– Господин Юзерфаус?! – вскрикнула я.
– Как-как?! – проговорил он сквозь боль. – Не важно. Уходи быстрее, пока можешь. Я найду способ выбраться из этого дерьма.
Я почувствовала, как мое сердце встрепенулось. Это не просто так. Мое лицо налилось кровью, и я ощутила прилив адреналина. Я была полна решимости. Юзерфаус был готов пожертвовать собой, чтобы спасти меня. Я не могла его бросить. Моя рука все еще немного болела, но я подхватила Юзерфауса и побежала.
– Ты что творишь?!
Он был ошарашен этим. Я никак не ожидала, что буду способна поднять взрослого мужчину. По ощущениям в нем было около восьмидесяти килограммов, а я весила всего шестьдесят. Я неслась так быстро, что не заметила, что мы почти уже около моего дома. Резкий поворот вправо, дверь – и мы уже в подъезде. Я тяжело дышала. Я помогла Юзерфаусу встать на ноги. Он держался за стену. Я тоже опиралась на стену, чтобы без сил не свалиться на пол. Я так устала, но я была счастлива как никогда. Юзерфау поддерживал меня за локоть. Мы с трудом поднялись в квартиру. Я открыла дверь и прямо в одежде уселась на пол. Юзерфаус пересадил меня на кровать, а сам уселся на единственный стул напротив. Мы где-то с минуту сидели и просто молчали, пытаясь прийти в себя, пока он не прервал тишину.
– Откуда?
– А? – я не поняла, о чем он спрашивает меня.
– Откуда ты знаешь мою фамилию?
– Я расскажу… Сейчас. Отдышусь. – я все еще восстанавливала дыхание.
– Что ж… Ты и вправду отличаешься от того скота, который ходит по улицам. Ни один не поступил бы так, как ты. Они не ценят людей, они считают себя и других машинами. Мы ценим, и это отличает нас от скота. Мы способны думать и понимать. – он произносил это твердо и четко, словно он репетировал этот разговор.
– Не вини их. Они стали такими, но не хотели этого. Они сражались за другое. Не важно, за что, но точно не за это.
– Но они не сопротивляются, они даже не пытаются ничего поменять, а их насилуют и физически, и психологически каждый день. Часовой надругался над нашей памятью и нашим городом. Он переврал все, что только можно.
– И вы же тоже в этом участвовали. Вы командовали ополчением в дни революции, и именно вы подготовили план наступления. Мы все виноваты в том, что сейчас происходит.
– Да, но… но… – было видно, что он не хотел это признавать, у него не было оправданий, но он почему он вынужден тогда был это сделать. – Часовой держал в плену моего сына. Его освободили после революции… А откуда ты знаешь про план?
– Я участница революции. Я пряталась за дверью, когда вы с Часовым обсуждали план первой атаки. Я помню вашу фамилию, но не помню имени.
– Господи, какой идиот подпустил кого-то к двери… Пожалуй, это уже не так важно. Мое имя – Отто фон Юзерфаус. Я был главнокомандующим во времена революции. Я признаю, что виновен перед сотнями убитых по моим приказам людей. Я должен все исправить.
– Давно вы к этому стремитесь?
– Около полумесяца.
– Дайте угадаю, вашего сына забрали в армию?
– Я… Да, его забрали в армию.
– И вы хотите мстить за то, что его отняли у вас?
– Нет. Месть – удел слабых людей.
– Тогда зачем вам это, мистер Отто?
Я не хотела причинять ему боль, но я хотела, чтобы он принял сам себя и обуздал свое истинное «я».
– Я начну с предыстории. Когда-то у меня было все: семья, дети, военная карьера. Я был на высоте… Мы с Часовым были друзьями. Я так считал. Я знал кое-что из его биографии. Об этом знали немногие.
– Что именно? – это было важно для меня – я родилась не так давно и не помню прошлого правителя.
– Часовой – не первый в своем роду, кто захватил власть в этом городе.
– А кто был до него?
– Его дед – Георг. Он пытался построить идеальное общество, в котором все будут равны и смогут жить так, как им угодно. Во всяком случае, он так говорил. И на деле Георг был действительно хорошим правителем, но он очень не нравился буржуазии, которая в результате свергла его. Его четвертовали на главной площади. Буржуазное правительство не оправдало себя. Элита набивала себе брюхо, пока люди умирали от голода. Я, честно сказать, тоже относился к элите. И Часовой. У его семьи было огромное состояние за границей. Это и позволило им сохранить свое место в обществе. Чуть позже Часовой объявил революцию. Я же лишь боролся за свою семью – это все, что у меня было. Я потерял глаз во время одной из атак, думал, Часовой оценит мою «верность» и не возьмется за меня. К сожалению, я ошибался. Сначала от меня отвернулась жена – ей промыли мозги, и она ушла в работу с головой. Потом умерла моя дочь. Она была девочкой с убеждениями. Она объявила голодовку, но ее никто не поддержал. Даже тогда, когда она умирала от изнеможения рядом с памятником героям революции… Мой сын – это все, что у меня осталось. Он не поддался влиянию Часового, но его просто забрали у меня люди из Опеки. Они сказали, что он отправится на фронт. Так я потерял все. Я решил бороться за то, чтобы больше не было таких, как я. Я хочу уничтожить свой вид. Понимаешь, о чем я?
– Да… я понимаю. Вы прошли это все, и все еще помните каждую строчку нашей истории?
– Память ныне стоит дороже, чем что-либо. Поэтому наши с тобой жизни так ценны. Кстати, как тебя зовут?
– Я… я не помню своего имени. Я даже не смогла справиться с синдромом отрицания реальности, поэтому пока что вы можете звать меня 1029.
Я наконец отдышалась и решила сделать чаю, чтобы немного разрядить обстановку, но в шкафчиках я не нашла ничего, кроме кофе «Заря». Но вкус он как жженая грязь, но выбирать не пришлось. Молока я даже не надеялась найти. Я поставила чайник. Я налила нам по чашечке этой гадости, и мы сделали по паре глотков. Нам нужно было смочить горло. Стало чуть легче, и я смогла собраться с мыслями. Я почувствовала голод. Я проверила свои запасы, но ничего, кроме пары небольших ломтиков хлеба и какой-то крупы, дома не было. Господин Отто протянул мне небольшой мешочек с какой-то приправой и предложил добавить ее в кашу. Он попросил сделать порцию и для него. Сказал, что в долгу не останется. Я вскипятила воду, и через несколько минут каша со специями уже была готова. По консистенции она была похожа на клей. Пахло не так уж плохо, но это было заслугой специй. У меня было всего две миски и две старые ложки. Мне было стыдно предлагать эту посуду господину Отто, но мы оба умирали с голода. Я поставила перед ним порцию. Мы начали есть. Крупа не скользила по языку и не растворялась во рту, она прилипала ко рту. Жевать было очень трудно. Если бы не приправа, вкус бы и вовсе не чувствовался. Я надеюсь, бессознательная «я» не ела это каждый день.
– Простите меня, господин Отто. Вышло просто отвратительно.
– Ничего. Едал и похуже. Но, если бы я не был сейчас голоден, я бы не стал это есть.
– Боюсь представить, что едят работники непоказательных фабрик.
– Ничего, очевидно.
– Чем они питаются?
– Чем придется… Ну или верой в великую победу великого Часового.
Я думаю, он тоже понимал, что это не шутки. Но от осознания этого легче уж точно не становилось. Я насильно впихивала в себя эту субстанцию. Если бы у моего организма был выбор, то он бы даже не стал переваривать это. Уже на пятой ложке мне стало плохо, и еда попросилось наружу. Я не могла позволить себе этого сделать. Я сказала Отто, что отойду ненадолго, зашла в туалет и закрылась там. В моей аптечке были таблетки для сдерживания рвоты. Я знала, что буду чувствовать себя отвратительно. Но мне хотя бы не пришлось чувствовать себя изнеможенной от голода. Было забавно, что это лекарство выписывали без рецепта, а иногда отдавали просто так. Часовой знал, что с едой было что-то не то. Но не для приближенных. Я проглотила таблетку и уже хотела запить ее водой из-под крана, но в ней было столько хлорки. Такой воде место в бассейне. Я выплюнула воду и запила таблетку своей собственной слюной. Мой организм точно меня не предал бы. Я решила почистить зубы, чтобы убрать изо рта остатки каши. Я достала щетку. Если бы она не стояла в стаканчике со всякими приспособлениями для гигиены, то я подумала бы, что ей чистили сортиры. Она потрепалась и пожелтела, на ней было много сколов. Я даже не знала, сколько ей лет. К счастью, у меня был зубной порошок. Я набрала его на щетку и принялась буквально драить свой рот. Было неприятно. Казалось, что порошок стирал мою эмаль. Эти несколько минут позволили мне понять одно – вот так живет образцовый работник. Вот это получает гордость города за свою работу.
Мне стало страшно за всех, кто работает на заводах или учится. Что с нами сделали?.. Война ли сделала это с нами или так было всегда? Как я могла не замечать этого? Почему не реагировала?.. О нет, я же привыкла к этому. Нет! Я была чем-то средним между роботом и животным… Боже мой, этого просто не может быть…
Я взглянула на себя в зеркало. Я заметила, что на моем лбу начали появляться морщины. Мне было 28 лет. Я хотела запомнить свое лицо таким, какое оно есть сейчас. По сравнению с собой 25-летней я немного похудела. Господин Отто постучался ко мне.
– 1029? С вами все хорошо? – обеспокоенно спросил он.
В горле встал ком, но я все-таки нашла в себе силы ответить.
– Да-да, все в порядке. Мне стало плохо. Я уже выхожу.
Я вышла из уборной, и мы вернулись за стол. Я рассказала Отто обо всем, что произошло со мной с того дня, когда я пробудилась. Я рассказала даже о своей аномальной регенерации, но не рассказала о маме. Я побоялась. Я почувствовала, что с Отто мне не стоит говорить о матери.
– То есть ты хочешь сказать, что воскресаешь раз за разом?
– Да… Не совсем. Видишь календарь – 12-ый год после революции, еще вчера я была в 11-ом. Я каждый раз пропускаю целый год жизни.
– Я не встречал подобного… Хм, я думаю, информация об этом есть в государственных архивах.
– А где находятся эти архивы?
– В башке Часового, где же еще?
Я попыталась что-то вспомнить об этом. Я погрузилась в воспоминания очень глубоко, но все словно было окутано густым туманом. Я бросила взгляд на рану, полученную с утра. Теплое молоко. Мне не мешало бы порадовать свои рецепторы хотя бы и выдуманными вкусами.
Я погрузилась в детство. Мне было около двенадцати. Я находилась не в городе, а в одной из деревень неподалеку. Я видела маму, которая доила корову в легком платьице и соломенной шляпке. Я сидела рядом и плела венок из цветов. Я понимала, что происходит, потому что когда-то проходила это в школе.
– Тебе не напечет головушку, воробушек? – мамин голос все еще заставлял меня непроизвольно улыбаться в реальности.
– Нет, мам. Солнце сегодня яркое, но не жаркое.
Я посмотрела на небо, солнце действительно светило необычайно ярко. Давно я не видела такого солнца. Только тогда, когда я вспоминала о том, как мама улетела куда-то. Я бегала по зеленой траве, меня ничто не заботило. Мама поймала меня и начала щекотать. Я боялась щекотки. Я искренне смеялась. Как мама. Я надела ей на голову венок. Она была еще прекраснее, чем обычно. Я спряталась в тени. Мама взяла стакан, зачерпнула молока из ведра и протянула его мне.
– Вот, воробушек, попей. Оно горячее. Это полезно для тебя.
Видимо, еда и вправду влияет на здоровье людей. Если люди будут питаться чем попало, они же просто передохнут.
– Спасибо, мам!
Я взяла стакан и сделала глоток. Густое и нежное молоко обволакивало язык. Оно утоляло жажду и придавало сил. Я прижалась к маме и уснула.
Это было все, что я вспомнила. Я сидела с каменным лицом, но из глаз лились слезы.
– С вами точно все хорошо, 1029? – спросил Отто.
– Да… даже очень хорошо.
В дверь постучали. Стук был жестким. Кто-то ломился в мою квартиру. Грубый мужской голос произнес:
– Гражданка! В вашем доме включен свет после одиннадцати часов вечера! Вы нарушили закон Великого Часового от третьего месяца двенадцатого года после революции. Откройте нам дверь и сдайтесь немедленно, иначе мы выломаем дверь.
Блять! Абсурдные законы. Я даже не в курсе. Нужно валить отсюда как можно быстрее. Я собрала сумку, открыла окно и забралась на крышу. Я окрикнула Юзерфауса и помогла ему выбраться. Спину ему все еще ломило, но я приказала ему спуститься по водосточной трубе и слиться с толпой. Я услышала, что в мою квартиру вломились и начали обыскивать. Я забрала все вещи, которые вызывали подозрения. Волноваться было не о чем. Я собиралась пойти за господином Отто, но вдруг я услышала сигнал рации.
– Подозреваемого нет дома, прошу направить пару смотрящих для вычисления подозреваемого.
Я повернула голову и увидела, как пара смотрящих уже двинулась в сторону моего дома. Они пытались обнаружить меня прожекторами издалека. Если я сейчас же не убегу отсюда, меня поймают. Я побежала по крышам в противоположную от света сторону. Я удивлялась тому, что в моих легких все еще оставался воздух и что я вообще могла бежать. Свет приближался, но я оказалась быстрее и продолжала бежать. Я бежала в сторону своего завода и надеялась переночевать в своем убежище. Я топала по крышам очень звонко.
Мне казалось, что сердце сейчас взорвется, но я уже почти была на месте. Вот он – дом напротив!.. Блять! Линия электропередач обрезана. Если я не смогу перебраться на ту сторону, меня поймают. Я должна действовать решительно, я прыгну туда! Прямо в окно! Во всяком случае, выбора у меня нет. Я выжала из себя последние силы для ускорения, и вот он – прыжок. Я лечу! О нет… Я недолетаю, я сейчас упаду с четвертого этажа… Я должна умереть, иначе ничего хорошо не выйдет. В последнюю секунду я достала ножичек… Сука! Блять! Громкий хруст. Он сопровождался криками от боли и матами. Мне было так больно, что сердечный приступ или пуля в голову казались гуманной смертью. Уверена, мой крик был громче выстрелов. Я поняла, что не чувствую ног и левой руки. Как-то я умудрилась перевернуться на бок. Я окинула взглядом свое тело. Два открытых перелома в районе колен. Кровь струилась фонтаном. Еще чуть-чуть и подо мной образовался бы целый океан. На руке был закрытый перелом. Наши врачи смогли бы меня спасти. Я должна была это сделать. Я сжимала в правой руке ножичек. Она тряслась. Я знала, что, если перерезать горло, можно умереть быстро. Но будет очень больно. Одно резкое движение – и кровь хлынула из шеи. Я чувствовала, как боль постепенно сходит на нет. Последним, что я увидела, было то, что на меня упал свет от прожектора смотрящего. Я закрыла глаза и вновь погрузилась во тьму.
V
…Человек может вредить другим не только своими действиями, но также и своим бездействием: в обоих случаях он ответствен в причиненном зле, но только привлечение к ответу в последнем случае требует большей осмотрительности, чем в первом…
Джон Стюарт «О свободе».
Каждый раз мне все труднее и труднее просыпаться. Мой мозг начинает проигрывать какие-то воспоминания, которые вряд ли имеют хоть какую-то ценность. Иногда я чувствую себя настолько полной, что являюсь пустой в осознании себя как оболочки в прошлом… Откуда вообще в моей голове такие отвратительные выражения и обороты? Все смешалось. Тьма настолько плотно прилипла к моей коже, словно это была нефть. Я должна достать зажигалку из кармана и поджечь себя. Я попытаюсь окунуться в эти воспоминания еще один разок. Неси меня, океан из черного золота.
Следующее воспоминание – фрагмент тренировки с мистером Вилсбергом. Я разминаюсь, отрабатываю удары и выполняю свою коронную комбинацию. Мое тело натянуто как струна, я следую определенному ритму ударов, которые записаны на подкорке.
– Молодчина! На сегодня все. – крикнул мне Уинстон.
Я пожала ему руку, а второй рукой вытерла пот со лба. Я присела и вытерлась полотенцем. После тренировки я ощущала себя так, словно меня окунули в соленую воду прямо в одежде.
– Послушай, маленькая, мне нужно с тобой поговорить.
Почему никто не называет меня по имени? Это запрещено? У каждого для меня есть маленькое прозвище, словно у меня никогда и не было имени, и 1029 – это лишь мое очередное прозвище.
– Да, конечно, Уинстон, что случилось?
Он присел рядом со мной и заговорил шепотом.
– Ты же знаешь, что задумал Август?
Август? Кто, мать вашу, такой Август?
– Да… Он хочет взять власть, чего бы ему это не стоило. В этот кровавый день погибнут тысячи людей, это точно.
Погодите… Август – это имя Часового?! У него есть имя! Твою мать…
– Дело плохо, маленькая… Я получил телеграмму от твоей мамы. Она до сих пор не нашла нужный нам артефакт, а это значит, что нам придется справляться самим.
О чем это он? Какой артефакт? Я ничего не понимаю.
– Я понимаю… Будет нелегко пойти против него, но я сделаю все, что смогу. Я должна.
– Если ты не сможешь – никто не сможет. Мы должны нанести ему неожиданный удар, поэтому сначала помоги ему, а дальше мы все организуем.
– Хорошо, Уинстон. Если ничего не получится, уйди в подполье и найди меня, когда это понадобится. Это просто так не закончится.
– Я понял… Следующая тренировка через неделю. Приходи обязательно, это будет последняя твоя тренировка.
– Спасибо, Уинстон. Что бы ни случилось, я найду способ остановить его.
Август, артефакт, остановить… Я должна остановить часового с помощью какого-то артефакта? Господи, мне сейчас станет еще хуже. Я должна вынырнуть из этого воспоминания, пока мне не стало хуже.
Я проснулась с сильной головной болью. Открыть глаза было очень тяжело – на мои веки словно прицепили по пятикилограммовой гире. Я потерла лицо рукой и попыталась встать. Я заметила, что все выглядело так, как это было еще в девятом году. Стоп, это что, какой-то скачок во времени? Это, наверное, какая-то аномалия. Я взглянула на календарь. Нет, был уже тринадцатый год со дня революции. Так. Стоп-стоп-стоп, здесь что-то неладное. Квартира чистая, а на улице светит солнце. Не может быть! Война кончилась? Я тихо прошла в ванную и взглянула в зеркало. На лбу морщины стали еще заметнее. Спустя некоторое время я обратила внимание на надпись на зеркале. Там было написано: «Не забудь принять таблетки», а рядом с надписью было нарисовано сердечко. Какие таблетки?
Я открыла шкафчик с медикаментами, и там действительно, помимо «Пентариона» и прочих привычных для меня препаратов, лежала розовая пластмассовая баночка с таблетками внутри. Я взяла баночку, чтобы посмотреть, что в ней, но тут же обнаружила на дверце шкафчика надпись: «Не пей таблетки». Я начала что-то осознавать. На таблетках ничего не было написано, но я на всякий случай взяла их с собой вместе с «Пентарионом». Я ощутила тянущую боль в районе висков, сосуды словно сжались в попытке меня остановить. Тело хотело принять таблетки, но разум говорил, что я не должна этого делать. Я должна была выбрать, на чьей я стороне. Я откажусь от этой дозы и попытаюсь понять, что происходит. Мне захотелось проверить руку. Она зажила, как и все остальные раны. Даже переломы. Обо мне заботились, или мое тело само справилось? Как бы то ни было, я почувствовала себя так, словно сейчас умру, как это бывает во время приступа. Моя рука потянулась за таблетками, но я остановила себя. Я заставила себя надеть ту одежду, которую ношу всегда. На месте, где одежда была порвана, была заплатка. Она была очень аккуратной, практически в тон ткани. Странно, я ведь не умею шить. Я надела перчатки и уже почти была готова выходить, но услышала пронзительный звон, который раздавался в голове и отскакивал от каждой стенки моей черепушки. Я наивно пыталась закрыть уши в надежде, что звон прекратится, но это не помогало – звенело внутри меня. Я заметила, что мир вокруг меня начал меняться. За окном уже не было солнечно – вновь поднялась пыль, а моя квартира наполнилась грязью и разбросанными вещами. Я чувствовала себя все хуже и хуже. От бессилия я упала на четвереньки и схватилась за голову, но не закрыла глаза. Я хотела видеть то, что творилось вокруг меня. Среди звона я начала различать гром ружей и свистки сотрудников опеки. Я почувствовала запах гари и поняла, что война не кончилась. Она видимо и правда не закончится никогда. Я начала задыхаться, артерии сжались. Рука продолжала тянуться за таблетками, но я снова остановила себя. В глазах начало темнеть. Больше ни один солнечный луч не проникал в мою квартиру, которая была наполнена моей болью мира и пуста в мире материальном. Действительно, все, что теперь меня связывает с этой квартирой, – это надписи, распечатанные на металле, которые я не в силах прочесть. Меня больше не радует мой полумягкий матрас, который за все эти годы просел настолько, что стал просто мягким. Меня не радует вид на башню часового. Меня не радует мое отражение в зеркале. Я потеряла счастье? Но мне кажется, что я никогда и не приобретала его. Я сталкивалась лишь с его иллюзией, с имитацией. За настоящие счастье мне еще придется побороться. Я упала без сил на пол и ощутила сильнейшую боль в сердце, мне казалось, что я вот-вот умру, что сейчас случится сердечный приступ. Но я не возьму в рот ни одной таблетки. Я старалась сдерживать крик, но он прорывался сквозь зубы. Я схватилась за грудь и посмотрела еще раз на то, что находится вокруг. Моя квартира словно заброшена. В некоторых местах рос мох, а обои были частично отклеены и разодраны. Пол частично выпирал, будто был живой душой и не хотел здесь оставаться. Я не хотела умирать в этом месте, но я смирилась с этим и спокойно выдохнула, ожидая, когда природа вновь возьмет свое. Но этого не произошло. Я почувствовала облегчение и легкое освобождение. Я попыталась встать. Тело все еще шатало из стороны в сторону, но я могла идти. Я собирала вещи. Мои руки принялись перекладывать все медикаменты в сумку. Я заметила, что на моей тумбочке была куча медицинских карточек. Это были отгулы, которые я должна была сжечь, но почему я не сожгла их? Я внимательно изучила их – эти листки можно было сложить в карту. Это была карта канализации нашего города! Я помню ее, ведь специально для нее мы на фабрике делали трубы. На ней что-то отмечено красным кружком. Где-то в северном районе… Мне надо туда попасть. Я знала, что в таком состоянии идти по крышам – не лучшее решение, но если я бы я пошла по улице, то, думаю, ничем хорошим это бы не закончилось.
Я еле-еле залезла на крышу и лицезрела картину, которая была мне знакома с прошлого года, но она изменилась в масштабах. Смотрящих по городу ходило только больше, а болотные оттенки все сильнее поглощали мой город. Только небо сияло от выстрелов и взрывающихся самолетов. Кстати, а почему самолеты не падают? Оставлю этот вопрос на потом. Я прошла по уже знакомому мне маршруту до своего логова и взяла с собой еще двадцать ножичков. Такими темпами мне надо будет в скором времени пополнить свой запас. Я спустилась по водосточной трубе и оказалась в одном из переулков. Тут я некогда спасла немого паренька от старика-военного. Ныне тут ничего не осталось, но зато здесь был канализационный люк, в который я спустилась, предварительно приняв немного «Пентариона». Канализация, кажется, начала пахнуть еще хуже. Смердело трупным ядом и тиной. На удивление запах сточных вод и продуктов жизнедеятельности был не так различим.
Сейчас у меня даже голова не болела после приема «Пентариона» и посещения незнакомого места. Я шла по этим сырым коридорам, но мой рост был слишком большим, и мне приходилось перемещаться на корточках. С потолка что-то капало, но я не желала знать, что это. Через десять минут ноги привели меня на место, которое было отмечено на карте. Я бы не и нашла здесь ничего, если бы внимательно не осмотрелась. Одна из стен была сделана не из камня, как все остальные, а из папье-маше, которое было раскрашено под остальные стены. Она сливалась с остальными стенами. Если бы я не знала, что в этом месте что-то должно быть, то я бы никогда и не догадалась, что здесь что-то не так.
Я аккуратно отодвинула эту стенку. За ней находился коридорчик и железная дверь. Все это будто бы было сценой из комедии, но я привыкла рисковать своей честью и здоровьем. Забавно, но практически никто уже не ценит эти два аспекта. Я тихонько постучалась в дверь. Дверь отворилась. На меня было направлено дуло винтовки. Я узнала эту винтовку – ее я отдала тому немому парню. Он был в капюшоне, но я узнала его, хотя он сильно изменился. Шрамов стало больше, он оброс щетиной и возмужал. Для меня он находился во тьме, но я начала вглядываться и разглядела помещение позади него.
– Э-это я. Ты же меня помнишь? Тогда, год назад… – я сказала это, явно не подумав и выставив себя глупой, он и так все понимал, но подчинялся рефлексам.
Я услышала знакомый стук ботинок.
– Кто у тебя там, Коуди? – это произнес голос Мартина.
Коуди, так вот как тебя зовут.
Из темноты вышел Мартин. Он почти не изменился. Теперь я увидела его и курящим. Он был удивлен. Он выкинул бычок и затушил его ногой, протер свои очки халатом и посмотрел на меня еще раз.
– 1029! Твою налево, ты и вправду решила не пить эти таблетки даже после такого состояния? Я думал, люди подсаживаются на это дерьмо навсегда, но ты, видимо, смогла справиться с этим. Пойдем, я так рад тебя видеть.
У него на лице появилась непритворная улыбка.
– И я рада видеть тебя, Мартин. Давай обсудим все, как только я пройду.
– Конечно-конечно, проходи, тебе стоит это увидеть.
Я вошла в помещение и почувствовала себя плохо. Видимо, успокоительное перестало действовать. Я рефлекторно вцепилась в Мартина руками, словно дикий зверь. Коуди явно был не рад этому, но выразить этого не мог, поэтому просто смотрел за нами с каменным лицом. Я успокоилась, почувствовала себя в безопасности рядом с Мартином. Мне полегчало, и я отпустила его. Он посмотрел на меня с пониманием и даже аккуратно похлопал по плечу.
– Не бойся, рано или поздно мы вылечим тебя. Как и весь город.
– Спасибо, Мартин.
– Мне не нужно благодарности. Ведь если ты хочешь вылечиться от этого, то ты должна в первую очередь сама пытаться это сделать.
– Я понимаю.
Я очень хотела вылечиться. После этого я обрела бы такую свободу, которую невозможно описать. Одной рукой я вцепилась в запястье Мартина, а второй – в часы на своей шее. Только после этого я начала осматриваться. Я удивилась, когда увидела полноценный барак с небольшим медицинским уголком. Здесь были кровати, импровизированная кухня, какие-то запасы и даже небольшой стенд с винтовками, правда, сейчас их было не более четырех. Справа находилась такая же железная дверь. Мне трудно было сказать, есть ли за ней что-то вообще. Помещение освещалось свечами. Их было много, хоть и было видно, что их экономили – под ними располагалась небольшая тара, в которую стекал воск. Иконы Мартина также были тут – бережно поставлены рядом с медицинским уголком. Было уютно. Мартин провел меня к кровати неподалеку от его угла и посадил на нее.
– Пока тебя не было мы с господином Отто, который узнал обо мне, когда спасался от погони, организовали здесь убежище. Мы чуть не влипли, но нас спас Коуди. Ты его, поэтому он помог нам во всех начинаниях. Также Коуди говорит, что спас еще парочку людей. Мы украли из заброшенных строений кровати и матрасы, чтобы поместить всех здесь. Господин Отто рассказал мне о вашей встрече и согласился помочь. Он был поражен твоей отвагой и самоотверженностью. Отто отправлялся ненадолго в горячие точки и смог раздобыть нам винтовки, забирая их с тел павших солдат. Правда у нас особо нет патронов, но то, что они есть, уже радует.
– Вы действительно не сидели сложа руки… В отличие, наверное, от меня? – я почувствовала себя виноватой.
– Пусть лучше тебе об этом расскажет Отто, это долгая история.
Я увидела, как щеки Мартина краснеют. Он смущен? Интересно почему.
– Ладно… Кстати, я так и не спросила твою фамилию. – мне хотелось как-то разрядить обстановку.
– Роуз. – сказал он словно автоматически.
Я кивнула. Я задаю все больше и больше тупых вопросов.
– Кстати, Мартин. А как твои родители относятся к этому? И в университете? Как все это протекает?
– Мои родители мертвы для меня. Понимаешь, мой отец некогда был врачом, и я всегда хотел быть таким, как он. Я хотел спасать жизни, и отец для меня был героем, но чем больше проходило времени после революции, тем больше он «умирал», к сожалению, не от старости. Ему промыли мозги так, что он сменил шприцы и скальпели на молотки и отвертки. Он отказался от совей жизни доктора и превратился в обычную крысу в клетке, которой иногда дают сыр, чтобы она не сдохла с голоду. А мать… а что о ней говорить? Она что до Часового была инфантильной уборщицей, что после. От отца у меня осталась только медицинская сумка, которую я у него и забрал под предлогом учебы, хотя, скорее, я просто не хочу, чтобы она находилась в его руках. На учебе никто не жалуется на мои успехи. Я лучший хирург на своем факультете, если все хорошо сложится, то через 4 года я смогу закончить университет и стать хирургом. Что скажешь, звучит неплохо? – он улыбался мне. Это было очень мило, и я не могла не улыбнуться в ответ.
– Да, это действительно классно, но мне жаль твоих родителей, – улыбка спала с моего лица. – Я сама не знаю, где мои мама с папой. Я искала, но в воспоминаниях осталась только мама. Где она сейчас, я не знаю.
– Где бы они сейчас ни были, я уверен, они бы гордились тобой.
– Нет, они бы точно не могли гордиться тем, что из меня сделали.
– Брось, 1029. Это не ты выбирала – стать такой или нет. Ты выживала, и сейчас приходит конец самой необходимости выживать, с нас всех спадают кандалы, и очень скоро каждый из нас обретет свободу.
– Очень скоро – это когда?
Он промолчал и просто приобнял меня.
– Я не знаю, 102. Я не знаю…
Он не хотел мне врать, но в его голосе все равно чувствовалась надежда. Я обняла его тоже и тяжело вздохнула. Я почувствовала, что хочу есть. Я спросила, есть ли у нас продукты. Мартин сказал, что есть то самое зерно, какие-то овощи и бакалея, которая должна как-то разбавить все это.
– Мартин, с зерном явно что-то не то. Мы не должны его есть.
– Я знаю, 1029, но у нас нету выбора.
– Нет, ты не понял. Нам надо как можно скорее отказаться от него. Я вспомнила, что от качества еды зависит то, как мы будем себя чувствовать. Если мы и дальше будем есть это, то просто останемся без сил.
Мартин подумал, почесал подбородок, встал и посмотрел на меня.
– А ведь и вправду. Как я сам до этого не додумался раньше?.. Я не биолог, но я должен заняться этим прямо сейчас. Нам нужно или модифицировать эти сорта или создать свои, иначе мы не сможем сражаться. Сраный Часовой даже это продумал, ведь достаточно всего двадцати лет подобного питания, и уже не останется здоровых людей, которые смогут противиться системе. Он не хочет замораживать мир, в котором есть хоть какой-то источник тепла, он хочет заморозить его со стальной уверенностью в том, что все верят в его идеи. – в глазах Мартина читался ужас.
– Поэтому мы и должны сражаться, чтобы не потерять наше время.
– Хорошо. Я должен немедленно приступить к попыткам. Прости, что я так ухожу, но лучше спроси обо всем у Отто, он за той железной дверью продумывает план действий.
Я хотела расспросить Мартина подробнее по поводу таблеток, но я думаю, что у него было на это время. И все же, он уходил от меня не потому, что не хотел со мной говорить, а потому, что хотел как можно скорее помочь другим. Коуди вновь ушел сторожить первую дверь, а я постучалась во вторую. Дверь открылась. Предо мною действительно стоял Юзерфаус. Он ни капли не изменился, только чуть сильнее зарос и поседел. Честно говоря, я даже думаю, что он похорошел. Его кожа не выглядела такой уж безжизненной. Мне стало легче на душе. Он был рад меня видеть, хотя не подавал виду и старался казаться серьезным.
– Рада видеть вас, господин Отто! – я говорила с какой-то детской радостью.
Странно… Надо будет потом разобраться с этим чувством.
– И я рад видеть вас, 1029. У меня к вам разговор.
Я прошла в темное для себя помещение. К счастью, благодаря Юзерфаусу я чувствовала себя в безопасности. Я сделала глубокий вдох и осмотрела помещение внимательнее. Это был импровизированный штаб с какими-то картами, знаками и рисунками, большую часть которых я не могла понять от слова совсем. Еще на стене висела какая-то ткань с часами, остановившимися на отметке 12, перечеркнутыми красным крестом. Вопросов стало только больше, и меня это сильно пугало. В середине комнаты стоял большой стол, на котором располагалась карта города. В центре была обозначена башня, а весь остальной город была усыпан какими-то муравьиными каналами, которые вели к большим муравейникам. Один из таких был моим муравейником, правда, я не знаю могу ли я вообще, его называть своим. Пожалуй, эту глупую мысль тоже стоит отбросить.
– 1029, я редко видел, чтобы люди восставали из мертвых, скажем так, я помню лишь один раз, и тот был в книге. Поэтому я не уверен, как должно относиться к этому всему.
– Все в порядке. Относитесь к этому так, словно я была жива еще вчера.
– Хорошо… – он отвел взгляд в сторону.
Он точно не сможет прислушаться к этому совету. Я его понимаю, ведь если бы я не умирала так часто, то сама бы не привыкла к этому всему. Нужно было прервать неловкую паузу.
– Господин Юзерфаус, я понимаю, что сейчас перед нами стоит серьезная задача, но я хочу покопаться в недрах своего сознания и понять себя. Можно я задам несколько личных вопросов?
– Конечно, 1029. Я обязан тебе жизнью, поэтому спрашивай что угодно. И да, нам уже пора перейти на «ты», все-таки тебе еще долго со мной общаться.
– Хорошо. В общем, Мартин сказал, что я могу расспросить вас насчет того периода, когда, я, так сказать, была не с вами.
Почему-то этот вопрос смутил его.
Он посмотрел вниз и по-доброму улыбнулся, словно вспомнил что-то, легко посмеялся и сказал.
– Мартин быстро узнал, что ты сильно искалечена, потому что тебя записали в центр здоровья, а у него началась первая врачебная практика. Он попросил записать себя на твою квартиру. После того, как ты месяц пролежала в центре здоровья, за тобой дома ежедневно ухаживал Мартин. Он говорил, что ты очень много времени находилась в бессознательном состоянии и много отдыхала, но при этом ты не вела себя, как обычные граждане – даже в таком состоянии ты не относилась к нему как к обычному врачу, ты пыталась помочь ему и не сопротивлялась осмотру и прочим медицинским приемам, но не сопротивлялась сознательно в то время, как остальные жители не сопротивлялись, потому что знали, что им прилетит от врача. Изменяясь в реальности, ты изменяешься и в несознательном состоянии. Мартин, скорее, был твоей сиделкой, нежели врачом. Он подметил у тебя аномальную регенерацию. Открытые переломы, которые у обычного человека заживали бы годами, у тебя зажили всего за девять месяцев, а курс реабилитации ты прошла за два месяца. Мартин просил не рассказывать об этом, но по секрету скажу. Он сделал больше, чем входило в его обязанности. Он зашил твой рукав, пел тебе твои любимые песни из тех, которые были разрешены, готовил для тебя и даже проводил с тобой свободное время, играя в какие-то безделушки. Тем не менее он исполнял свои обязанности врача и прописывал тебе лекарства, а на оборотной стороне карточек рисовал карту, по которой ты и нашла нас. Кстати, за проделанную работу ему поставили отличный балл и позволили не приходить на теоретические экзамены, поэтому он сейчас свободен.
Я стояла с багровым лицом. Вдруг что-то словно взорвалось в моем носу. Это была кровь. Я прикрыла нос рукой и попыталась скрыть смущение. Я улыбалась, но мне сейчас было так жарко, что казалось, что сейчас закипят все жидкости внутри моего организма. Боже! Мартин так мил со мной, значит ли это что… О боже, что это за чувство? Это чувство словно никогда не играло во мне ранее. Я не могу думать сейчас о чем-либо, кроме Мартина. Его нежные молодые скулы, опрятная прическа… Нет-нет-нет! Об этом я должна думать позже, но только не сейчас! Я должна прийти в себя. Прошу тело, еще немного.
– 1029 с тобой все в порядке?
Я должна была что-то сказать, но мой язык словно заперли в темнице. Зубы не могли разжаться, а если бы я и разжала их, то выпустила бы горячее дыхание, которое раззадорило бы мой разум.
– Да-да, я просто… – я остановилась, вдох и выдох ртом, теперь это выглядит еще страннее. – В общем, я немного не ожидала такого, но мне очень приятно, что Мартин так отнесся ко мне.
Неловкий смех сделал ситуацию еще более глупой. Господи, да Юзерфаус и так все понял, просто пытается не показывать этого. Почему я вообще пытаюсь скрывать это от него? Он легко усмехнулся.
– Да-да, можешь не рассказывать. Все в порядке, но прошу, сохрани силы и просто немного отдышись. Может, тебе дать воды? – он сказал это с заботой.
– Нет-нет, не стоит, правда. Мне нужно буквально пять минут.
– Да, конечно. Я подожду.
Я пыталась прийти в себя, но в голове все еще витал образ Мартина. Теперь он стал неотъемлемой частью меня. Я должна вытеснить его, по крайней мере сейчас. Я обязательно отвечу ему, но мне нужно сконцентрироваться на задачах. Я приходила в себя. Я должна была пройти по воображаемой дорожке от начала и до конца. Я прошла мимо Мартина, вышла на поврежденные воспоминания, которые пытались меня поглотить, свернула в сторону фантазии, которая захлестнула меня своей многогранностью, но я выплыла из нее и оказалась в реальности. Это путешествие заняло у меня около трех минут. Я пришла в себя с растрепанными волосами и с кровавой дорожкой от носа до подбородка. Веки были тяжелыми, но не от усталости, от чего-то другого. Отто протянул мне платок, которым я вытерла кровь, полушепотом поблагодарив его. Еще минуту я просто сидела.
– Я в порядке, но пока не могу перейти к работе. У меня еще есть несколько вопросов.
– Я слушаю.
– Что это за таблетки? – я протянула Отто те таблетки, которые мне нужно было выпить сегодня утром.
– Это таблетки счастья. Их так называет правительство. Согласно новому постановлению, граждане обязаны принимать эти таблетки каждое утро до работы. Все это длится уже неделю, и мы с Мартином все еще не можем понять их состав: это что-то вроде наркотика, который заставляет сознание людей искажать реальность, но подобных веществ мы не встречали нигде. Сказать что-то еще о них не могу.
– Умно-умно, подсадить всех на наркоту, чтобы те верили в светлое будущее, просто удовлетворяя свой животный инстинкт.
– Рано или поздно это должно убить его рабочую силу.
– Почему-то мне кажется, что у него есть какой-то план. Часовой просто так нихрена не оставляет.
– Как бы то ни было, нам нужно помешать планам Часового.
– Обязательно… Кстати, прежде чем мы перейдем к сути дела. Как вы с Мартином узнали имя Коуди? Он же немой и, вроде как, родился в революцию.
– Он сам дал себе такое имя. Хотя, может, оно у него когда-то и правда было, просто со временем он почти забыл.
– Поняла. Ладно, я готова к своему заданию.
– Отлично. Сразу скажу, я очень сильно постарался только для того, чтобы задание состоялось, так что я не могу гарантировать то, что ты выживешь.
– Я привыкла умирать. Да и лучше уж умру я, чем кто-то из вас.
– Я рад, что ты это понимаешь, 1029. Суть такова: нам нужно проникнуть в отдел связи и передать сообщение, что люди должны перестать принимать таблетки.
– Это уже походит на самоубийство. – подметила я.
– Я постарался все устроить так, чтобы прошло, как надо. Отдел связи находится на цокольном этаже башни, поэтому шанс туда проникнуть есть. Мне удалось раздобыть форму и поддельные документы офицера отдела связи…
Стоп! Офицер отдела связи?!
– Офицера отдела связи? Отдел связи – это военизированное подразделение?
– Теперь все персоны – это офицеры и выше по званиям.
– Это все объясняет. Прости, продолжай.
Он откашлялся и продолжил.
– По этим документам ты сможешь пройти в комнату передачи и продекламировать, что люди не должны пить таблетки. Я не знаю, как ты будешь выбираться оттуда, но, чтобы ты могла попасть туда, я раздобыл раритет.
Юзерфаус показал на велосипед в углу комнаты. Я видела такие очень давно, в детстве. Раньше они были у всех, но, видимо, из-за того, что те, кто их имел, пришли к власти, они не нашли ничего лучше, чем запретить велосипеды. Теперь в городе нет почти обладателей этого вида транспорта. Один раз я даже видела мотоцикл. Не помню, кто на нем ехал, но это точно был один из приближенных Часового.
– Если я этого не сделаю, то никто этого не сделает.
Отто коротко кивнул. Мне не хотелось снова умирать, но если я не умру сейчас, то через год не останется никого, кто вообще готов бы умереть за идею. Я согласилась на эту миссию. Юзерфаус выдал мне одежду и велосипед, который я еще сама должна была докатить. Я отдала также ему на хранение свою металлическую распечатку и другие вещи, кроме «Пентариона» и зажигалки. Я думаю, что тут им будет безопаснее. Отто попросил меня переодеться в другом месте, потому что в комнате было тесно, и я могла запросто разгромить половину комнаты. Я вышла. Коуди уже не было. Как пояснил Мартин, он ушел спасать других. Что же, я тоже с ним.
Мне пришлось переодеваться в основной комнате. Господи, на мне все то же кружевное белье! Оно или очень хорошо сохранилось или… Боже! Я не заметила, что я похудела еще сильнее. Я никогда не была упитанной, но сейчас я стала еще меньше. Я не знаю, сколько вешу или сколько весила, но меня так скоро можно будет мизинцем поднять. Я должна срочно нацепить что-то… Мартин! Стоило мне немного оголить свое тело, он уже подглядывает. И сейчас делает вид, что ничего не видел. Ох… ладно, хватит делать вид, что я против. Но все-таки сейчас я сделаю вид, будто просто не заметила. Пускай любуется, не часто такое происходит со мной, а с ним уж тем более. Я надела строгий офицерский костюм серого цвета. Часы на цепочке я тоже отдала Юзерфаусу, поэтому ничего не выбивалось из дресс-кода. Серые брюки, черный ремень с пряжкой в виде циферблата часов, рубашка, а сверху невзрачный мундир и фуражка с эмблемой часов, замерших на отметке в 12 часов. Погоны выглядели дешевыми, но я думаю, что не у меня одной. Несмотря на то, что фуражка мне была немного не по размеру, я выглядела очень серьезно. Я посмотрела на документы, которые мне выдали. Там действительно была моя фотография, правда на ней я была не в фуражке и немного замученная, но важно было другое. Теперь меня зовут 991, я из северного региона и совсем недавно прибыла на место работы, ибо штамп о моем трудоустройстве еще свежий. Дата моего рождения – 23 февраля. Ладно, я думаю, при необходимости я смогу придумать легенду. У меня возникла странная идея – я просто обязана подразнить в этом костюме Мартина. Я должна отомстить ему! Да, так и сделаю. Я подошла к нему и стала привлекать его внимание. Мои зрачки нацелились на него и начали прожигать его наигранной серьезностью.
– Мартин Роуз, я полагаю. – сказала я нетипичным для себя голосом.
– Он самый, мисс офицер. – видно, что он поймал волну.
Я приблизилась к нему, наклонившись над столом.
– Говорят, что вы виновны в антиправительственной деятельности и исповедуете религию, которая противоречит идеям нашего Великого Часового.
– О да, мисс офицер, я так виновен. Я ощущаю себя так, словно сейчас же мои мозги вырвутся наружу и все мое тело разлетится на кусочки.
– А так вскоре и будет, господин Мартин. Вы еще и носите имя вместо номера. Я вынуждена приговорить вас к смертной казни. Вы будете расстреляны.
– Я протестую!
– Против чего? Вы бесправны и не можете протестовать против смерти.
– Попрошу вас, мисс офицер, я протестую вовсе не против смерти, а против того, что меня убьете не вы, а какой-то там палач!
– Ну раз так, то я казню вас своими отменными руками. Скажу 12-му, что у него сегодня выходной.
– Спасибо вам, мисс офицер. Как же милосердно наше государство и Великий Часовой.
– В самом деле, господин Мартин. Встретимся завтра, а пока у меня срочное поручение, которое я не могу отложить. Но вы мне понравились, господин Мартин.
– И вы мне тоже, мисс офицер. Может быть, когда-нибудь я бы вас пригласил на свидание.
