ISBN :
Возрастное ограничение : 16
Дата обновления : 03.12.2023
* * *
Я думала, в реанимации должно быть шумно, все бегают и орут «Разряд!», «Мы его теряем!», как у нас в редакции, когда номер должен уже уйти в печать. Но там было очень тихо. Маленькое, всего на несколько комнат, и какое-то уютное помещение. В первой комнате на столике стояло блюдце с остатками торта и лежал нож.
Милая светловолосая медсестра надела на меня халат – очень чистый и аккуратно заштопанный на локтях. Она ничего не спрашивала, и я ничего не говорила, боясь, что эффект от успокоительного еще не успел накопиться в глазах.
– Сюда. Заходите.
Клавдия Анатольевна повернула голову. Непослушные завитки волос стояли дыбом. Мятая кофта – со следами пальцев дочки. Оказывается, свекровь – это очень близкий родственник. Иногда даже ближе мужа.
– Ну вот, теперь мама с тобой побудет, а я на работу, брать отгулы, – фальшиво бодрым голосом сообщила она.
– Мама!
Никак не могу перевести взгляд. Старательно улыбаюсь, растягивая рот, как синий кит. Дана улыбается мне из-за нагромождения иголок и трубочек. Мой самый лучший в мире персик!
Проклятое успокоительное явно не справляется со своими обязанностями. Промокаю глаза подолом халата. Стоит подать в суд на производителей.
– Привет! – радостно говорю я, втягивая живот. В животе кишки свиваются и завязываются в узлы, как рассерженные змеи. – А я тебе такую игрушечку принесла!
– С игрушками осторожно, – возникла из воздуха медсестра, проводившая свекровь и вернувшаяся на пост. – Придерживайте ее за ручки. Надо, чтобы не выскользнула капельница. И вот здесь иголка, видите, – откидывает волосы дочки в сторону. – И вот здесь.
У Даны тонкая шейка, пятна крови рядом с иголкой подключичного катетера кажутся огромными. Огромная емкость с физраствором и еще одна, небольшая – с инсулином. А с другой стороны на всякий случай подготовлена капельница с раствором глюкозы – вдруг сахар крови упадет слишком сильно.
– При сахарном диабете в организме развивается недостаток витаминов и минеральных веществ, особенно витаминов-антиоксидантов А, Е, С и всех витаминов группы В, поэтому мы ей еще витамины вливаем, – поясняет медсестра.
Киваю, глупо улыбаясь в пространство. Очень трудно быстро согнать с лица приклеенную улыбку.
– Вот прокапаем инсулин, и можно будет обтереть влажной тряпочкой. Только вам спать нельзя, – предупреждает медсестра, опытным глазом расшифровывая мои опухшие глаза. – Иначе иголка может выпасть. Она заснет скоро, а вы – ни-ни!
Я киваю. Не спать – это легко. Особенно, когда не надо делать бодрый вид. Можно сидеть и обдумывать иск, который предъявлю фармацевтической компании – производителю успокоительных таблеток.
– А это… вылечится? – спрашиваю я уходящий халат медсестры.
– Сахарный диабет? Э-э-э… Придет врач, поговорите с ним.
– Мамочка, я так хочу кушать, – шепчет Данка. – Можно мне макарон? Пожа-а-луйста! Только один макарончик!
Я сжимаю в сумке контейнер с контрабандными макаронами и огурцом. Отойти страшно – вдруг иголка выберет именно этот момент, чтобы выскользнуть из вены. Кричать тут нельзя. Есть такие места, где кричать ни в коем случае нельзя. Например, в пещере, где может обрушиться свод. Или в горах – из-за возможной лавины. И еще в реанимации.
– Сейчас, минутку, – я пячусь к выходу и резко поворачиваюсь, намереваясь со всех ног бежать на поиски врача. Но врач – вот он. Потирает плечо, которое я боднула.
– Простите… Извините, доктор, – лезет из меня это старое уважительное обращение – доктор. Хотя врач, конечно, не доктор наук, он очень молодой. Глаза в коротких, будто обрубленных, ресницах смотрят внимательно и спокойно. – Можно нам поесть макарон? Хотя бы один макарончик?
Виктор Владимирович Ковалев, врач-реаниматолог – так написано на бейджике – заходит в палату.
– Посмотрим. Та-а-ак… Неплохо. А посмотрите, какой мы ей румянец сделали, а? Такая беленькая была, а сейчас? Да, бельчонок?
Дана улыбается, и я послушно улыбаюсь вслед за ней, хотя никакого румянца в упор не вижу. Щеки слегка розоватые, такой цвет бывает, когда первый раз окунаешь запачканную красной акварелью кисточку в стакан.
– Девочке с такими замечательными щечками можно съесть немного макарон, – довольно объявляет доктор. – Всё равно мы ей постоянно инсулин вливаем. Потом уж ни-ни, всё считать будете. А пока – лопайте!
– Доктор, а вылечить это можно? Навсегда? – достаю макароны. Обычные рожки, даже без масла, только чуть-чуть подсоленные. Вкладываю прямо в рот дочери, чтобы не шевелить трубки капельницы.
Виктор Владимирович яростно ерошит волосы. Видимо, не впервые. На затылке явственно проглядывает лысина.
– Пока миру неизвестен ни один случай полного излечения. Вы понимаете, там просто нечего лечить? Клетки поджелудочной железы, которые отвечали за этот процесс, умерли. Их больше нет. Но!
Ковалев поднимает палец, и я с надеждой смотрю на желтоватый крепкий ноготь.
– Вполне можно вести нормальный образ жизни, добиться хорошей компенсации. Люди с таким диагнозом даже ухитряются быть спортсменами федерального уровня. И потом, наука не стоит на месте. Много всего изобретают. Вон, пересаживают почки, поджелудку. Короче, просто ваша жизнь будет немного другой.
Немного другой? Это будет уже совсем другая жизнь!
Дана поднимает неожиданно тонкую руку (моя аппетитная Данюшка-зефирюшка – тонкую?) и сжимает тестяное сокровище в кулаке.
Так и засыпает, устав от жевания на четвертой макаронине. Я автоматически кладу в рот следующую порцию и морщусь от противного вкуса. Какие-то горькие они и соленые. Вообще несъедобные.
– Попробуйте, – предлагаю заглянувшей медсестре.
Та вежливо откусывает микроскопический кусочек.
– Хорошие макароны. Свежесваренные, – комментирует она, поглядывая на меня с легкой настороженностью.
Наверно, в реанимации полно психов. То есть приходят сюда нормальные люди, а прямо тут, в уютной комнатке с белой кроватью, р-раз – и подвигаются рассудком. Я-то не подвинусь. У нас с Даной всё будет хорошо. Но другие могут об этом не знать.
– Вы очень правильно делаете, что не развариваете макароны слишком сильно, не повышаете их гликемический индекс, – видимо, поверив в мою относительную адекватность, добавляет медсестра.
– Что?
– Гликемический индекс продукта – скорость, с которой содержащиеся в нем углеводы повышают уровень сахара крови. Картофельное пюре лучше вручную толкушкой разминать, а не миксером взбивать. И масло в него добавляйте, молоко – это понизит гликемический индекс. Разберетесь потом.
Я рада, что медсестра верит в наше общее с Даной «потом». Открываю телефон и вбиваю в него слова «гликемический индекс». Думаю, информации как раз хватит на всё время дежурства. Телефон исправно отвлекает меня от неестественно тонкой руки дочери.
Что мы узнали
Гликемический индекс (ГИ) – попытка описать действие разных продуктов на повышение сахара крови. Те, что быстро повышают уровень глюкозы в крови, имеют высокий индекс, а те, что медленно, – низкий. За сто процентов принят гликемический индекс чистой глюкозы. По этому признаку все углеводы можно разделить на:
– хорошие для диабетиков, с низким ГИ до 50 % (молочный шоколад, бананы, мороженое, яблоки, фасоль, чечевица, молоко, арахис);
– средние для диабетиков, средний ГИ 50–70 %, можно употреблять ограниченно (ржаной хлеб, рис, макароны, виноград, мед);
– плохие для диабетиков, с высоким ГИ выше 70 %. Их есть вообще не рекомендуется (картофельное пюре, белый хлеб, овсяная каша, лимонад, кукурузные хлопья, вареный картофель).
На ГИ продукта влияет:
1. Форма. Если продукт измельчен, он переварится быстрее, соответственно, и ГИ выше. Например, сок одного яблока быстрее повысит сахар крови, чем яблоко, съеденное целиком.
2. Присутствие клетчатки, белков и жиров. Они замедляют всасывание углеводов.
3. Способ кулинарной обработки. ГИ отварного картофеля выше, чем жареного. ГИ переваренных каш искусственно завышается.
4. Температура пищи. Например, замороженные фруктовые десерты имеют более низкий ГИ, чем те же фрукты в натуральном виде.
Поднимаю глаза от экрана. Чем мне кормить дочь? Чечевицей и шоколадом? А как же то, что диабетикам нельзя есть сахар? Это слишком сложно! Я не понимаю, а главное – не хочу понимать. Решительно убираю телефон и возвращаюсь взглядом к трубке капельницы. Пока эта проблема не стоит. Будет день – будет и пища, а какая именно – покажет время.
Глава 4
Еду домой на ночь. Там Женька. Клавдия Анатольевна говорит, что он ужасно воспринял мамино отсутствие и плохо пьет из бутылки. Сейчас она пришла в уже привычную реанимацию, а я – домой. У меня еще сын и дочь. Отгулы Клавдии Анатольевне не дали, и она договорилась, что пребывание в реанимации будет засчитываться как библиотечные дни. Тем более, что там вполне можно сидеть и читать, а по тишине никакая библиотека не сравнится с Даниной палатой.
Свекровь сразу основательно окопалась: достала игрушки для Даны, корвалол для себя и записную книжку для студенческих курсовых.
– «Совесть в художественном мире Толстого…» – забормотала Клавдия Анатольевна, осторожно отодвигая окровавленное одеяло. – Не звучит. «Суд и совесть в художественном мире Толстого». Нет, тут они такого понапишут! «Суд и совесть в “Анне Карениной”». Вот как! Еще можно «Суд человеческий и суд божий». Или «Убийство и святость у Лескова».
Она застрочила карандашом по бумаге. Я молча смотрела на то, как черные буквы пятнают белую простыню листа.
– Посмотреть, сколько убийств совершает главный герой в «Очарованном страннике». При этом внутри текста он воспринимается как святой…
Иногда свекровь кажется мне каким-то отдельным существом – не человеческой, совершенно иной природы. И дело не в том, что взгляд невестки на свекровь не отличается объективностью. Просто Клавдия Анатольевна порой бывает непонятной обычному нормальному человеку.
На этом фоне мамин звонок с традиционным вопросом «Ну как?» воспринимается приятно понятным.
– Доктор сказал быть готовой ко всему, – спокойно говорю я. Успокоительные таблетки все-таки подействовали. Мысли в голове ворочаются медленно, застывая мухами в янтаре. – Сейчас иду к Женьке. Завтра позвоню.
Дома ожесточенно тру мочалкой тело. Говорят, вода смывает всё плохое, оставляя хорошее. В этом случае изнутри я уже чистая, до скрипа отмытая слезами, осталось смыть грязь снаружи.
Прикладываю сына к груди, стеклянным взглядом уставившись в стену напротив.
– А-а-а… – Женя орет. Его огромные глаза, предмет зависти всех мам в роддоме, опухли до неузнаваемости. Он отчаянно крутит головой и кусается беззубыми челюстями.
– Женюшка, что? – все-таки успокоительное ужасно ненадежно. Стоит произойти чему-то по-настоящему важному, как оно тут же складывает лапки. – Кушай, маленький… Да что же это такое!
Я давлю на сосок, пытаясь направить струйку молока в рот ревущему сыну. Но струйки нет. Капли тоже нет. Вообще ничего нет.
Безжалостно тискаю грудь, чувствуя, как в душу начинает закрадываться страх. Молока нет. То есть ресурсов нет. Сил нет. Ты – не справишься.
– Леша, Леша! Бутылку!
Мы с Женей вламываемся в комнату, где муж с Майкой пытаются отгородиться от мира бароном Мюнхгаузеном.
– Скорей разведи смесь! Вы ведь покупали с бабушкой?
Майя смотрит на меня глазами подстреленной лани. Она только-только начала верить, что реанимации и взрослых непонятных вопросов «Уже всё? Еще борются?» не существует, а есть только олень с деревом, выросшим из вишневой косточки прямо между рогов.
Женька устал орать. Он икает и всхлипывает, содрогаясь всем телом.
Ты не можешь спасти свою дочь. Ты не можешь позаботиться о сыне. Зачем ты такая нужна?
Женя вцепляется в бутылку. Пьет, не переставая икать и захлебываться. За что ему всё это? Ему ведь и двух месяцев нет. Чем он заслужил, Господи? А Дана? Моя светлая жизнерадостная добрая дочка? Почему мы? Ведь и так родился третий ребенок, нагрузок и стрессов на одну семью более чем достаточно. Я всегда просила у тебя здоровья и гармонии. А что в итоге? Как ты мог, Господи, как ты мог?!
Наконец, измученный сын уснул в своей кроватке. Майя тоже спит. Свет выключен по всей квартире, и я медленно бреду на кухню, обнаруживая там Лешу. Он стоит, вцепившись в подоконник.
За одиннадцать лет брака я впервые увидела, как плачет мой муж.
Вжимаю лоб в его спину.
– Ты всё делаешь правильно, – шепчу я.
– Я всё делаю правильно, – вру я.
– Всё будет хорошо, – фальшиво утешаю я.
«Хоть бы кто-нибудь умер, и всё это поскорее закончилось, – думаю я на самом деле. – Ребенок. А лучше бы я. Или весь мир. Пусть сдохнет весь мир!»
И тут же отчаянно: жить! Мы все живы. Дочь ЖИВА, и всё будет хорошо. По крайней мере, что-то вообще будет. Это уже немало.
Муж поворачивается и неловко обнимает меня в ответ. Стоим, как дурацкий памятник каким-нибудь героям.
Потом вместе читаем про диабет. Это объединяет. Кажется, что чем больше информации ты усвоишь, тем быстрее дочь переведут из реанимации. Как будто привычное проглатывание букв возвращает на место взбесившийся мир, дает логичное и научное объяснение реальности.
Муж предпочитает читать англоязычные ресурсы. Он прокручивает научно-популярные фильмы и легким движением кисти отбраковывает сайты, показавшиеся ненадежными.
– У нас крекеры есть?
Сдерживаюсь, чтобы не покрутить пальцем у виска. Политкорректно мотаю головой.
– Жаль. Есть простой тест на диабет: берешь несоленый крекер и жуешь. Чем быстрее ты ощущаешь, что крекер поменял вкус, стал сладким, тем меньше шансов, что у тебя диабет. Сладкий вкус показывает, что выработалось достаточное количество амилазы, которая подает сигнал: пора расщеплять углеводы. Если на протяжении тридцати секунд ощущение изменения вкуса, сладковатости не возникло или появилось позже, это знак того, что на генетическом уровне риск возникновения диабета очень высок.
Сглатываю слюну, полную потенциальной амилазы. В доме нет не только крекеров, но и вообще чего-либо съедобного, если не считать детской смеси.
– Надежнее померить уровень сахара специальным прибором, – парирую я. – Называется глюкометр. Прокалываешь палец и засасываешь им каплю крови.
Нормальный уровень глюкозы в крови при заборе натощак составляет 3,5–5,5 ммоль/л, но, на самом деле, это последний рубеж обороны. Высокий уровень сахара крови натощак появляется уже при серьезно запущенном состоянии. А предварительную диагностику надо проводить через два часа после приёма пищи: в этом случае у здорового человека уровень сахара не должен превышать 7,5 ммоль/л.
– В одном шоколадном маффине 10 кубиков сахара, а в порции «крошки-картошки» – 19 кубиков сахара, – не по теме отвечает муж. – Сахар везде, даже в овощах. Кошмар какой-то.
– Что ты всё время читаешь этих англичан! Они там все сдвинутые на здоровом питании.
– Нам тоже полезно было бы сдвинуться, – хрипит муж, не торопясь промочить горло глотком сока. – Диабет второго типа по всему миру обратим, а у нас он рассматривается как хроническое неизлечимое заболевание. Проблема нашей медицины в том, что она зажата между населением, которое ничего не знает и знать не хочет, и властью, которой нужны хорошие статистические показатели. У всех надо брать анализ на гликированный гемоглобин!
Я не задаю вопросов и молча вбиваю в строке поиска новое словосочетание. Я так много узнала за последние дни, что чувствую себя академиком в маразме.
Все книги на сайте предоставены для ознакомления и защищены авторским правом