Мы вернулись в квартиру. Инга щедро полила мне руку перекисью. Вся моя ладонь шипела и пенилась минут десять. Затем подруга крепко замотала рану бинтом. Порез оказался неглубоким, но крови было так много, и она никак не переставала сочиться, что меня замутило. А я ещё и в мед собиралась. Рука болела, кожу щипало, и я постоянно морщилась. Мы больше не выходили из квартиры, но смотрели в окно на джип.
– Как думаешь, они убьют Артёма? Может, всё-таки полицию вызовем? – меня не покидало беспокойство.
– Пока не будем. Сейчас уедут, сходим к нему, – хмурилась Инга и грызла ноготь.
Уехали бандиты спустя пятнадцать минут. Мы тут же сбежали на третий этаж и нервно затрезвонили в квартиру Артёма. К нашему облегчению, он быстро открыл. Артём и в обычной жизни хмурый и нелюдимый, а сейчас был мрачен, как сама смерть. Нам не бандитов нужно было бояться, а его гневного взгляда. Огляделся по сторонам и втащил нас в квартиру.
– Инга, ты больная?! Куда вы попёрлись? – отчитывал он нас.
– Я услышала случайно разговор за дверью и решила проверить. Я думала, мы успеем, – оправдывалась она. – Кто эти люди, что это за штука?
– Так, – махнул Артём рукой и ушёл в сторону кухни. – Память от мамы. Заходите!
– Расскажешь? – попросила Инга, разулась и пошла за ним. – Ты как сам? Может, тебе помощь нужна?
Я стояла в коридоре, как мебель, но вдруг нащупала в кармане небольшие шарики размером с крупную вишню. Вытащила один. Он был лиловый, гладкий, полупрозрачный, казалось, что внутри него что-то искрится. В груди словно заныло, появился лёгкий трепет.
– Ян, ну что ты стоишь?! Иди сюда, – крикнула Инга, и я поспешно спрятала шарик в карман, сняла плащ и прошла на кухню.
Инга второй раз за день заматывала руку бинтом, теперь уже Артёму. Похоже, ему тоже не повезло напороться на острый край люка. Затем она промокнула вату спиртом и приложила к разбитой скуле парня. Артём зашипел.
– Ой, ну будь уже мужиком, – усмехнулась Инга, но подула ему на рану.
Его губы чуть дрогнули в улыбке:
– А подуй ещё, – и он прикрыл глаза.
Я осторожно присела на свободный стул. У Артёма я была впервые. Кругом царил бардак. Всё было старое, покосившееся, а ещё здесь катастрофически не хватало свежего воздуха. Спёртый, затхлый, старческий запах душил меня. Дом тихо умолял его проветрить.
– Можно я окошко приоткрою? – подала я голос.
– Погоди, я сам, – встал Артём. – Они заедают, рассохлись.
На окнах были деревянные рамы с маленькими форточками, которые, видимо, никогда не открывались, потому что створка поддалась не сразу.
Артём сделал нам чай и по бутерброду с сыром, достал печенье и шоколадку. В гостеприимстве ему не откажешь, хоть он и производил впечатление затворника. А под любопытным расспросом Инги кратко поведал свою историю.
Его мама была спелеологом, часто ездила в экспедиции и всегда присылала ему оттуда письма. Писать старалась постоянно, рассказывая в подробностях, где они были, что случалось с ними. Присылала всегда карты и маршруты, иногда фотографии. Письма сыну для неё были вроде дневника. Артём приходил в восторг от её приключений. И когда ему было девять, она поехала в очередную экспедицию на Алтай. Рассказывала об удивительной находке, похоже, в недрах горы они обнаружили то ли сокровищницу, то ли храм.
Письма приходили обычно сразу пачками, и в последний раз мать прислала Артёму посылку. В ней была эта пирамидка, и мать очень просила сохранить и никому не рассказывать про эту вещь, даже бабушке. Написала, что эта штука нужна будет для исследований.
А потом при очередном спуске в пещеры их экспедицию завалило. Из восьми человек выжил лишь один. Это было аж пятнадцать лет назад. И выживший узнал про Артёма, про письма от матери. Он уже приезжал однажды давно к бабушке Артёма, но та ничего не знала. А недавно этот человек случайно прознал про посылку и заявился к Артёму, требовал отдать письма и найти пирамидку. Сейчас вернулся снова. Артём специально спрятал вещицу на крыше, надеялся, что они пороются в доме и уйдут, но они начали его бить и ломать пальцы.
– Хоть эта штука и память о маме, но жизнь дороже, – вздохнул он. Потом нахмурился и строго посмотрел на Ингу. – Этот Равиль – опасный человек. А у вас вообще мозгов нет, раз попёрлись на крышу.
А я слышала в рассказе Артёма тоску, он явно скучал по матери.
– Неужели никто не организовал спасательную операцию? – заинтересовалась я.
– Там невозможно было что-то сделать, слишком глубоко. Полгоры пришлось бы разобрать.
– Значит, никто больше не добрался до той сокровищницы?
– Получается так, – пожал плечами Артём.
– У тебя же есть карты, маршруты, ты был там? – спросила я.
– Карты есть, но я там не был.
– Но почему?
– Что мне это даст?! Маму этим не вернёшь.
Допив чай, мы с Ингой потопали в гимназию, но история Артёма не давала мне покоя. Как же так, почему он не отправился к месту гибели мамы? Возможно, нашёл бы там какое-никакое успокоение, ведь по нему видно, что он до сих пор горюет.
Я знала Артёма лишь по рассказам Инги. Они были знакомы с детства, но раньше никогда не общались, семь лет разницы – целая пропасть.
Но когда Инге было тринадцать, её мать познакомилась с мужчиной, автомехаником, и вскоре тот начал у них жить. И поначалу всё было хорошо. Отчим Ингу не обижал, пытался наладить контакт, за мамой её красиво ухаживал, да и по дому многое делал. А у Инги была задвижка в комнате, обычный шпингалет, и вот однажды она пришла из школы, а запор снят. Тогда она впервые заподозрила неладное. На вопрос, зачем снял, отчим ответил что-то невнятное, типа ему некуда было складывать запчасти, а у Инги в комнате на полу много места.
Следом отчим действительно начал складывать радиаторы, двигатели, карбюраторы там, похоже, именно тогда Инга и провоняла бензином и машинным маслом, вместе с комнатой. Подруга стала пропадать после уроков у меня – боялась встреч с отчимом.
Достучаться до матери не получалось, та просто не верила в подозрения дочери. Но Инга чувствовала неладное. Рассказывала, что отчим пялился, заходил в комнату без стука, причём будто специально караулил моменты, когда девочка переодевалась. Инга гнала его из комнаты, а тот прикидывался, что не понимает её возмущения. Отвечал одной фразой: «Чего стесняться?! Мы же родственники!»
А потом я как раз попала в больницу, и Инга была вынуждена идти домой после школы. Удивительно, но как раз в это время у них вдруг сломался шпингалет и в ванной. Отчим отпирался, сказал, что резко дёрнул дверь, и задвижка отлетела. И если раньше он всё чинил, то в этот раз как будто специально оттягивал ремонт.
Как-то вечером, когда матери ещё не было, Инга пошла помыть голову. Стояла под душем, когда к ней в ванную ввалился отчим. Она заорала, прикрывалась чем могла, а он стоял и лыбился: «Хватит тебе, мы ж почти родные!» Инга тогда схватила халат матери и выскочила за дверь. Отчим не трогал её, но то, что ввалился, когда она принимала душ, и не вышел, напугало Ингу.
Это была весна. Инге некуда было податься: я в больнице, мать на работе, а она даже обуться забыла, выбежала босиком. Села на лестнице в одном халате на голое тело, на два пролёта ниже, и зарыдала. Там её и застукал Артём, позвал к себе. И Инга выбрала из двух зол меньшее: «Лучше уж меня изнасилует молодой сосед, чем престарелый отчим».
Но у Артёма не было и мысли обижать Ингу. Тогда он ещё учился на последнем курсе универа, недавно похоронил бабушку. Писал диплом и просто приютил Ингу у себя на несколько дней. Мать сначала не верила Инге, и та стала пропадать у Артёма всё чаще. В итоге пришлось выгнать отчима, потому что Инга поставила условие: либо он живёт в квартире, либо она. С тех пор они и дружили с Артёмом. Хотя Инга всё время ныла, какой он душный моралфаг.
А в прошлом году у Артёма был выездной корпоратив. Так как, работая удалённо, он никого не видел вживую и стеснялся, попросил Ингу съездить с ним. И что-то между ними там произошло. Инга не рассказывала подробностей, отмахнулась, лишь сказала, что Артём там напился, а «пьяный он совсем дурак».
Глава 11. Каток
После занятий в кванториуме я отправилась домой. Предупредила Ингу, что не останусь у неё сегодня: они вечно задерживались на робототехнике допоздна, а мне нужно было хоть раз в неделю ночевать дома.
За ужином в кругу семьи папа сказал, что на майские праздники взял отпуск и хочет отправиться в горы. Он у меня любил походы, и я отправлялась с ним почти каждый год с десяти лет. Это не альпинизм, в основном туристические маршруты. Ночи в палаточном лагере, еда на костре, горные реки, водопады, снег на вершинах даже летом. А какие там звёзды яркие, кажется, протяни руку – и вот они рядом. С этим ничего не сравнится. Прошлым летом мы ходили на Эльбрус, даже брали с собой Ингу, и она осталась в восторге.
– Я подумал, что летом у тебя экзамены, выпускной, поступление, а в мае ты как раз отвлечёшься от всей суеты. Что думаешь?
– Когда я отказывалась от гор?! – А потом вдруг вспомнила про историю Артёма. – Пап, а может, в этот раз на Алтай?
– Почему бы и нет, я ещё не выбирал маршрут. Но, если хочешь на Алтай, пусть будет Алтай.
– Только аккуратнее там! – напутствовала мама.
Она походы не любила, да и горам предпочитала море.
– Я могу Ингу с нами позвать?
– Хоть двух! – усмехнулся папа.
***
На большой перемене Инга негодовала:
– Решила вчера вечером зайти к Артёму, проверить, как он там. Апельсин ему принесла, а то бледный, как поганка. И он опять загрузил меня своими нотациями. Он, оказывается, видел как-то, как Дождик меня провожал, и заладил, что тот мне не пара. Господи, какой же он душный12… – закатила она глаза. – Умудрённый жизнью социофоб, блин! О нём заботишься, а он мозги трахает.
– И как он?
– Вроде ничего, отошёл. Режим душнилы врубил по полной.
– Значит, идёт на поправку, – усмехнулась я и вспомнила вчерашний разговор с папой. – Кстати, Инга, папа собирается на майские праздники в горы, на Алтай. Гоу с нами?
– О, я всегда за любой движ на природе! Батя у тебя топовый, мне бы такого, – с нотой горечи проговорила она.
Инга в сотый раз открыла телефон:
– Почему мне Дождик не отвечает второй день?
Она открыла их переписку, быстро написала: «Скучаю. Почему не пишешь?» – и отложила телефон экраном вниз. Подпёрла руками подбородок. Выглядела как тоскующий пёс без хозяина.
– Может, обиделся, что в гости его не позвала в последний раз. Меня тянет к нему адски, аж до ломки! Но он здоровый, как шкаф.
Инга приблизилась и зашептала мне на ухо:
– Я как подумаю о сексе, боюсь, что он меня раздавит. И поэтому всё время сливаюсь. Он вроде не форсит, но предлагает остаться у него. К себе я его ещё не приглашала.
Я подавилась чаем, представив подобную картину. На языке вертелась пошлая шуточка, что секс с бодибилдером похож на падающий на тебя шкаф, из которого вываливается маленький ключик.
– Чего ты лыбишься? – похлопала меня по спине Инга.
– Ничего, – откашлявшись, я вновь глотнула чая, чтобы скрыть улыбку. – Я в этих вопросах тебе не советчик. Ну… может, предупреди его, чтобы не раздавил… аккуратнее там… не знаю.
– Нет, говори, что тебя так развеселило! – требовала Инга.
– Ты меня убьёшь, – если я перескажу Инге эту глупую шутку, она же в момент близости вспомнит, и всё у них сорвётся.
Но Инга наседала, и пришлось ей рассказать. Она расхохоталась, но потом уронила лицо в ладони:
– Янка, что же ты наделала?! – но потом вновь зашлась смехом.
А после занятий Тим стоял на том же месте, что и вчера. Увидев меня, заулыбался. Инга рядом вздохнула:
– Всё с вами ясно, пойду-ка я… – и резко развернулась в противоположную сторону.
А мы с Тимом двинулись в сторону моего дома. Вчера я погорячилась, надев плащ, поэтому сегодня вновь вернулась к пуховику.
– Я тут вдруг понял, что в этом году ни разу не катался на коньках. Хочешь составить компанию? – предложил он.
– А я вот тут поняла… – копировала я манеру Тима. – Что первый и последний раз каталась лет в десять. Это будет кринжово.
– Хватит тебе! Это как на велосипеде, один раз научился, почувствовал равновесие, а дальше оно само.
– Я и не говорила, что научилась тогда. Да я и на велосипеде, честно говоря, не очень, – призналась я и поморщилась. – Ты же наверняка знаешь эти мемы про меня от физрука.
Тим хмыкнул:
– Видел пару раз в общем чате. А был ли хоть какой-нибудь спорт в твоей жизни, который очень?
– О, мы с Ингой почти два года ходили на спортивные танцы, и это было круто! Трудно, но мне нравилось! Но потом студия переехала, а на их месте открылся танец живота. Мы туда припёрлись, а там взрослые тётки.
– И всё?!
– Да, с физкультурой у меня швах. Физрук меня троллит каждый урок. Говорит, что я бегаю и прыгаю хуже, чем мешок с картошкой. Называет инвалидом и ставит мне четыре только потому, что я выжила.
Тим засмеялся:
– Если хочешь, я тебе помогу. На коньках и велике уж точно могу научить. Да и прыгать, и бегать. Всё что пожелаешь! – улыбнулся он и добавил: – Если ты не против.
– Если ты готов сгореть от испанского стыда рядом со мной, то я за! – тоже улыбнулась я.
– Тогда жду тебя около «Маяка» через полчаса! Пойдём сгорать со стыда вместе.
Тим проводил меня домой и убежал переодеться.
– Ты сегодня на стиле! – оценила я чёрную водолазку Тима и голубые джинсы. – Под Джобса косишь?
Ему очень шло. Сразу стала заметна его спортивная фигура: широкие плечи, крепкие мускулистые руки.
– Я же обещал быть в чёрном, чтобы мы с тобой хорошо смотрелись, – хмыкнул он.
Но на запястьях были напульсники, теперь чёрные. Тим носил напульсники постоянно, даже в школе, белые, под рубашку.
– А их вообще не снимаешь?
– Не-а. Я без них как без рук!
– Даже спишь в них?
– Иногда да, – улыбнулся он.
В прокате Тим быстро напялил хоккейные коньки. Я же возилась со шнуровкой на фигурных, осторожно затягивая каждую петельку. Скорость не моя сильная сторона. Тим присел рядом и, пока я возилась с одним коньком, помогал мне со вторым, затянул его и спросил:
– Не слишком туго?
– Вроде нет, – поболтала я ногами.
Тим подал руку и помог подняться. Рука у него была горячая, шершавая и мозолистая, а ладонь по сравнению с моей казалась просто огромной.
– Что с рукой? – глянул он на мою забинтованную ладонь.
– Порезалась вчера.
Тим не стал расспрашивать подробности, но держал мою ладошку бережно, как бутон розы.
Стоило выйти на лёд, я поняла, что поход на каток был плохой идеей. Коровы на льду просто фигуристки по сравнению со мной. Хорошо, что людей было немного. Поймать равновесие никак не получалось. Ноги не слушались и всё норовили укатиться вперёд отдельно от моего тела. Голени сводило от напряжения. Каждый шаг давался с трудом, столько сил нужно было приложить, чтобы сдвинуться с места и не упасть. Я чувствовала себя памятником, который заставили встать и пойти. Тим держал меня за руку и, наверное, сгорал от стыда рядом со мной, как я ему и обещала. Хоть я его и предупреждала, всё равно щёки горели.
– Подсогни колени, чтобы слегка вперёд наклониться, так ты не будешь бояться упасть назад. А как поймаешь устойчивость, просто расслабься, и оно само получится, – подсказывал Тим. – Смотри только вперёд, под ноги вообще никогда не смотри. Так тебе будет проще.
Он развернулся ко мне лицом, ехал спиной и подал мне две руки. Так оказалось легче. И я, чуть наклонившись, поймала равновесие, но всё равно каталась очень осторожно. Уже через полчаса от напряжения у меня отваливались ноги, да и левую немного натёрла. Тим заботливо подставлял руки, и я ни разу не упала.
– Чувствую, тебе на сегодня хватит? – с улыбкой заглянул он в лицо.
Видимо, там отразились мои мученические страдания, но я стоически держалась и ни разу не пожаловалась.
– А сейчас будет скорость, согни колени сильнее и расслабься.
Тим объехал меня сзади, положил руки на талию и начал разгоняться, да с такой скоростью, что аж дух захватило: хотелось раскинуть руки и подставить лицо ветру. Тим подкатил меня к выходу с катка, его лоб вспотел, но он дышал ровно, будто и не запыхался. Я бы от такой скорости уже давно выплюнула лёгкие.
После того как мы сняли коньки, я шла на полусогнутых ногах. Тим усмехнулся, но ничего не сказал и до сих пор не выпускал мою руку. А мне вдруг стало стыдно за собственную слабость, что рядом с ним я катаюсь будто инвалид. Возможно, физрук был прав.
– По кофейку? – предложил Тим.
– Можно, – согласилась я, но больше всего мне хотелось провалиться сквозь землю, и я старалась не смотреть на Тима.
– Что-то не так? – он наклонился и заглянул мне в лицо. – Ноги болят?
– Коньки явно не моё.
– Под конец у тебя нормально стало получаться, ещё пару раз покатаемся, и будешь летать по катку!
Пока Тим покупал кофе, ему кто-то позвонил, он разговаривал серьёзно, но не отходил от меня:
– Сегодня не успею. Давай завтра туда съездим, – он глянул на часы. – Через час буду в зале. Да не кипишуй, всё успеем!
Закончил разговор и виновато глянул на меня:
– Мне на тренировку пора, – протянул мне кофе. – Придётся пить на ходу.
– Спасибо! Ничего. – Я обняла ладонями горячий бумажный стакан.
Тим ничего не сказал мне по поводу звонка, кто это был, на какое место они собрались завтра. Но он не отошёл во время разговора, значит, ничего от меня не скрывал.
– Я тащусь от твоего шарфа, – усмехнулся Тим на улице, глядя, как я обматываюсь.
Концы шарфа доставали мне почти до колен, если учесть, что на шее было два оборота.
– Я сама от него тащусь.
Тим придвинулся вплотную и обмотался одним из концов:
– Мне идёт? – улыбнулся он. Я вновь почувствовала его аромат: терпкий, с горькими нотами орехов, мела и кофе. Аромат кофе прочно вписывался в его образ. Даже немного закружилась голова от такой близости и его запаха.
– Идёт! – выдохнула я.
Тим так и держал меня за руку до самого дома.
– Давай послезавтра опять сходим на каток после уроков? Нужно закрепить твои успехи!
Над словом «успехи» я посмеялась, но согласилась. И до самой квартиры улыбалась отчего-то, как блаженная дурочка.
Глава 12. Мармеладный червячок
Последние дни Инга убивалась, что Джордж ей не пишет. После занятий, пока мы с Тимом были на катке, она к нему отправилась в тату-салон, и я получила от неё сообщение:
«Я вечером у Дождика».
Я ей ответила лишь: «Удачи!»
В воскресенье должна быть городская олимпиада по химии, и наша учительница, Алла Константиновна, давно прислала мне список типовых задач с прошлых олимпиад. Часть я прорешала, но сегодня решила добить их окончательно. В том году зависла над одним заданием, и мне не хватило времени, чтобы доделать последнюю задачу. В итоге лишь четвёртое место.
В этом году Алла Константиновна на меня рассчитывала, и я не хотела её подвести. Но уже через два часа мозг закипел, в животе заурчало. С кухни пахло пережаркой и варёным мясом – мама готовила суп.
– Тебе помочь? – заглянула я на кухню.
– Мне уже Соня тут вовсю помогает, так же хочешь? – улыбнулась мама и кивнула на мелкую.
Соня, вскарабкавшись на стул, таскала с разделочной доски соломку из болгарского перца и, словно шредер, стачивала её. По детскому подбородку текли красные полоски сока. И я тоже стащила пару ломтиков за компанию с сестрой.
– Хочешь, Соню выгуляю? А то она уже перец почти доела.
– Ужас, – обернулась мама и вздохнула. – Я в суп не успеваю добавлять, она уже всё слопала. И это она пообедала уже. Сходите в магазин как раз. Яйца кончились. Молока, хлеба, помидоров нужно купить. А я тесто пока поставлю.
– Сонь, пошли куплю тебе мармеладного червяка. Выберешь самого длинного!
Соня схрумкала последнюю полосочку перца, и мы пошли с ней умываться и одеваться.
Я не очень любила гулять с сестрой, потому что на улице она становилась неуправляемой. Всё время убегала, не слушалась, норовила залезть в мусорку, посчитать зубы у дворовой собаки. У ребёнка напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения. И, чтобы она не убежала, я держала её за концы шарфика, как пса на поводке.
В магазине я ходила мимо полок, сверялась со списком в телефоне и накладывала всё в корзину. Соню по-прежнему придерживала за шарф, но, когда проверяла, все ли яйца в клетке целые, мелкая куда-то запропастилась.
Нашла я её около стеллажа с шоколадными батончиками. Она в них ковырялась и, наверное, ей хотелось достать тот, что в самом низу коробки, поэтому остальные она доставала и кидала прямо на пол, приговаривая на весь магазин:
– Акаладка!
– Соня! Быстро клади их в коробку!
– Мамаша, нужно за ребёнком следить, а не в телефоне сидеть, – едко проговорила мне полная женщина лет пятидесяти. Она пошла вдоль стеллажа дальше, бурча себе под нос. – Понарожают, малолетние проститутки.
Я опешила, чуть корзину из рук не выпустила. Горечь обиды душила. Я чувствовала, что ещё чуть-чуть – и расплачусь от внутренней беспомощности. Что я ей сделала?!
Я быстро сгребла все шоколадки в коробку и, резко дёрнув Соню за рукав, потащила к кассе.
– Евяк?! – канючила она, указывая на витрину со сладостями.
– Обойдёшься без червяка! Ты очень плохо себя вела в магазине! – меня давила обида от беспомощности, и из-за этого я ругала Соню.
У неё задрожал подбородок, губы изогнулись дугой – сестра вот-вот готова была заплакать, прямо как я.
– Ладно, куплю тебе червяка, я же обещала, – выдавила я улыбку ради Сони. – Но если ещё хоть раз убежишь от меня в магазине, не то что червяка не куплю, вообще тебя с собой не возьму!
Вряд ли Соня поняла мои угрозы, но зато начала довольно подпрыгивать, когда я положила в корзину мармеладных червячков.
Грубые слова, сказанные вскользь посторонним человеком, а у меня уже душа оказалась не на месте. Я шла из магазина и глотала слёзы. Почему я такая слабачка и трусиха? Почему ничего не ответила ей? Я даже не догадалась оправдаться, что Соня — моя сестра. Инга бы на моём месте надела корзину на голову этой тётке за такие слова, или послала бы куда подальше. Почему я не могу быть такой же смелой, как Инга?
Пока Соня бегала по детской площадке, я ходила за сестрой по пятам, а горечь обиды заедала мармеладными червями. Какая-то тётка выбила меня из колеи настолько, что я окончательно пала духом. Хотелось плакать.
Хоть на следующий день настроение и вернулось в привычно размеренную колею, но осадок остался. Эта ситуация постоянно вертелась в голове. Инга на большую перемену тоже пришла мрачная. Давно я не видела её настолько расстроенной:
– Ты чего такая хмурая?
– Мать вчера приехала, а я была у Джорджа. Сначала не писала, не звонила, ждала меня. Потом позвонила. Устроила мне разнос. – Инга говорила отрывисто, и по ней было непонятно, сердится она или грустит. – Мы поругались сильно.
– Из-за Джорджа?
– Нет, из-за всего, сначала по мелочам придиралась, какая я криворукая и нехозяйственная, а потом уже, как всегда, завела шарманку, что всю жизнь ей испортила, – нахмурилась Инга и вздохнула. – Ладно, давай не будем об этом. Она завтра уедет.
Я не находила слов, чтобы поддержать подругу. Её мать часто винила дочь во всех своих неудачах. Даже в том, что Инга родилась, ведь после этого отец и бросил их. Винила и в том, что отчим, с которым несколько лет жила Ингина мать, начал домогаться Ингу. В этом тоже, по словам матери, была виновата она, потому что мужчину пришлось выгнать ради спокойствия дочери, которая сбежала из дома из-за такого «родственничка». А с нынешним бойфрендом мать Ингу даже не познакомила.
– Уедет, остынет, соскучится, – тоже вздохнула я.
– Последнее вряд ли, – Инга совсем скисла. – Ещё, блин, Алка твоя тройбан мне сейчас влепила. Теперь по химии, скорее всего, четыре в четверти будет.
– Она не моя, – открестилась я от родства с химичкой.
– Зато она на тебя молится, – фыркнула Инга, но потом снова тяжело вздохнула.
Ингу нужно было вытаскивать из этого состояния.
– Пошли ко мне сегодня, – предложила я.
– В ваш детский сад? – усмехнулась она.
Да, Соня умела занимать собой всё пространство нашей квартиры и бывала очень приставучей.
– Лучше детский сад у нас, чем претензии дома.
– Пошли, – вздохнула Инга.
Но после занятий Тим увязался с нами. Инга ничего не говорила, шла задумчивая и поникшая.
Тим впервые взял меня за руку после школы. Потом вопросительно глянул, косясь на Ингу, как бы спрашивая, что случилось. Я просто поморщилась и дёрнула плечом. И мы заговорили на отвлечённые темы об учёбе, кто как написал ВПР по истории. Даже Инга включилась в разговор, похвалилась, что физики написали лучше, чем экономисты, у которых история входила в профильные предметы.
Глава 13. Слабая
Дома Инга повеселела. Моя мама встретила её гостеприимно, кормила от души. Вообще, она очень вкусно готовит и любит это делать. А Инга обожает стряпню моей мамы, и наконец-то они нашли друг друга.
– Вы вообще родственники?! – посмеялась Инга, уминая уже третий беляш. – Янка, у тебя же в крови должна быть любовь к готовке! С такой-то мамой! Мне кажется, Соня уже лучше тебя готовит.
– Тебя не устраивает, как я варю пельмени?
У Инги мы в основном питались пельменями, макаронами с сосисками, кашей быстрого приготовления и бутербродами. Частенько я захватывала из дома выпечку от мамы. Мне этого хватало.
– Кушайте, девочки, – радовалась мама нашему аппетиту.
– Кушайте, кушайте… – хихикала я над Ингой, – …и превратитесь в беляш.
Подруга очень беспокоилась о лишнем весе. Каждое утро взвешивалась и критически осматривала свою фигуру. Ей казалось, что её пятая точка постоянно растёт, при этом маленькая грудь, наоборот, угнетала Ингу. Хоть я и сама старалась не налегать на мучное, но с моей мамой это было сложно осуществимо.
– Яна! – мама нахмурилась. – Дай Инге поесть спокойно!
– Молчу, молчу, – сжала губы я.
После обеда мы уселись за уроки, но Инга то и дело что-то писала в телефоне.
– С кем ты там? – в конце концов, и мне стало любопытно.
– Борюсик с Алёной снова сошлись, вот он и радуется, как дитя, – хмыкнула она. – Дождик ещё к себе зовёт. Я вечером к нему. Кстати, как у вас дела с Клячиком? Как сходили на каток?
– Хорошо. Мне нравится, что он такой… бережный. И не наглеет. А ещё он очень заботливый, – я улыбнулась.
– Я, конечно, обещала ничего плохого не говорить, но думаю, что Клячик просто трус, и это не бережность.
– С чего ты взяла? – нахмурилась я.
– Хотя бы тот факт, что его все дразнят, а он никому не даёт сдачи. Ян, как ты собралась с ним мутить, если он даже за себя-то постоять не может, не то что за тебя?! Да и выглядит он не как мужчина, а как мальчик. Решать тебе, конечно. Но то, что между вами, никак не похоже на любовь.
Я пожала плечами, мне нечего было на это сказать. Зато я видела, как Тим проявлял знаки внимания, делал это бережно, и такое отношение меня подкупало. Я сама тянулась к нему так же медленно. И если бы он сделал что-то резкое, я бы, наверное, отступила и испугалась.
– А что, по-твоему, похоже на любовь? – я вдруг зацепилась за фразу Инги.
– Когда парень ради тебя готов горы свернуть. А у тебя при виде него сердце готово выпрыгнуть. Тебя в жар бросает, если он рядом. Или когда ты спать не можешь, дышать не можешь без него. Хочешь быть рядом до ломки. А если он не отвечает – это то ещё мучение.
– Ты прям будто мои панические атаки описала, – усмехнулась я.
Инга говорила с таким запалом, что спорить не хотелось, хоть я и не могла согласиться с ней. Я всегда думала, что любовь – это что-то светлое, окрыляющее. Но на внутренний вопрос «Люблю ли я Тима?» почему-то ответила «Нет». Это явно не та крышесносная любовь, о которой говорила Инга, но к Тиму тянуло. Мне нравилось с ним переписываться, разглядывать лицо, слушать голос, а его запах и улыбка зарождали в теле лёгкий трепет, но я не сказала бы, что теряла голову рядом с ним.
