа. Ваши ноги и руки висят как плети, мышцы и сухожилия разорваны. Ваши руки свяжут за спиной, затем за руки вас подвесят к потолку. На ваши ноги мы подвесим груз и ваши руки окажутся вывернутыми из плечевых суставов. Боль будет такая, что у вас появится единственное желание, умереть. Зачем я вам все это описываю? Я не получаю удовольствие мучая людей. Мне важно добыть информацию. Вы готовы к разговору? Тогда приступим.
Сурдус, подталкивая в спину, завел в пыточную жену Аполлония.
– Проходите, не стесняйтесь, – сказал Черепаха. – Не знаю, поздравить вас или посочувствовать, но можно с уверенностью сказать, что вы стали вдовой. Как человек, ваш муж еще жив, но как муж и владелец постоялого двора, он уже умер. Как вас зовут? У вас красивое имя, Нектария. Тяжелая работа оставила неизгладимый отпечаток на вашей внешности, и сразу не догадаешься, что вы еще молоды, но вы сможете найти другого мужа, если захотите, – сказал Черепаха и подал знак Сурдусу спустить Аполлония, висящего под потолком. – Постоялый двор, принадлежащий вашему мужу, станет вашей собственностью. Нектария, не смотрите на Аполлония, смотрите на меня. От вашего бывшего мужа даже могилы не останется. Еще раз повторяю, смотрите на меня. Необходимо прояснить два вопроса. Начнем с первого. Как вам известно, на вашем постоялом дворе произошло убийство, но осталось невыясненным, каким образом убийца или убийцы покинули место преступления и скрылись. Вы можете пролить свет на это обстоятельство? Смотрите на меня. Нектария, поймите, если вы пройдете через мои инструменты, вы исчезните так же, как и ваш бывший муж. Повторю вопрос еще раз: каким образом убийца или убийцы покинули место преступления и скрылись? Не знаете. Это плохо. Не нужно падать на колени, и хватать меня за одежду. Это не поможет. Встаньте. Возможно, я задаю не тот вопрос… Давайте попробуем сначала. В большинстве случаев муж и жена, это не одно целое, правая рука не знает, что делает левая. Но жены о многом догадываются. Женщина создание более хрупкое, но в тоже время и более сложное, а значит и тоньше чувствующее. Эта особенность женщин может помочь в нашем деле. Нектария, вы замечали какие-то странности в поведении Аполлония? Иногда он отрывал вас от работы на кухне и запирал вас в спальне. Интересно. Зачем он это делал, он куда-то уходил? Пока вы сидели взаперти, он с кем-то говорил на кухне. Ваша спальня далеко от кухни? Значит, фактически, это одно помещение, разделенное тонкой перегородкой, и вы слышали голоса на кухне. Сколько было голосов? Два. Один из ним принадлежал вашему мужу? А второй был мужской или женский? Женский. Так может быть, он таким образом развлекался? Ох и наслушался я разных историй в этом помещении. Вы, Нектария, не представляете, до какого скотства может дойти человек. Они просто говорили. Вы слышали, о чем они говорили? Кто она такая, не знаете и о чем они говорили, не слышали. Плохо. Как часто они встречались на вашей кухне? Последнее время часто. Голос узнать сможете? Это хорошо. Поздравляю вас, Нектария, вы будете жить дальше. После того как женщина уходила и Аполлоний выпускал вас из спальни, вы чувствовали на кухне какой-нибудь… новый запах. Чем там у вас обычно пахнет: кислым вином, чесноком, прогорклым маслом на котором жарится вонючая требуха. Ели в такой атмосфере появляется новый запах, он не остается незамеченным. Вспоминайте.
Черепаха подал знак Сурдусу и тело Аполлония начало подниматься под потолок.
– Он будет жить, – сказал Черепаха, – пока не скажет мне то, что меня интересует. Не смотрите на него. Закройте глаза. Я приказал вам закрыть глаза. Хорошо. Вспоминайте. Значит был запах. Описать сможете? Я понимаю, это сложно. Трудно подобрать подходящие слова, особенно если их мало, но нужно постараться. Запах был приятный или неприятный? Приятный. Сладкий, горький или кислый? Сладкий. Он был легкий как ветерок или цеплялся за ноздри. Легкий. Запах был фруктовый или травяной? Понятно. На какой фрукт он был похож? Дыня значит. Дыня, это не фрукт. Странный запах для женских благовоний. Нектария, вы спрашивали у мужа, что происходит? Ударил, пригрозил, что убьет. Часто бил? Не бил, только орал, а в тот раз ударил. Хороший у вас был муж, редкий экземпляр. Вы счастливая женщина, Нектария. У вас есть крыша над головой и едите вы досыта. Не потеряйте это. Что ещё можете мне рассказать о вашем бывшем муже? Он человек странный. Внешне напоминает мешок, набитый мякиной, но на допросе держится превосходно. Ты что-нибудь знаешь о его прошлом?
Сурдус, по знаку Черепахи, опустил тело Аполлония на пол. Черепаха подошел к столу и налил в бронзовый кубок воды из глиняного кувшина. Откупорив серебряный пузырек, он влил из него несколько капель резко пахнущей прозрачной жидкости в кубок с водой.
– Возьмите кубок, – сказал Черепаха Нектарии, – и напоите вашего бывшего мужа. Это не яд. Ему еще рано умирать. Мы не договорили. В этом помещении только я решаю, кто будет жить, а кто умрет и когда умрет. В этом помещении только я могу сотворить чудо. Вы когда-нибудь видели чудо? Нет? Вольете эту жидкость в рот Аполлонию и увидите. Я добавил в воду средство позволяющее не спать несколько суток, переносить большие грузы и совершать длительные переходы без отдыха. Удивительное средство. Как только Аполлоний примет его, у него откроется второе дыхание и он сможет по достоинству оценить все инструменты этого помещения. Финалом нашего общения будет бронзовый сапог. Голенище этого сапога постепенно сжимается и в конечном итоге дробит кости допрашиваемого. На себе не испытывал, но я думаю, что ощущения незабываемые. Напоить вашего бывшего мужа могу я или Сурдус, но я предлагаю именно вам сделать это. В этом есть что-то библейское. Ева дает Адаму плод познания добра и зла. После этого у Адама начинается совершенно другая жизнь. Я, как вы понимаете, исполняю роль змея искусителя… или бога. Сделайте милость, напоите его. Я практически никогда не покидаю башню Велизария и развлечений в моей жизни мало. Такие сцены доставляют эстетическое наслаждение. Подойдите к столу и возьмите кубок. Теперь посмотрите вверх, как будто молитесь. Достаточно. Медленно подойдите к лежащему во прахе Аполлонию, встаньте перед ним на колени. Нет, с другой стороны от него, иначе я не увижу вашего лица. Подождите, я присяду на стул. Погладьте его свободной рукой по голове. Нет, пока не давайте ему напиток. У вас неподходящее для такого события выражение лица. Оно скорбное. Что-то не так… Точно! Сначала Ева попробовала плод и только потом дала его попробовать Адаму. Отпейте. Смелее. Хорошо. Как на вкус? Немного горьковат. Да, я знаю. Пробовал. У вас неподходящее выражение лица. Оно должно быть радостным и… Радостный, не то слово. Ваше лицо должно быть преисполнено надежды, поскольку вы скоро будете как боги. Нектария, измените выражение своего лица, я вас очень прошу, иначе зрители вам не поверят. Соберитесь. Уже лучше. Гладьте мужа по голове и рассказывайте ему о будущей счастливой жизни. Ваши тела станут бесплотными, как у ангелов. Яркий, ослепляющий, негасимый свет будет исходить от вас. Вы познаете все тайны вселенной. Вы сможет создавать миры и разрушать старые. Соберитесь. Откуда слезы в голосе. Представьте все то, что я вам сейчас сказал и сыграйте свою роль так, чтобы очередной Адам вам поверил. Бездарная игра. Аполлоний более убедителен чем вы, Нектария. Соберитесь, иначе вы умрете в страшных мучениях! – заорал Черепаха. – Хорошо. Я подам вам знак, Нектария-Ева и начинайте. Ещё один важный момент. Ева была обнаженной. Раздевайтесь. Это не обсуждается. Нужна достоверность. Я люблю правду. Распустите волосы. У вас губы бледные. Обмакните палец в кровь вашего бывшего мужа, вон из носа немного натекло, и размажьте по своим губам. Замечательно…
– Да слышу я! Зачем так стучать!? – раздалось из-за входной резной двери дома лекаря Афинодора. – Проклятые засовы! Боится, что украдут его что ли… – дверь открылась, и стоящий на пороге Герман увидел пожилую чернокожую полную женщину в ярких одеждах. – Что вам угодно, господин?
– Ночью я привел в этот дом женщину, пострадавшую от разбойников, мне угодно ее забрать, – ответил Герман.
– Да, женщина имеется. Я ее напоила, накормила, и умыла. Лекарь Афинодор ничего мне не говорил, насчет того, что вы за ней придете, – массивная нижняя губа служанки накрыла верхнюю губу.
– Возможно, он покинул свое жилище раньше, чем пришли вы и не имел возможности рассказать вам о том, что я приду утром. Поверьте мне на слово, – ответил Герман.
– Ха! Если бы я доверяла каждому встречному и поперечному, то не сберегла бы девичью честь, – ответила служанка, скрестив руки на массивной груди.
– Вы абсолютно правы. Проходимцев хоть отбавляй, но я не один из них. Я могу описать вам несчастную. Она небольшого роста, лицо в синяках и ссадинах. Ее сильно избили сегодня ночью.
– Вы ее муж? – все еще недоверчиво спросила служанка.
– Я ее добрый знакомый. Я знаю, где она живет, и хочу отвести домой и передать родственникам из рук в руки. Вы сказали, что накормили ее, значит она пришла в себя?
– Прийти то она в себя пришла, да ничего не говорит, болезная. Лежит и стонет. Да и как скажешь, если губы разбиты и вместо глаз щелочки, заплыли совсем.
– Простите мне мои дурные манеры, я не поинтересовался вашим именем. Меня зовут Герман, а вас?
– А я не знакомлюсь со всякими незнакомцами! Проходите и забирайте, раз такое дело, – сказала служанка, но не посторонилась и Герману пришлось протиснуться между дверным косяком и ее необъятной грудью.
Герман прошел в приемную и увидел лежавшую на узкой кровати женщину, ее лицо утратило узнаваемость и превратилось в круглую маску лилового оттенка. Склонившись над ней, он почувствовал едва уловимый аромат спелой дыни.
– Ну, давай… попробуем встать, – Герман осторожно просунул руку под ее голову, а другой взял за плечо и помог ей сесть на кровати. – Молодец. Знаю, что все тело болит и голова как лодка в шторм, но нужно идти. Здесь нельзя оставаться. Пару дней отлежишься у меня, а потом пойдешь своей дорогой. Встаем… – прошептал ей Герман. – Простите, моя госпожа, но, возможно, у вас найдется платок, покрыть голову несчастной? Не хочу пугать прохожих ее внешним видом, – обратился к служанке Герман.
– Сейчас поищу… Вот! Я думаю, эта тряпица подойдет.
– Благодарю вас, – сказал Герман и вывел пострадавшую на улицу.
С моря дул сильный ветер принося с собой запахи соли, водорослей и горячего песка. На небе было ни облачка и солнце светило ярко.
– Сколько лет прожил в столице мира, но до сих пор поражаюсь контрасту его дневной и ночной жизни. Город похож на сердце человека, в нем и рай, и ад уживаются вместе, – сказал Герман, жмурясь на солнце. – Мы с тобой сегодня пойдем другой дорогой, я очень устал, и у меня не хватит сил отбивать тебя еще раз. Знаю, что идти тяжело, но нужно поторопиться у меня много дел.
Точильщик ножей вращал камень высекая искры из металла, водонос орал во все горло предлагая чистейшую воду “только что набранную из ручья”, продавец хвороста остановился перевести дух и присел на вязанку дров, мальчишки бегали друг за другом беззаботно смеясь, пожилая нянька куда-то сопровождала девицу на выданье, десяток латников в полном вооружении построившись по двое шли строем скорчив свирепые рожи, знатный человек в богатой одежде гордо восседал на цокающем подковами чистокровном скакуне, пастухи гнали уныло мычащее стадо коров на бойню, рабы несли зашторенный паланкин, кухарка поставив наполненную овощами корзину на голову спешила на кухню, высоко в лучезарном небе кружила стая голубей. Город жил обычной мирной жизнью.
– Твой наполненный серебром пояс у меня, я взял из него сумму необходимую для оплаты услуг лекаря. Откуда у тебя столько серебра и кто те люди, которые тебя избили? Ты похожа на служанку, стянувшую деньги у своей хозяйки. Так и было? Скажу тебе прямо, деньги ты больше не увидишь, но взамен я предложу тебе убежище, то есть – свой дом, на время достаточное… сама решишь, когда уйти. Почему ты молчишь? Язык у тебя цел. Хотя бы кивни, – женщина застонала и села на дорожную брусчатку. Герман оттащил ее к краю дороги и посадил у стены дома. – Давай отдохнем, но не долго, – Герман стоял спиной к стене, закрыл глаза и запрокинул голову. – Мне можно доверять, женщина, я не чудовище. Душа у меня замарана, но я не чудовище. Приставать к тебе не буду, предпочитаю иметь дело со шлюхами. Если ты не против, я буду называть тебя Апрелией.
Проходящая мимо женщина бросила несколько медных монет сидящей на земле Апрелии.
– Премного благодарны госпожа, здоровья вам и деткам вашим, – гнусавым голосом поблагодарил ее Герман – Может бросить собачью службу и податься в попрошайки, – сказал Герман поднимая с земли Апрелию.
– Что ты тут со своей бабой вытворяешь! А ну пошли отсюда! Положь деньги на место! – трое нищих отделились от паперти храма, стоявшего на противоположной стороне улицы. У самого крупного из них чудесным образом выросла нога и он, превратив увесистый костыль в дубину, пошел на Германа в сопровождаемый своими товарищами.
– А что такого? – удивился Герман опуская Апрелию на землю. – Ну попросил несколько медяков на корочку хлеба и глоток воды, что в этом такого? Я не знал, что это место уже намолено другими бедолагами. Сейчас мы уйдем.
– Я сейчас съезжу тебе по куполу, и ты услышишь такой колокольный звон, которого отродясь не слыхивал! Понял, нет!? – “одноногий” наступал на Германа примериваясь к удару костылем.
– Я все понял, – сказал Герман. – Кроме этих двух медных оболов, готов поделиться с вами серебряной монетой. Я честно ее заработал двумя кварталами выше по этой улице, спев жалостливую песню о любви и разлуке. К большому моему сожалению я не кастрат, иначе мой голос был бы настолько прекрасен, что и не передать словами. Держите, ребята, – сказал Герман и бросил “одноногому” серебро, которое тот проворно схватил на лету выронив при этом костыль.
Невдалеке послышался мелодичный звон колокольчиков закрепленных на остроконечных красных войлочных шапках глашатаев, доносивших народу сообщения о новых указах василевса. Их плащи были сшиты из лоскутков ярких тканей и выделяли их из толпы.
– Указ божественного солнцеликого василевса Гераклия Вулгароктона на время военной опасности пришедшей с запада касается воинов всех видов войск и ополченцев набранных в столице мира, нашем великом городе, и за его пределами. Перебежчиков к врагу, если таковых удастся вернуть, подвергать пыткам и отдавать на растерзание зверям; утративших или продавших свое оружие карать распятием на столбе; невыполняющих приказ полководца, даже если невыполнение приказа привело к удачным последствиям, отдавать на растерзание зверям; призывающих к открытому восстанию или бунту, сжигать во чреве медного быка; оставивших вверенный им пост бить палками до смерти; начальников расхищающих вверенное им военное имущество сжигать во чреве медного быка, – кричали глашатаи хором, перекрывая шум толпы. – Всем жителям столицы мира иметь вид радостный и довольный, – глашатаи двигались в толпе без остановки, как корабль с раздутым парусом по волнам.
– Ну что, ребята, договорились? – спросил Герман у “нищих”, когда глашатаи скрылись в толпе.
– Ладно, певец, – ответил “одноногий”, – катись, и дурочку с тряпкой на голове не забудь.
– Благодарю вас, господа, – ответил Герман согнувшись в глубоком поклоне, разгибаясь он поднял с земли Апрелию и потащил ее в толпу.
– Интересно, что наш божественный василевс своей непостижимой, для нас смертных, мудростью приравнял расхищающих имперское имущество к подстрекающим к бунту. Скоро бездонное чрево медного быка насытится, – сказал Апрелии Герман. – А я продолжаю тратить твое серебро на благие дела. Фемел поступил бы иначе. Ты его не помнишь. Когда он тащил тебя к лекарю на своей спине, ты была без сознания. Так вот, он поступил бы как варвар с северных земель находящихся за пределами границ империи. Они там хватаются за меч по малейшему поводу. У него эта особенность его душевного устройства чувствуется на расстоянии и внушает страх окружающим. Люди чувствуют, что он может легко воткнуть в них нож и провернуть его в ране и предпочитают не связываться с ним. А я… мне такое не по нутру. Предпочитаю откупиться.
На перевернутой вверх дном пустой пивной бочке сидел вербовщик, свесив тонкие ножки круглый, как бычий пузырь, с красной свекольной рожей и зазывал вступить в имперские войска, ради любви к родине и трехразовой мясной похлебки с чесноком. Желающих расстаться с жизнью было немного, но имена тех, кто пожелал это сделать, он записывал на вощеных табличках остро заточенным стилосом.
– Подходите сограждане, записывайтесь сами и приводите с собой друзей! Умереть за империю и нашего солнцеподобного василевса, это честь для ромея! Гарантированное трехразовое питание и денежное довольствие помогут вам выбраться из нищеты, рассчитаться с долгами, обеспечить будущее детей. Жена больше не будет грызть вас острыми словами, теща больше не будет отравлять своим ядовитым языком вашу печень, дети больше не будут смотреть на вас голодными глазами, плакать и говорить: «Папа, папа, дай хлеба!»», – орал вербовщик.
– Простите, уважаемый, – обратился к вербовщику проходящий мимо Герман, – а какого размера денежное довольствие?
– Записывайся, друг! – заорал вербовщик несмотря на то, что Герман стоял рядом. – Записывайся, и ты получишь достаточно денег, чтобы нанять лучших докторов и поставить свою бабу на ноги, я вижу, она у тебя припадочная!
– Не могли бы вы озвучить точную сумму, – не сдавался Герман.
– Да что тебе это довольствие!? – уворачивался вербовщик. – Главное – это добыча! А добыча будет знатная! Там же графы и бароны, и всякие прочие с титулами и слугами! У них даже оруженосцы ходят в расшитых жемчугом одеждах. Кошельки набиты золотом, доспехи и оружие украшены драгоценными камнями! Я бы и сам записался в войско, но здоровье не позволяет. Колени подводят. Записывайся, не пожалеешь.
– Хорошо, – легко согласился Герман, – только бабу свою домой отведу.
– Давай, давай, на долго не откладывай! Свободных мест в строю осталось мало! – орал вербовщик вслед скрывшемуся в толпе Герману.
– Вот мое скромное жилище, – сказал Герман, спустившись в полуподвальное помещение и усадив Апрелию на кровать. В неярком свете маленькой свечи комната Германа выглядела бедно, но уютно. Если бы он зажег несколько больших свечей, то можно было бы увидеть многолетнюю паутину, развешенную по углам трудолюбивыми пауками; черный лоснящийся от сажи потолок; пространство около закопченного очага было усеяно мелкими веточками и щепой разлетавшимися в разные стороны при рубке хвороста; стены приобрели серый, с желтоватым отливом, цвет; кое-где распустилась плесень. В небольшом деревянном бочонке с водой резвились личинки комара; на столе в давно немытой посуде догнивали остатки пищи; внутри стен, в сложных лабиринтах нор, копошились мыши; запах золы из очага смешивался с запахом испражнений из ведра, стоявшего у входа.
– Попрошу солому у хозяина дома и буду спать на полу, а ты, Апрелия, на моей кровати. Давненько в моей комнате не было женщин. Если бы не твое лицо, в данный момент похожее на спелую сливу, тебя можно было бы назвать идеальной женщиной, молчаливой и покорной, мечтой каждого мужчины. Живу, вот, в подвале дома, но мне здесь уютно, как младенцу во чреве матери. Правда, на освещение уходит уйма средств, окон нет. Зато не дует. И никто не заглядывает с улицы из праздного любопытства.
В дверь сильно постучали.
– Открывай, я видел, как ты заходил. Нет смысла прятаться за этой хлипкой дверью. Окон у тебя нет, сбежать ты не сможешь.
Герман тихо подошел к двери и приложил к ней ухо.
– Я слышу, как ты дышишь. Хватит этих игр.
Герман открыл дверь, на пороге стоял высокий человек с хищным крючковатым носом.
– Здравствуй, Фома, – поздоровался Герман. Высокий кивнул и потеснив Германа вошел в комнату и закрыл за собой дверь.
– Я вижу, ты не один, – сказал Фома.
– Да, не один.
– Это ты так её отделал?
– Нет, я женщин не бью.
– Не бьешь? Я всегда считал тебя странным. Впрочем, может быть ты и прав. Тебе действительно нельзя бить женщин, – сказал Фома, осматриваясь по сторонам. – Затащить в такую нору хотя бы одну из них – это уже большая удача. Но я пришел к тебе не ради разговоров о слабых мира сего. Где мои деньги, Герман? Ты должен был отдать долг семь дней назад. Не отдал. Вынудил меня идти через весь город. С друзьями так не поступают.
– Не знал, что мы – друзья.
– А как еще назвать человека, который потакает твоим слабостям? Тебе и таким как ты, нравится делать ставки на ипподроме. Но у вас на это нет денег. Я понимаю и не осуждаю. Я, как настоящий друг, всегда приду на помощь и не скажу лишнего слова. Ты проигрался в пух и прах, но тебе нужны деньги на еще одну ставку, пожалуйста. Возьми, дорогой друг. Возьми, но вовремя отдай. Может быть я беру с вас большой процент? Нет. Пару монет сверху и мне достаточно. Некрасиво так поступать со своими друзьями. И то, что ты “многоглазый” не дает тебе никаких привилегий, наоборот, ты должен особенно тщательно контролировать свое поведение. Да, да, я знаю, где ты служишь.
– Если бы ты не знал, кто я, разговаривал бы не так вежливо.
– В иных случаях мои ребята вывозят должника в море на лодке, если погода позволяет, и макают головой в пенную волну.
– Вот твои деньги, – Герман расстегнул под одеждой пояс с серебром и передал его Фоме.
– Почему раньше не отдал? – спросил Фома, покачивая пояс на ладони, пытаясь по его весу определить количество серебра в нем.
– Эти монеты приплыли ко мне не так давно.
– Мне нужно пересчитать.
– Присаживайся за стол, – сказал Герман и сдвинул грязную посуду на другой край стола.
– Как ты живешь в таких условиях? Впрочем, с такими долгами… – открыв клапана карманов пояса Фома высыпал горкой серебряные монеты на стол и начал сосредоточенно составлять из них столбики по десять монет.
– Фома, к тебе есть несколько вопросов.
Фома вопросительно кивнул головой, не отрывая глаз от серебра.
– Ты что-нибудь слышал об убийстве в “Хрустящей корочке”?
– Вопрос не по адресу, – отозвался Фома с подозрением взглянув на Апрелию, молча сидящую на кровати. – Я не барабанщик.
– Фома, я тебя уважаю и не предлагаю тебе барабанить. Это…
– Ты, наверное, хочешь предложить мне барабанить не на постоянной основе, а, так сказать, разово, – сказал Фома, продолжая подсчитывать деньги. – За моей спиной меня называют Четверодневный. А знаешь почему? Меня так называют в честь Лазаря Четверодневного. Того самого, которого воскресил наш Господь. Тот, который четыре дня был мертв, а потом воскрес. Но не в том суть, что он был мертв, а потом воскрес, а в том, что после своего воскресения, он никому не рассказал, что с ним происходило на том свете. Может быть ты не заметил, что я пришел к тебе один для серьезного разговора, а ты сидишь здесь с какой-то бабой и задаешь мне странные вопросы. Кто она такая?
– Ночью я отбил ее у толпы, избивавшей ее ногами. На ней был этот пояс с серебром. Я взял его в качестве платы за убежище. Поживет у меня, пока не придет в себя. Кто она такая – мне неизвестно. Я не слышал от нее ни единого слова.
– Немая что ли?
– Не знаю. Но они ее месили ногами так, что, наверняка, убили бы. Хорошо, что мы с Фемелом проходили мимо, а иначе, к утру образовался бы еще один труп.
– Кто их сейчас считает? Мертвецы появляются, как прорехи на хитоне нищего. Куда мы катимся… Между прочим, когда ты будешь оставлять ее одну, закрывай дверь на замок, а то эта рыбка может уплыть.
– А тебе что за печаль, уплывет она или нет?
– Ну, как же… Лицо ее придет в нормальный вид и можно будет опознать. Если она была донной рыбой, я могу ее знать. Ну, вот и все, подсчет окончен, и я вынужден тебя огорчить, здесь только одна треть от твоего долга, Герман. Что будем делать?
– Часть долга я отдал…
– Отдал.
– Мне кажется, я могу рассчитывать на рассрочку дней на пятнадцать. А какие могут быть варианты? Сейчас денег у меня больше нет, а убивать меня глупо. С мертвого долги не взыскать. Ты разумный человек, Фома.
– Моя власть держится на уважении. Если я буду прощать долги и подставлять правую щеку, мне отрежут голову, сделают из черепа чашу и будут пить за здоровье нового отца. То, что для монахов хорошо – для меня смерть. Но есть еще один вариант.
– Догадываюсь, какой.
– Вот именно. Ты работаешь на меня, отрабатываешь долг и затем, будешь получать жалование в три раза больше, чем получаешь у своего магистра. Что, мало? Хорошо, в четыре раза больше.
– В чем именно будет заключаться моя работа для тебя?
– Информация. Самое ценное в нашем адском мире – это информация. Я хочу знать то, что ты сообщаешь магистру. Ну, или камень на ноги и в море.
– Я маленькая шестеренка в механизме. Я, практически, ничего не знаю. Не говоря уже о том, что это очень скользкая тропинка. Если там, наверху, станет об этом известно…не только меня будут истязать до самой смерти, но и тебя, и всех твоих корешей, запытают до смерти. Я знаю, что за тобой около тысячи человек: воры, убийцы, попрошайки, грабители, шлюхи, скупщики краденого и прочее отребье. Тысяча – это очень много. Твои люди называют тебя Четверодневный, а в наших донесеньях ты проходишь под прозвищем “василевс затмения”. Ты можешь все это потерять из-за неразумной идеи проникнуть в канцелярию магистра.
– “Василевс затмения”?
– Когда солнце становится черным, из тени выходят такие как ты.
– Понятно. Будем считать, что положено начало нашего плодотворного сотрудничества. “василевс затмения” … Это плохо. “Василевс затмения”. Проклятие! Такая известность – это, мягко говоря, очень плохо для нашего дела. Быть незаметным – это вопрос выживания и, в тоже время для того, чтобы выжить приходится карабкаться наверх, резать глотки, подгребать под себя разрозненные шайки и вот… “Василевс затмения”. Поэтому, ты мне нужен, “многоглазый”. Рано или поздно власть начнет подметать улицы города железной метлой. Это неизбежно. Мне нужен человек, который заранее сможет предупредить, что за мной идут.
– С твоими возможностями ты можешь купить любого чиновника в столице мира, зачем я тебе?
– Могу. Взятки даю регулярно. Но это все не то. Чиновникам безразлично, кто будет стоять во главе пиратского корабля, я или кто-то другой. А мне, как ты понимаешь, не все равно. Давай выпьем и пожмем друг другу руки. Я принес с собой амфору крепкого пойла. Есть чем закусить?
– Черствый хлеб и немного овечьего сыра.
– Прекрасно. Замечательная закуска. Все эти гастрономические изыски не для меня, а вот хлеб с сыром то, что нужно. И кружка крепкого. Вышитая золотом одежда, броские украшения, драгоценные камни, породистые лошади, дворцы – все это мишура.
– Зачем же лезть на верх, если не тянет к роскоши?
– Если честно, я и сам не знаю, – Фома сломал сургучную печать горлышка амфоры и наполнил кружки вином.
– Приснился мне недавно сон, – сказал Фома, держа кружку в руке и задумчиво глядя в темноту комнаты, – и моя душа потеряла покой. Забавно. Какой-то сон… а на душе пакостно. Людей вокруг меня много, а поговорить о таких вещах не с кем. В нашей большой семье такие разговоры считают проявлением слабости.
– Какой сон? – спросил Герман, отпив из кружки обжигающую жидкость.
– Сон? Ах, да. Сон… Приснилось мне, что какие-то черномазые диктуют мне что-то, а я тщательно это записываю чернилами на пергаменте, а затем учу то, что они мне надиктовали. После этого я надел зимний плащ, меховую шапку и сапоги, и в сопровождении этих черных рож вышел из дома. И была у меня во сне одна ценная вещица. Я не помню, как она выглядела, но точно знаю, что она была очень ценной, а они ее у меня отобрали. И вот стою я перед выходом из дома в окружении черномазых, такой маленький беззащитный, а они все высокие, на голову выше меня, и уходить с ними из дома не хочется, но пришлось. Заставляют они меня.
– Забудь, сон – пустое дело.
– Не скажи… Умру я скоро, и черномазые заберут мою грешную душу. Такие понятные сны приходят оттуда, – Фома поднял кружку, как бы приветствуя небо, залпом выпил ее содержимое, скривился и занюхал рукавом своего хитона. – Хорошая штука, забористая. Да… чуть не забыл. Твои долговые расписки в надежном месте, и, если что, сам понимаешь… Давай продумаем, каким образом ты сможешь мне быстро сообщить об опасности со стороны властей.
– А где ты залег на дно?
– Ты бы еще спросил, где я храню общую казну. Поступим так: в гавани Феодосия есть харчевня “Морская свежесть”. Название не соответствует внутреннему виду, свежестью там не пахнет, но дело не в этом. Хозяина зовут Влас Кривой, у него один глаз смотрит туда, а другой сюда, в общем не перепутаешь. Скажешь ему: «скоро сон станет явью», а он передаст мне. Давай еще по одной. Наливай.
Над столицей мире зашло солнце, в харчевне “Гусиная печень” зажгли несколько больших масляных ламп. Поддев двузубой вилкой кусок рыбы в винном соусе Герман внимательно рассмотрел его со всех сторон, отправил в рот и начал медленно пережевывать.
– Когда перерезаешь горло, как бы аккуратно не орудовал ножом, а кровавых брызг не избежать, – сказал Фемел, зачерпнув деревянной ложкой белую фасоль, обжаренную с луком. – Следы крови можно смыть водой.
– А кровь как вынести?
– В кувшине. Или в нескольких кувшинах.
– Значит, у нас, на сегодняшний день, вернее ночь, двое подозреваемых: шлюха и водонос. Вот как это могло быть: разносчик воды поднялся на второй этаж постоялого двора, продал часть воды нескольким постояльцам, они, как раз, дали показания Черепахе, что покупали воду тем вечером, затем он спрятался в комнате, закрытой на ремонт. Их будущая жертва в сопровождении шлюхи с пьяными криками и смехом, то есть их было хорошо слышно, прошли в свою комнату, там они продолжили выпивать. Предположительно, в кружку жертвы было добавлено какое-то вещество, с помощью которого его отравили или усыпили. Водонос вышел из своего укрытия и помог шлюхе подвесить жертву вверх ногами. Потом они перерезали ему горло, спустили кровь в какой-то сосуд, замыли или затерли брызги крови, если они были, и, неизвестным нам способом, покинули постоялый двор.
– Звучит правдоподобно, – сказал Фемел.
– Хозяин постоялого двора Аполлоний умер во время пытки, ничего не рассказав.
– Как это… умер? – Фемел от удивления не донес ложку с фасолью до рта.
– Черепаха, этот лысый дурак, заигрался в свои игры и упустил Аполлония. Тот сбежал от своего мучителя туда, откуда достать его никак не получится. И унес свои тайны с собой. Но это половина беды. Вторая половина состоит в том, что эпарх города уже доложил о странных убийствах с кровопусканием туда… – Герман глазами показал на потолок харчевни, – и там… В общем, есть мнение, что все это связанно с колдовством. Человеческая кровь используется в черных обрядах. Хорошо, если колдовство будет направлено против опостылевшего мужа, а если захотят навести порчу на божественного василевса или христолюбивую василиссу? И там… повелели распутать это дело в кратчайшие сроки и наказать виновных смертью, – Герман говорил тихо, но не шептал. Шептать было нельзя. В большом зале харчевни, наметанным глазом, он заметил нескольких нотариев-скорописцев, подслушивающих разговоры, и скрытно, держа руки под столом, их записывающих. Шепот привлекал внимание. – По городу уже ходят нехорошие слухи, и, если мы найдем еще нескольких обескровленных трупов, а утаить это будет сложно, горожане быстро найдут виновных в бедствиях, обрушившихся на империю и город. Для начала, перебьют евреев и венецианцев, обвинив их в подорожании продуктов, падеже скота, нашествии врагов, распятии Христа, и, кто его знает, в чем еще. Потом начнут выковыривать брусчатку, снимать черепицу с крыш и бросать все это в солдат. И это на фоне стоящей, практически под стенами города, западной армии.
– Откуда ты знаешь о докладе эпарха туда? – спросил Фемел.
– Лягушка наквакала, – ответил Герман.
Из кухни слышалось шкворчание жарящихся на сковородах потрохов. Пьяный размеренный гомон в зале чередовался со взрывами хохота. За соседним столом играли на деньги в кости. В дальнем темном углу кого-то неторопливо били.
– Несколько дней назад ограбили большой мучной склад в порту. С помощью нескольких больших лодок в течение ночи перевезли мешки с мукой на галеру и, нырнув в туман, исчезли, – сказал Фемел.
– Это только начало, – сказал Герман, отпил тощего вина из кружки и сплюнул на земляной пол, устланной гнилой соломой.
– В тебе сидит нечистый! Ты проклят! И ты проклят! И ты! И ты! Дети сатаны! Исчадия ада! Вы все одержимы! – возле прилавка на полу сидел известный в городе и далеко за его пределами юродивый по имени Власий. Хозяин харчевни пригласил его торговать вареными бобами. Несмотря на то, что большую часть бобов Власий съедал сам или раздавал бесплатно всем желающим, хозяин харчевни не прогонял его. На юродивого приходили посмотреть, спросить совета, взять благословения, а за одно пропустить кружку вина. – Этот город проклят, и вы все вместе с ним! Скоро раздадутся крики ужаса и мольбы, чтобы горы обрушились и покрыли вас, чтобы море нахлынуло и поглотило вас, только бы прекратились ваши мучения! Покайтесь пока не поздно! Обратитесь ко Господу! – Власий замолчал и начал чесать спину о деревянную стенку прилавка.
– Скажи нам слово истины, отец Власий, – раздались пьяные голоса, – давай, не стесняйся!
– Божественный василевс… божественный василевс… – ворчал Власий, обгрызая грязные ногти. – Он отец наш, а мы дети его! Дети отвечают за грехи отцов! Отвечают, я вам говорю! Мы страдаем за грехи отца нашего, божественного василевса! И ты отвечаешь! И ты! И ты! Божественный василевс развелся и женился во второй раз! Не было такого от сотворения мира, чтобы василевс грешил, а народ не постигла кара!
– Вот уже и честь василевса затронули, – сказал Герман, осматривая плохо освещенное помещение харчевни.
Юродивого слушали. Опасные развлечения опьяняли сильнее вина. Марание достоинства василевса наказывалось смертной казнью после длительной пытки. Не донесшие об этом преступлении приравнивались к соучастникам.
– Отец Власий, – пробасил хозяин харчевни из-за прилавка, – прошу тебя, не трогай василевса. Ты навлечешь на нас беду. Лучше расскажи нам что-нибудь утешительное и душеспасительное.
– Не мешай ему, хозяин, – пьяно брызжа слюной заорал один из посетителей. – Пусть еще скажет.
– Это кто там пищит? – хозяин харчевни очень быстро приходил в бешенство, а тяжесть его большого волосатого кулака была хорошо известна среди посетителей. – А я вот сейчас тебе передние зубы выбью, чтобы тебе пищать было удобнее!
– Ты не прав, хозяин, – продолжал упорствовать пьяный, – пусть святой человек говорит. Если он замолчит, тогда камни заговорят.
Выйдя из-за прилавка, хозяин харчевни за шиворот выволок на улицу перебравшего посетителя, вернулся обратно и занял свое место за прилавком.
Власий выбирал вшей из грязного хитона, количеством прорех похожего на рыболовную сеть, давил их и приговаривал: «Жирные трещат громче, тощие – тише… жирные трещат громче, тощие – тише».
– Он, случайно, не в нашем ведомстве работает? – спросил Фемел у Германа, кивнув на юродивого.
– Скольких ты видишь? – спросил Герман.
– Кого? – не понял Фемел.
– Соглядатаев.
– Одного. Вон тот, с повязкой на глазу. Все время держит обе руки под столом. На ощупь записывает, – ответил Фемел.
– А я вижу еще одного. Ничего не пишет. Наверное, память тренированная. Запишет позже.
