– По закону, рабство было запрещено. Это так. Однако была небольшая поправка. А именно: рабский труд запрещен за исключением бесплатной работы тех, кто провинился перед обществом. То есть преступников.
– Они должны отрабатывать долг перед социумом за совершенное правонарушение. Это не рабство.
– Подождите с выводами. Конечно, преступники должны искупать свои грехи перед обществом. Но не такими методами. В Америке очень популярны частные тюрьмы, которые находятся под тотальным контролем их собственников. Процент таких учреждений в Штатах в прошлом году составил девяноста три.
– И что же в этом плохого?
– А то, что так называемые собственники тюрем получают деньги за выполнение определенных работ, куда они направляют заключенных. Это может быть строительство дорог, домов, копание траншей или бог знает что еще. С полученных денег платится налог в казну государства, оплачиваются труд тюремной охраны, коммунальные услуги. А все остальное собственники исправительных учреждений кладут себе в карман. Заметьте, что заключенным ничего не платят. Они, кроме еды и клетки, ничего не получают. Вот вам и бесплатный труд за пищу и кровать в интересах одного человека. Чем вам не рабство?
– Позвольте возразить, – сказал доктор Пристон. – Эти люди совершили преступления. Их насильно никто не захватывал, не похищал. В рабство их не продавали. Этих людей предавали честному суду, который определял наказание соразмерно совершенному преступлению.
– Вы опять опережаете события. Вы уверены, что наказание соразмерно совершенному преступлению? Посмотрите, чтобы так называемых рабов было много и трудились они долго, ваши законодатели установили весьма интересную шкалу градации наказаний. Так, нередки случаи, когда за кражу ста тысяч долларов давали пятнадцать и двадцать лет тюремного срока. Это же безумство. Попытка побега – плюс еще пятнадцать лет. За лишение человека жизни – восемьдесят лет. Если же несчастный не дай бог убил кого-то при ограблении, а потом оказал сопротивление при аресте, то тут все: лет так сто двадцать ему обеспечено.
– В Америке суровое законодательство, это правда.
– Вы говорите, что их никто не продавал? Я вам возражу. Их продало государство. А стоимость этих рабов составляется из суммы налогов, которые владельцы тюрем платят за труд. Но и это еще не все.
– Что же еще?
– Изучите статистику условного досрочного освобождения по американским тюрьмам. Вы будете очень удивлены. Ведь отпускают досрочно в основном только тех, кто достиг глубокой старости, то есть тогда, когда заключенный уже не может трудиться и приносить деньги. И действительно, зачем держать раба, который не в силах приносить государству доход, а кормить его надо. Ведь тогда этот заключенный убыточен. И вы называете это актом милосердия, будто бы человек искупил свою вину перед обществом. Хотя на самом деле он стал просто ненужным отработанным хламом в американской капиталистической системе. В вашей пенитенциарной системе главное – не наказание человека за преступление, не искупление долга перед обществом, а бесплатная работа во благо какого-то дяди. Вот и все. Есть все основные составляющие, а именно: труд в течение всей жизни за еду и место для сна в корыстных интересах конкретного человека, который покупает это право у государства за деньги. А вы говорите рабства нет.
– Но причем тут гетто?
– Это просто. Чем меньше человек получает возможностей для саморазвития, тем больше деградирует. Предоставьте ребенку скрипку – он начнет играть и сочинять. Дайте пистолет и иглу – станет убивать и принимать наркотики. Чем меньше в гетто возможностей для построения нормальной жизни, тем больше потенциальных преступников и, как следствие, – рабов. Гетто – это своего рода инкубаторы американской бесплатной трудовой массы. Человек, рожденный там, сразу попадает в систему, из которой выбраться удается единицам.
– Но в тюрьмах работают не только те, кто родился и воспитывался в гетто.
– Опять же посмотрите на статистику, – продолжал Юрий Георгиевич. – Америка – первая в мире страна по количеству заключенных. При этом девяносто процентов заключенных составляют афроамериканцы и латиносы. Белых всего десять процентов. Да, не все заключенные – выходцы из гетто. Но подавляющее большинство из них – из бедных штатов, маленьких городов, где нет нормального образования, работы. Гетто называют отдельные кварталы в крупных городах и их окрестностях. Но если взглянуть шире, в таких неблагополучных районах проживает пол-Америки.
– Я все же настаиваю, что заключенные, сколько бы лет они ни трудились, не могут считаться рабами, – возмутился доктор Пристон. – Дети заключенных – свободные люди. А раб и его ребенок остаются таковыми навсегда.
– Разумеется, Джек, нельзя говорить о классическом рабстве. Все же мы живем в двадцать первом веке, а не в семнадцатом. Но между американскими заключенными и рабами с плантаций очень много схожего. Разве рабам не могли дать вольную? Вполне, и я скажу вам более, что многим из них даровали свободу. Особенно на севере Штатов еще до гражданской войны. А освобождение из тюрьмы можно сравнить с этой же вольной.
– Рабов, которым даровали свободу, были единицы. Остальные, особенно на юге, оставались таковыми до самой смерти.
– Как и те, кто отбывает заключение сроком в сто и более лет. Или вы думаете, что у них есть шансы дожить до конца своего срока? – улыбнулся Юрий Георгиевич, наливая себе чай. – Кроме того, вспомните про Луизианское восстание две тысячи сорок первого года и его последствия.
– Это черное пятно в истории Америки, – согласился доктор Пристон.
– Джек, – спросил его Юрий Георгиевич, – а что вы подразумеваете под «черным пятном» – Луизианское восстание или Луизианское побоище?
– Само событие. Это было ужасно. Сколько людей понапрасну погибло, – посетовал доктор Аллон.
– Бил, говорите все как есть. Не просто погибло, а было безжалостно убито. Луизианское восстание две тысячи сорок первого года – не просто митинг, а крупнейший бунт афроамериканцев против несправедливости и неравенства, установившегося в Америке. Это был настоящий вызов сложившейся системе. И чем все закончилось? Вместо того, чтобы прислушаться к таким простым и понятным требованиям, как равенство, человеческое отношение, решение социальных проблем, и искать компромиссы, что сделали власти в Америке?
– Прибегли к помощи армии, чтобы разогнать демонстрантов…
– Собственных граждан, имеющих право говорить и быть услышанными. И их не просто разогнали, а уничтожили. Сколько человек тогда было убито, Бил?
– По данным, озвученным в СМИ, около трех тысяч.
– Три тысячи! – повторил Юрий Георгиевич. – Хотя я уверен, что число жертв гораздо больше. Так вот, за одну ночь расстреляли три тысячи афроамериканцев, которые просто хотели, чтобы с ними считались как с равными, что, как вы говорите, и так предусмотрено Конституцией США. И ответьте на вопрос: сколько представителей силовых структур были привлечены к ответственности и понесли наказание?
– Ни один, – сказал доктор Пристон.
– Ни один, – медленно повторил Юрий Георгиевич. – Видите, за убийство трех тысяч мирно митингующих афроамериканцев никто к ответственности привлечен не был. Уголовное дело было развалено. Насколько я помню, в Америке в рабовладельческий период убивать невольников тоже можно было безнаказанно. Вот вам еще одна параллель. И вы продолжаете утверждать, что в Америке нет рабства. А что же это тогда?
– Вы сгущаете краски. Подобным образом можно описать любую страну.
– Ну опишите Россию. Только у вас не получится. Можете и не стараться. В России совершенно по-иному устроена пенитенциарная система. У нас более толерантно относятся к преступникам. Увы, чаще даже более снисходительно, чем к пострадавшим. Вы ни в одной картотеке дел не найдете, чтоб кому-нибудь дали сорок или более лет заключения. Труд заключенных оплачивается. И все доходы от их труда идут в государственную казну. В этом огромная разница, которую невозможно отрицать.
– Но ведь есть и более толерантные страны, та же Норвегия.
– Мы сейчас не сравниваем разные государства, не ищем, кто лучше, а кто хуже. Мы говорим про рабство в Америке. И отрицать его наличие в Штатах – это то же самое, что признаться в собственной слепоте. Рабство там есть, и в промышленных масштабах, – закончил Юрий Георгиевич.
– Что ж, Юрий. Не могу согласиться полностью с вашей позицией, – пожал плечами доктор Аллон. – Но бутылка коньяка с меня. Это пари за вами, но я жажду реванша.
– Вы поймите, дорогой друг, – поддержал коллегу доктор Пристон, – мы не хотим сказать, что Америка – идеальная страна. В ней есть много такого, чем гордиться нельзя. И там существует немало людей, которых хотелось бы забросить на какую-нибудь далекую необитаемую планету. Но в ней есть и много хорошо.
– Джек, вы мне тут уже час говорите, что в Америке много хорошего, но не привели ни одного примера.
– А природа? В Америке есть чудесные места.
– Природа и география стоят в стороне, так как не от человека зависит, где что окажется. Чудеса окружающего мира можно найти даже в самом варварском государстве, но прекраснее оно от этого не станет. Главный показатель – именно отношение власти к людям и людей к власти. Но оставим споры, это может продолжаться часами. Лучше объясните мне, если там так хорошо, как вы описываете, то почему вы работаете здесь, а не там, на благо Америке?
– Здесь больше платят, – улыбнулся доктор Пристон после секундного молчания.
Глава 28
Как только Юрий Георгиевич пришел к себе в офис, к нему тут же подошел молодой человек лет двадцати, одетый в черные костюм и сорочку. Профессор сразу понял, что это от Андрея Ивановича.
– Юрий Георгиевич, – сказал пришедший, – вас желает видеть Андрей Иванович.
– Конечно, я к нему сейчас зайду, только разберу кое-какие бумаги…
– Андрей Иванович желает видеть вас немедленно, – сказал молодой человек тоном, не оставляющим выбора. – Следуйте за мной.
«Их этому с юности учат. Сказал – как убил, – подумал про себя Юрий Георгиевич. – Да уж, разговорчик будет не из приятных. Не стоило мне отключать телефон на все выходные».
С этими мыслями профессор вслед за сотрудником аппарата администрации президента отправился на верхний этаж, где его ждал Котов Андрей Иванович.
– Садитесь, Юрий Георгиевич, – с порога приказал ему первый советник президента.
– Здравствуйте, я… – профессор хотел все объяснить, но Андрей Иванович оборвал его жестом. Наступила непродолжительная пауза, в течение которой советник президента пристально смотрел на профессора.
– Вы знаете, Юрий Георгиевич, сколько людей мне поручилось за вас? – начал он. – И кто они?
– Могу представить, – ответил Юрий Георгиевич, словно провинившийся ученик на приеме у директора.
– Можете. А что же вы тогда всех этих добропорядочных господ и дам подставляете? Или вам все равно, что по вашей вине этим людям могут меньше доверять в будущем?
– Конечно нет, Андрей Иванович… – снова жест оборвал речь профессора.
– Тогда объясните, по какой причине вы отсутствовали на сегодняшнем совещании?
– Сегодня было совещание? – удивился Юрий Георгиевич. – Я не знал, я бы ни за что его не пропустил.
– Разумеется, вы не знали. Вам об этом не сообщили. А все из-за того, что не смогли с вами связаться. Все выходные ваш телефон был отключен, а почту, видимо, вы не проверяете.
– Я отключил телефон. Мы с семьей ездили за город, – оправдывался Юрий Георгиевич.
– Как мило. Особенно это было бы мило, если бы тут выпускали плюшевые игрушки или подстилки для пикников. А я что-то подобного тут не вижу. А вы?
– Нет, но…
– Никаких но! – Андрей Иванович повысил голос. – Мы здесь не в игрушки играем. Это самый засекреченный объект на всей планете. Мы выполняем государственный приказ строжайшей конфиденциальности, от которого зависит будущее всех: мое, ваше, президента, да всех людей Земли. После того, как вы дали согласие на участие в проекте, всецело принадлежите государству, а не себе. И должны быть готовы по первому же звонку в любое время дня и ночи явиться куда вам скажут и делать то, что велят.
– Я не на это подписывался! – вспылил Юрий Георгиевич. – У меня есть семья!
– Тихо! – тем же повышенным металлическим тоном оборвал его Андрей Иванович. – В сложившейся ситуации семья вторична. Главное, что имеет значение, – это проект. Все остальное не должно мешать выполнению вашей задачи – построению корабля по заданным параметрам. Вы даже не представляете, что от этого зависит!
– Я так не могу. Мне нужно уделять время и семье. Я и так вынужден от жены все скрывать. Не заставляйте меня делать выбор.
– Юрий Георгиевич, – тон Андрея Ивановича смягчился, – а выбора уже никакого нет. Он был. И вы его сделали. Два месяца назад, в институте, когда открыли желтую папку. Именно в тот момент вы решили свою судьбу. Вы могли отказаться, но научное любопытство и живой интерес взяли верх. И папку вы открыли, будучи предупрежденным обо всех последствиях этого шага. И я что-то не помню, чтобы вы просили время для того, чтобы посоветоваться с семьей. Теперь выбора у вас никакого нет. Только одно – подчинение и исполнение своих обязанностей. До победного конца. А после этого вы сможете вдоволь проводить время со своей семьей. Сейчас же для вас должна существовать только работа.
– А если я откажусь?
– Откажетесь? – удивленно спросил Андрей Иванович. – Вы не сделаете этого, потому что не из тех, кто вот так берет и выкидывает свое будущее на помойку. Вам нравится то, что делаете. Вы любите творить, создавать. А где найдете больше возможностей для этого, чем здесь? И вы прекрасно понимаете, что данный проект – самое важное событие в карьере. Люди вашей натуры держатся даже за самую тонкую соломинку, пусть даже и с острыми шипами, если она соединяет их с мечтами, идеалами, устоями. При этом вы не обращаете внимания на окружающих людей. Для вас главное – это воплощение идей и идеалов в жизнь.
– Неправда, я не такой.
– Такой, Юрий Георгиевич, просто вы этого еще не поняли. Но на всякий случай я вам все же разъясню последствия шага, на который вы хотите решиться сгоряча. Из этого проекта можно устраниться двумя способами. Первый – выполнить все поставленные перед вами задачи.
– А второй?
– Сомневаюсь, что вы хотите о нем узнать.
– Позвольте это решать мне.
– Будь по-вашему. Второй способ – потеря трудоспособности. Поскольку вы работаете интеллектуально, то в вашем случае – это лишение головы. Вам все понятно?
– Яснее некуда, – сказал Юрий Георгиевич. Он только сейчас начал понимать, во что ввязался. И если до этой поры профессор видел во всем проекте только научный интерес, то сейчас он предстал перед ним в новых красках – окрашенный в темные тона. Он понял, что просто так его не отпустят, о чем ему только что убедительно дал понять Андрей Иванович. – Я могу идти?
– Да, вы можете вернуться к своим обязанностям. Поскольку вас не было сегодня на совещании, довожу до вашего сведения, что завтра вы со мной и профессором Зельциным уезжаете на два дня.
– Как на пару дней? У моего сына будет игра. Я обещал, что приду.
– Значит, скажите, что не получится. Не стоит начинать наш разговор сначала.
– Опять секреты от семьи? Сколько так можно?! Мне все запрещено! Что, по-вашему, мне говорить жене?
– Скажите, что вас отправляют в другой город для обмена опытом между институтами. Или что-либо иное. Все, что угодно, кроме правды, – спокойным голосом ответил Андрей Иванович, словно речь шла о каком-то пустяке.
– А куда мы едем?
– Вы все узнаете в свое время. А теперь можете идти. И последнее, Юрий Георгиевич, так сказать, совет на будущее. Не разочаруйте меня. Не стоит этого делать.
Юрий Георгиевич в бешенстве вышел из кабинета Андрея Ивановича. Все внутри у него горело огнем. Он хотел тут же пойти к себе, собрать все вещи и бежать как можно дальше отсюда. И в сущее негодование его приводило то, что сделать этого он не мог.
Профессор всегда старался быть независимым от работы человеком. Он любил то, чем занимается, его деятельность доставляла ему удовольствие. Но Юрий Георгиевич всегда предпочитал думать, что стоит ему только захотеть, он сможет взять отпуск и уехать куда-нибудь с семьей или просто провести время дома. Он считал, что в отношениях с работой занимает главенствующую позицию.
Сейчас же Андрей Иванович недвусмысленно дал ему понять, что профессор сам себе не хозяин, что над ним есть работодатель, который волен распоряжаться его судьбой. А Юрию Георгиевичу остается только слепо подчиняться. Даже если из-за этого пострадают его отношения с женой.
Профессор зашел в кафетерий и попросил стакан холодной воды – от негодования его бросило в жар. Юрий Георгиевич пытался понять, когда же все так изменилось. Вот он студент, практикант, аспирант, наконец, доктор. После работает в институте, всегда веселый, жизнерадостный. Изобретает, преподает, становится профессором. И тут он – подневольный работник, беспрекословно выполняющий приказы сверху. Когда он из свободного молодого человека превратился в невольника средних лет? В какой момент работа взяла верх над ним?
Раньше ему все удавалось совмещать. Теперь же страдает либо семья, либо его научная деятельность. Неужели Михаил Петрович был прав, говоря о том, что истинному ученому невозможно совмещать работу и дом, брак? Неужели нужно делать выбор?
Профессор был так поглощен своими размышлениями, что не заметил, как к нему подошла Елизавета Денисовна.
Этой женщине, инженеру космостроения и доктору физических наук, недавно исполнилось тридцать два года. Она так же, как и Юрий Георгиевич, входила в группу профессора Зельцина. В последнее время между ними сложились теплые дружеские отношения.
– Привет, Юра. Неприятный разговор с Котовым? – поинтересовалась она, кладя руку на его плечо.
Юрий Георгиевич не сразу ощутил касание и не сразу понял, что обращались именно к нему. Словно пробуждаясь ото сна, он ответил:
– Привет. Даже не представляешь, насколько неприятный. Отчитал меня, как провинившегося мальчишку.
– Я сама Котова как огня боюсь. Стороной обхожу его, если в коридоре замечу. Такое ощущение, что он прямо в душу смотрит и знает все, о чем я думаю. От одного взгляда мурашки по коже. Зря ты пропустил сегодняшнее совещание. Котов был зол. Хотя по нему практически невозможно сказать, что он чувствует и способен ли на это вообще. А почему ты не пришел?
– Я с Мариной и детьми уезжал на выходные за город. Чтобы никто не беспокоил, отключил телефон.
– Это ты, конечно, зря. Всех в субботу оповестили о совещании. Что тебе Котов сказал?
– Сообщил, что завтра я с ним и Зельциным уезжаю куда-то на несколько дней. Он на совещании про это не говорил?
– Про поездку ничего. Интересно, куда это?
– Надеюсь, не в тюрьму, – иронично улыбнулся Юрий Георгиевич.
– Не переживай, Юра, все обойдется, – успокаивающе погладила его по руке Елизавета Денисовна. – Может, к начальству поедете. Он на совещании говорил, что руководство требует отчета о ходе строительства и подготовке корабля к старту.
– Уж лучше в тюрьму, чем к начальству Котова, – усмехнулся профессор.
– Ну вот, ты уже улыбаешься. Ко всему нужно относиться с позитивом.
