Я желал, чтобы мой рабочий день поскорее закончился, когда я заходил в эти большие двери, я уже думал о том, как скоротать время. Но когда работа завершилась, я не знал, что делать дальше. Даже хотелось еще поработать, сделать хоть что-нибудь. Вчера я нашел отличное место, место, где я смог бы продержаться несколько ночей. Старый склад, куда выбрасывали сломанные шкафы и кровати. Они не закрыли его на ключ, может подумали, что там нечего было воровать. Я расположился на кровати у левой стены, другие были либо совсем в плачевном состоянии, либо дорогу к ним перекрывали громоздкие шкафы. Правда на той кровати были сломаны две задние ножки, но это лучше, чем скамья в парке. Где-то в куче рухляди я выискал старое, порванное одеяло и матрац с множеством дыр. Этого оказалось более чем достаточно. Я унес с подоконника чей-то недоеденный обед в пластиковой тарелке, мне повезло, что уборщица не успела его выкинуть. Теперь у меня было и пропитание и кров.
Рано утром, разбуженный шумом больницы, я поспешил покинуть свое временное жилище. Сначала я боялся, что кто-то заметит меня, но потом понял, что никому нет дела до этого места. Уже неделю с потолка капала вода и никто не шел починить протечку. Я делал вид, что спешу сделать очередное задание, здоровался в коридоре со Стасом и Славой, теперь уже знакомыми санитарами, спешил в уборную. Хоть я бродяга без определенного места жительства, но всегда старался следить за своим внешним видом. Мне даже было не чуждо чувство стиля, просто не было денег, чтобы выразить его. Я почистил зубы своей пастой, которая кстати была самой дешевой, и как назло заканчивалась, умылся и был готов выполнять их сегодняшние поручения.
Мысли будто бы сами лезли в голову, словно напоминая мне, что я все еще человек, я не должен был прекращать мыслить. Я шел к лифтам, чтобы подняться на пятый этаж, но там стояла слишком большая очередь. Пришлось поторопиться и подниматься по лестнице. И опять эти мысли… Он был единственной светлой частичкой, единственным стимулом, разрешением. Мой отец, мой родитель, мой ангел. Я так жалел, что у меня не осталось его фотографии, ни единой, я не мог сравнить его с собой, найти общие черты, вспомнить его. Я помнил только его усы, его вьющиеся волосы, его улыбку. Я не знал почему, да и боюсь никто не знает, почему Бог одаривает одних людей многими талантами, а других обделяет вовсе. Я бездарь, а мой отец был творцом, мастером, все, чего он касался, преображалось. Взять хотя бы наш дом с резными ставнями или тот кассетный магнитофон, который он собрал из выброшенных деталей. Я поражался его силе воли. Он все время что-то творил, чинил чьи-то телевизоры и радио у нас в кладовой, не беря за это деньги, вырезал из дерева дощечки для резки, ровно и аккуратно делал из кирпичей печи, и все это безвозмездно. Еще он писал стихи. Я до сих пор помню маленькую, коричневую тетрадку, которую он всегда носил с собой, чтобы не пропустить моменты вдохновения. Я уверен, что они были о любви, женщинах, о детях, о счастье в общем. Перед сном я просил папу прочесть мне парочку. Мое любимое – стихотворение о сыне, отец никогда не признавался, но я знал, что он посвятил его мне. Тогда я помнил первое четверостишье наизусть. Сейчас уже нет. Только это: “И был у него единственный сын…”
Я, наконец, дождался, когда очередь к лифтам уменьшится. Хотя не очень-то и хотел, чтобы лифт приехал. Я так погрузился в мысли об отце, что мне не хотелось всплывать на поверхность.
Он умер, когда мне исполнилось, семь от цирроза печени и от беспринципности матери. Я никогда в жизни не винил его за его пристрастие к алкоголю, напротив, даже пытался оправдать. Он просто топил в стакане всю ту мерзость, что ему приходилось слышать. Для мамы все, что он делал, являлось поводом для истерики: его работа на лесопилке, его стихи, как трата времени, его добрые дела, что оставались без оплаты, ее загубленная жизнь. Она не устроила похороны, это сделала семья отца, она даже не удосужилась на них прийти, хотя и собиралась. Помню, мы вышли в коридор, и я наклонился, чтобы надеть сандалии. Они были старыми и маленькими. Я сказал ей, что мне в них больно, и я хочу надеть другие. Мать начала размахивать руками, кричала, что я ничтожество. Она сняла пояс с платья и закинула его на балку у потолка. Она кричала, что ее окружают одни слабаки, и мой отец такой и я тоже. Она обвязывала пояс вокруг шеи. Это был первый раз. С тех пор я много раз снимал ее с петли.
Двери лифта, наконец, распахнулись. Люди начали выходит из лифта и кто-то из них толкнул меня и побежал вперед. Я даже не обернулся. Моя голова была занята совсем другим. Через пару дней после похорон к нам приехал брат отца. Я не видел его раньше. Он выражал соболезнования за столом на кухне, а потом на полу с матерью, когда я случайно застал их. Он словно бы стукал ее. Я не знал, что они делали, но понял, что это что-то гнилое. Все, что касалось моей матери, было таким. После его отъезда она ничего не делала, только смотрела на стену, не отзывалась, когда я звал ее. Потом она нашла в кухонном шкафу запасы отца и сама пристрастилась к его пагубной привычке. Наступил конец осени, наша печь уже давно нуждалась в дровах. Те, что наколол отец, ушли очень быстро. Когда я приходил из школы, то чувствовал тепло, мать топила печь книгами отца.
Я уже нажимал кнопку с цифрой семь. Далеко же мне сегодня придется забраться. Я надеялся, что им не пришло в голову попросить меня принести оттуда шкаф на первый этаж.
Маленькая коричневая тетрадка стала моей единственной отрадой. Я перечитывал ее перед сном и мне становилось легче, я каждый день перелистывал ее, пока в один день не увидел, как она догорает в печке. Для этой женщины не существовало ничего святого, слово ответственность было для нее лишь пустым звуком, ее не волновало, что ест семилетний ребенок, пусть хоть вообще ходит голодный. Я пытался топить печь, и много раз обжигался, я ловил кур и отрезал им головы, я дружил с соседской девчонкой, но ее родители не разрешали ей дружить с сыном пьяницы. Мать могла уйти из дома на три или четыре дня, могла возвратиться с каким-нибудь мужчиной. Она повторяла, что я ничтожество, копия отца. Она натянула на дверной косяк толстое покрывало, и таким образом определила где чье владение.
В лифт втиснулась очередная партия людей. Медсестра с какими-то склянками прижалась к стенке, отец с двумя близнецами устроился посредине, последним вошел плотник, с трудом затащивший в лифт две большие белые балки. Какой-то мужчина попросил меня нажать на кнопку третьего этажа. “Как же долго все это!” – подумал я про себя.
Так и текла моя жизнь, я ловил соседских кур и воровал из чужих огородов овощи, собирал в лесу ветки для того, чтобы топить печь. Мать редко выходила из комнаты, только если к ней приходили мужчины, они всегда приносили еду и алкоголь. Она говорила, что я уже взрослый и сам должен уметь прокормиться. Мне было всего девять…
Лифт остановился на третьем. Плотник с большим трудом выпихнул из лифта злосчастные балки и пошел восвояси. Горели кнопки четыре и пять. Путешествие затягивалось…
Когда мне исполнилось десять, я приобщился к сбору ягод и грибов. Рядом с деревней проходила трасса, и то, что я собирал, хорошо раскупалось. В двенадцать я начал следить за огородом, получалось посадить совсем немного, но мне одному вполне хватало. Я пытался готовить, сначала выходило что-то горелое, но потом стало получаться вполне съедобно, да и выбора не было. Мать все так же пряталась под покрывалом. Она говорила, что ей от меня ничего не нужно, даже тепла в доме, ведь дрова приносил я. Мне редко удавалось увидеть ее. Она куталась в фуфайки и шали, была похожа на старуху, с опущенными веками и вечно перепутанными волосами.
Вот и загорелась кнопка семь. Я любил вспоминать отца, но только не мать. Для меня она – не более, чем женщина, что дала мне жизнь, и жизнь, надо сказать, невеселую. Она просто женщина в шали, старая, сгорбленная женщина.
Как же хорошо, что мои предположения разнились с действительностью. Мне не пришлось перетаскивать шкаф с седьмого этажа, однако то, о чем меня попросили, мало чем отличалось от погрузкуи пресловутого шкафа. "Эй, парень, отвези-ка этих покойничков в морг!", – попросили они. Ничего себе просьбочка! Я проглотил комок в горле и положил руки на каталку. Я никогда не чувствовал ничего похожего. Я словно могильщик, делаю темное дело. Я шел по коридору, пару раз пришлось спрашивать дорогу, потому как я никогда не бывал в этой комнате с коротким названием. Почему-то никто не горел желанием мне ответить или показать дорогу, все шарахались, словно от прокаженного. Я старался не смотреть на то, что скрывала белая, больничная простынь. Какая мне разница, что за несчастный там, на каталке? Я уже ничем не смогу ему помочь. Только я ошибся. Не несчастный. Два небольших бугорка и красивый маникюр на пальцах маленьких ног… несчастная.
По коже пробежал мороз. Кругом одни ящики, железные ящики, сколько же тут мертвых? Я словно попал в ад, хотя нет, в аду должно быть жарко. Может это чистилище? Вдруг как раз сейчас чья-то неупокоенная душа покидает бренное тело? Мне не сказали, куда поставить каталку, поэтому я просто оставил ее у стены. Она проехала вперед и ударилась об стол, простынь слегка сползла и показались белокурые локоны. Бедняжка, она совсем юная. Отчего-то мне жутко захотелось поднять ту простынь и посмотреть на нее. С чего бы? Я сам не знал. Будто мне это было нужно. Один шаг, два шага, я протянул руку… Нет, я просто трус.
Мне пришлось повторить это действие, отвезти и второй труп в морг. Теперь я знал дорогу. Сердце бешено колотилось в груди, а желудок стянуло жгутом. Лучше бы я и вправду перенес шкаф с седьмого этажа, чем это. Я стал возить трупы все чще, только вот никак не мог привыкнуть. Я в сотый раз проходил по до боли знакомому коридору: терапевт, педиатр, окулист… Дверь одного кабинета была открыта, и я почувствовал, как за мной потянулась волна из неприятного запаха каких-то медикаментов. К ним я также не мог привыкнуть. Я чувствовал, что меня вот-вот стошнит, но в желудке не было никакой пищи. От этого едкого запаха на пару секунд темнело в глазах, потом я снова приходил в себя и продолжал работать.
На следующий день опять путешествие в морг, меня будто притягивало это место. Постепенно я начал понимать, что не ценил того малого, что у меня было. Ведь тогда и этого малого я был лишен. Добывать еду становилось все сложнее. Уже три дня в моем желудке плескалась только вода из кулера. В одно утро мое тайное прибежище обнаружили. Уборщица зашла туда рано утром и застала меня врасплох. Она кричала, что, если начальство узнает – меня уволят (я несколько перефразировал ее слова). У меня внутри все переворачивалось, когда я слышал, как женщина сквернословит. Она пообещала заглядывать очень часто, и, если еще раз увидит меня, непременно доложит начальству. Выбора не было. Я отступил.
Я удивлялся: – "Почему все не такие как я?". Почему люди, слыша, что в соседней комнате кого-то истязают, не позвонят в полицию? Почему видя, как мужчина избивает девушку прямо на улице, прохожие снимают происходящее на телефон, чтобы потом выложить в интернет? Почему все так бояться за собственную шкуру? Неужели я бы не помог? Неужели я бы прошел мимо?
6
В тот день я отдыхал на стуле в полупустом коридоре. Наступил обеденный перерыв, если можно его так назвать. Мои друзья – санитары отправились в столовую, а я вежливо отказался. Не хватало еще занимать деньги. Я хотел вспомнить что-нибудь из прошлого, но в голову ничего не шло. Слишком шумно было вокруг. Я услышал, как кто-то стонет. Я выглянул из-за стены и увидел среди нескольких человек, сидящих на стульях, бабушку, у которой из ноги текла кровь. Бедняжка пыталась остановить ее руками. Она стонала и причитала, что ей больно. Из двери вышла врач и позвал следующего пациента. Мужчина в черном пиджаке отложил газету и встал со стула. Всем вокруг не было дела до несчастной, старой женщины, которая не могла больше терпеть и заплакала. Я не мог спокойно на это смотреть.
– Может, пропустите бабушку вперед? – спросил я, встав перед этими людьми.
Некоторые посмотрели на меня и отвели взгляд в сторону, как будто ничего не слышали. Другие покашляли и ничего не ответили.
– Меня что, плохо слышно? – продолжал я. – Уступите очередь бабушке. Ей срочно нужна помощь.
– Нам всем срочно нужно, – послышался тихий голос.
– Тебе срочно надо? Что, тоже кровь течет? Что-то не вижу! Куда торопишься, а?
– Вы здесь санитар, так что не лезьте не в свое дело! – сказала женщина с очками на большом носу.
– Вы тоже торопитесь, да? Магазины работают до вечера! Успеете! – выкрикнул я.
Из кабинета вышла врач и позвала следующего. Возмущенная толпа переглянулась. С крайнего стула встал мужчина и направился к двери. Я встал у него на дороге и настойчиво попросил пропустить бабушку вперед. На что тот ответил: "Вот еще!" Я решил, что не отступлю. Я прошел впереди него и встал в дверном проеме.
– Пока не пропустите бабушку, никто не войдет! – крикнул я.
– У нас все в порядке очереди! – озлобленно сказала молодая врачиха.
– А что, экстренных случаев у вас не бывает? – Вот это – и есть экстренный случай! – сказал я.
Толпа больных свирепствовала. Несчастная бабушка прижалась к стене и испуганно наблюдала за происходящим. Маленький, толстый подросток, что сидел рядом с дверью вытащил телефон и начал снимать меня на камеру.
– Что, что-то интересное нашел? Как же вы мне надоели! Лучше бы поднял свою тушу и помог старой женщине! – выпалил я и выхватил у него телефон.
Глаза толстого мальчика сразу округлели. Видимо аппарат стоил немалых денег, не то что мой.
– Что мама заругает? – спросил я.
– А ну, отдай! – кричал маленький толстяк.
– Лови, – сказал я и кинул ему телефон. Тот не смог поймать, хотя я целился ему прямо в руки.
Телефон упал на пол. Толстый мальчик поднял его и стал кричать, что там царапина.
– Ты сломал его! Я подам в суд, и ты заплатишь! – кричал пузан.
– Вот интересно, как может заплатить тот, у кого совсем нет денег!? – злобно сказал я.
– Уйдите с прохода и дайте следующему зайти! – сказала врачиха более спокойным тоном.
– Я никого не пропущу, пока вы не осмотрите бабушку! – повторил я.
Врач вздохнула. – Карта есть? – спросила она. Я посмотрел на бабушку.
– А где ее брать? – спросила бабушка.
– Возвращайтесь с картой, – сказала врачиха.
– Да вы что, издеваетесь?
– Таковы порядки!
– Да к черту ваши порядки! Ей ведь просто нужно перебинтовать рану. Если к вам умирающего привезут, вы тоже откажете ему в помощи, если он без карты!?
– Если ей просто перебинтовать, то идите в перевязочную.
Я знал, где находилась перевязочная, но нужно было подняться на лифте, а до него путь весьма долог. "Плевать на них всех! Я сам помогу ей!" – подумал я. Радовало только одно – если люди настолько безразличны к чужому горю, то когда они сами будут истекать кровью, им тоже никто не поможет. Я поднялся в перевязочную. Медсестра там оказалась вполне дружелюбной. Она поняла ситуацию, и дала мне бинт, объяснила, что делать.
Бабушка все еще ждала своей очереди. Рана на ноге не прекращала кровоточить. Я перебинтовал ее, и немного отдохнув, мы отправились в регистратуру, где я помог ей заполнить карту, потом к терапевту, и в заключении, в перевязочную, где хоть один человек отнесся к нам с уважением. Я недоумевал: "Неужели мне придется видеть такое каждый день, каждый день отвозить мертвых в морг?" Нет, я совсем не готов к такому. Навряд ли я смог бы все это выдержать. Я пошел к единственному человеку, который мог помочь мне, к Димке.
Я встретил его, когда он закрывал на ключ дверь кабинета.
– О, ты как раз вовремя! – сказал мой друг.
– Вовремя для чего? – спросил я.
– К обеденному перерыву! И отказы не принимаются!
– Ладно, я посижу с тобой. Поговорить нужно.
– Мне поговорить с тобой или с твоим желудком? – спросил Димка с издевкой.
– Что?
– Ты ведь знаешь, о чем я. Не отказывайся.
Да и как я мог отказаться? Едва почувствовав запах еды, мой живот забил тревогу. Димка этого не выносил. Мне так хотелось сделать и ему хоть что-то приятное взамен, только вот что я мог?
– Садись у окна, я принесу… что-нибудь, – сказал мой друг.
– Я отдам тебе… Я… Как только получу зарплату…
– Угу.
– Нет, правда.
– Слушай, давай так, как только ты разбогатеешь, ты ведешь меня в кафе, и мы гуляем за твой счет! А, как идея?
– Хорошо, как только у меня появяться деньги.
Димка удалился. Я оглядел присутствующих. Мужчины, женщины… все какие-то недовольные, измотанные. Спасают жизни, губя собственные. Есть ли смысл? А может, и не нужно во всем искать смысл? Может быть, нужно делать то, что говорило сердце? А что говорило мое?
– Ну вот, работничек, ваш обед. Двойная картошка с котлетой, салат овощной и компот. Прошу вас, сэр, – сказал Димка и поставил на стол поднос. От запаха еды мой мозг мгновенно затуманило, как будто не осталось больше проблем и потребностей, только зов моего голодного чрева. Хоть я и привык к постоянному чувству голода, и оно почти не донимало меня, но если передо мной стояла еда, я не в силах был отказаться.
– Приятного аппетита, – проговорил Димка.
Я не смог ответить, только промычал что – то. Еда казалась такой вкусной, словно я ничего вкуснее в жизни не пробовал. Я съел эту порцию за несколько минут, и когда пил компот, ко мне снова вернулось сознание.
– Вот это аппетит! А я только к салату притронулся. Сколько дней ты не ел? – поинтересовался мой единственный друг.
– Немного, – слукавил я.
– Ответь честно.
– Три, – сказал я, глубоко вздохнув.
– Черт тебя!.. Ты же так язву заработаешь! Ну почему не пришел ко мне? Разве я бы не дал тебе денег на еду? – разгорячился Димка.
– Ты же знаешь, я…
– Да, знаю, черт тебя… Эта твоя идиотская гордость!
– Гордость не может быть идиотской.
– Она может быть неуместной.
Димка опустил глаза и принялся за картофельное пюре. Я знал, что мог попросить у него, знал, что он мне всегда поможет, и это не ударит по его кошельку. Не знаю, может я старался со всем справиться в одиночку? У меня никогда никого не было кроме себя самого.
– Ну так, как работа? Нравится? – спросил Димка, пережевывая кусок котлеты.
– Об этом я и хотел поговорить, – начал я.
– Что опять? Снова что-то не так? – спросил мой друг и отложил вилку в сторону.
– Я не могу здесь работать, – признался я. – Не для меня это.
– Твою ж…
– Я правда не могу.
– Ты ведь и месяца здесь не отработал, опять бежишь. Да, люди выполняют работу куда похуже и за меньшие деньги. Почему так, а? Ты же не на одной работе не задерживаешься, придумываешь отговорки.
– Мне просто нужно найти что-то свое.
– Черт тебя… Да о чем ты? Сейчас работа – не хобби, редко, когда она приносит кому-то удовольствие. Это обязанность, это всего лишь способ раздобыть деньги, способ прожить дальше.
– Не кипятись так. Я же не сказал, что увольняюсь. Я хотел спросить, может у тебя есть друзья или знакомые, кому нужны работники куда-нибудь, только не в больницу.
Я с надеждой посмотрел на Димку.
– Нет, Жень, у меня мало друзей, но все они врачи.
Должно быть, он заметил перемену во мне, прочитал в глазах отчаяние. На несколько минут мы оба притихли.
– Слушай, а почему бы тебе не пойти в те места, где берут всех желающих? – вдруг спросил Димка, нарушив молчание.
– Это куда?
– В ресторан какой-нибудь, официантом.
– Официантом? Ты забыл ту историю? Я ведь уже работал официантом.
– Не припомню, чтобы ты мне рассказывал.
– Я рассказывал. Навряд ли после этого мне открыта дорога в общепит.
– Ах, ты про того политика?
– Его избрали. Его возможности теперь куда больше, чем ты думаешь.
Мне тогда было то ли двадцать два, то ли двадцать три. Я думал так же, как Димка, что пойду работать туда, куда берут любого, в официанты. Я нашел приличный ресторан, где прилично платили. Я думал, что подавать еду не так уж сложно, но и там нарвался на неприятности. Время на работе текло мучительно долго, в перерывах между тем, как я разносил еду и приносил счет, я таращился на стенку и старался найти тот участок, куда я еще не смотрел. У нас была глупая форма: черные брюки, белая рубашка и бабочка. Я походил на лакея или дворецкого. Волосы заставляли укладывать гелем и делать пробор посредине, а еще улыбаться, всегда улыбаться, как идиоты. Я был просто обслугой, ничем не отличался от уборщицы или горничной. Мне швыряли меню и оставляли на чай то шесть, то десять рублей. В один вечер мне доверили обслужить столик очень важного человека, политика, что баллотировался в Государственную думу. Наш управляющий говорил, что налажать нельзя, иначе меня уволят.
Я подошел к столику и протянул гостям меню. Политик ужинал в компании юной девушки, годящейся ему в дочери. Сам он выглядел весьма мерзко – с большим животом и лысиной, толстыми пальцами, на которых поблескивало несколько колец с бриллиантами. А его спутница была слишком уж ненастоящей, раскрашенной, как трансвестит, и показывающей всем своим видом, что этот ресторан для нее не годится. Она поставила на стол черную, лакированную сумку и все время доставала оттуда телефон с блестками, чтобы посмотреть, сколько прошло времени. Когда я принес меню, политик сказал, что персонал совсем обнаглел, мол, зря я подал меню закрытым. Потом он и его малолетняя подружка стали смеяться над тем, что им подослали самого тупого и несмышлёного официанта. Девушка спрашивала, сколько ее любовник оставит мне на чай. Мужчина говорил, что я не достоин чаевых и буду рад сожрать их объедки. Пусть я в первый раз в жизни попробую фуагра. Это ведь честь для меня. Весь вечер эта парочка насмехалась надо мной, когда я проходил мимо. Они раз пять подзывали меня, чтобы я еще раз подогрел мясо или, чтобы я еще раз помыл бокалы, они нарочно пачкали скатерть и смотрели, как я вытирал ее, говорили подотри здесь и подотри там. Я все смотрел на стену с часами, ждал, чтобы эти двое поскорее ушли. Наконец, они попросили счет. Когда я принес им квитанцию, политик сказал, что сумма слишком большая, мол, качество обслуживания на низком уровне, и вообще, следует вычесть эту сумму из моего жалования. Его молодая спутница покачала головой и сказала, что это вполне справедливо. Подбежавший по первому зову управляющий, боясь потерять теплое место, и в правду, решил взять с меня эту суму. Наверное, в тот момент что – то внутри меня сломалось.
– Значит, качество обслуживания низкое? А что именно вам не понравилось? – спросил я.
– Чего это вы со мной разговариваете в таком тоне? – возмутился политик.
– Да! – подскочив крикнула его юная спутница.
– Мне вот всегда было интересно – такие, как ты, осознают, что с ними общаются только из-за денег, осознают, что не будь их, они были бы просто некрасивыми толстяками, на которых не обратила бы внимания ни одна приличная девушка? Они осознают? – Я прервался и взял в руки недопитую бутылку красного вина. – Они осознают, что их спутницы смотрят на часы каждые пять минут, потому что не могут дождаться, когда закончится этот кошмар? – Я вылил содержимое бутылки прямо в сумку девушки. – Так скажи, они осознают? Осознают, что их любовницы блюют после того, как на них побывало такое мерзкое тело?
Его молодая спутница начала кричать как свинья, которую режут.
– И ты считаешь, что третировать тех, кто ниже, отбирать у них их грошовую зарплату, тогда как эта сумма для тебя ничто, это возвышает тебя? Только вот ты не учел одного – те кто ниже тебя, не слабее тебя.
Помню, как болел мой кулак. Я ударил с такой силой, с какой только мог, послышался хруст, я увидел его лицо, лицо управляющего, крики девушки. В тот момент я со всем смирился и готовился услышать вердикт “виновен.” Это лучше, чем унижение. Мне было плевать на последствия.
– Ну ты дал! Ничего не боишься! – восхитился Димка.
– Просто мне нечего терять.
– Разве что свободу.
Я хорошо помнил те чувства. Я иду из ресторана в съёмную квартиру, правая рука изнемогает от боли. Странно, но я не жалею о том ударе, даже наоборот, горжусь этим. Мысленно я сел на скамью подсудимых и посмотрел в сторону истца, я смотрю свысока, мне плевать, что со мной сделают, пусть даже посадят на электрический стул, я все ровно буду выше него, буду выше таких, как он.
– И так странно, что тебе за это ничего не было, – удивился мой друг.
– Шли выборы. Я думаю, история о том, что его побил официант, была не в его пользу.
– И все равно, ты не прав! Нужно вести себя более… смиренно что ли.
Димка не смог подобрать слова, ему хотелось тонко намекнуть мне, что мне пора изменить свою жизнь. Будто я не знал этого, будто сам я этого не хотел.
– Ладно, я пойду. Мне нужно проверить, как там бабушка, которую я спас, – сказал я и резко встал из-за стола.
– Какая еще бабушка? – недоумевал Димка.
– Долгая история. Я потом расскажу.
Я поднялся в перевязочную. Может бабушке нужна была еще какая-то помощь, или ее нужно провезти по коридору, или помочь купить лекарства в аптеке. Когда поднялся, я увидел ее, сидящую на стуле возле кабинета.
– А, вот и вы! А я уж думала пропали, – тихо сказала старая женщина.
– Я бы вас не бросил.
– Господи боже, какой же вы добрый человек! Такого редко встретишь! Еще и молодой!
В ее глазах было столько добра и радости, что я невольно улыбнулся.
– Я подумала, что обязательно должна вам чем-то отплатить.
– Что вы, ничего не нужно.
– Сейчас-сейчас!
Она начала искать в сумке кошелек.
– Я не буду брать у вас деньги!
– Ну, что ты! Не думай, у меня большая пенсия!
– Я не возьму. Я просто помог вам, потому что посчитал это нужным.
– Любой труд нужно вознаграждать!
– Я… У меня очень большая зарплата так что…
– Что, правда большая? Ну надо же.
– Давайте лучше я доведу вас до аптеки, и мы на эти деньги купим вам лекарств.
Бабушка одобрительно кивнула.
– Что за дивный молодой человек! – повторяла она.
Она взахлеб рассказывала о своей жизни. Наверное, я был единственным слушателем за многие месяцы, а то и годы. Лишь иногда я вставлял пару реплик, и то, когда она меня о чем-то спрашивала. Мне похорошело на душе, что я кому-то помогаю, путь даже в мелочах. Бабушка рассказала мне о покойном муже, который погиб еще во вторую мировую, о детях, которые слишком заняты, чтобы навещать ее, и о внуках, которые даже не знают ее адреса. И почему семья все время ассоциируется с чем-то светлым и хорошим? Почему все хотят непременно оставить после себя потомство? Почему они не думают, что это потомство нужно достойно обеспечить? Они все плодятся, желают на свадьбах побольше детей. Или, может быть, я не понимал чего-то? Я не думал о детях, мне нечего им дать, мне попросту нельзя их заводить, так же, как и девушку. Хотя последнего я не мог прекратить желать. Одну единственную, любимую, одну и навечно, ее, настоящую. Может быть, это и есть то, что неизменно – любовь, желание испытать любовь, любовь вечная, любовь взаимная. Даже несмотря на одиночество, у этой бедной женщины была любовь. Она говорила, что не винит детей, просто у них другие, более важные дела. Она все равно их любила, любила своего мужа и хранила где-то глубоко в душе память о нем.
Мы шли по улицам и держались за руки, и я не заметил, что мы ушли далеко. Я практически не знал этот район. Бабушка показала через дорогу и сказала, что там ее дом.
– Может быть, все-таки дать тебе немного денег? – спросила она в очередной раз.
– Не стоит. Купите себе лучше чего-нибудь к чаю, – сказал я и протянул ей маленький, белый пакетик с лекарствами.
Она снова по-доброму улыбнулась. Я внимательно посмотрел на нее. Без сомнения, эта женщина в молодости была очень красивой. Она помахала мне и пошла к своему подъезду. Я смотрел ей вслед, думая о том, что мне делать дальше. Я сбежал с работы и мне совсем не хотелось возвращаться обратно. Я находился очень далеко от больницы, и если бы пошел обратно, то успел бы только к концу рабочего дня. Если бы был выбор, то я скорее бы предпочел не идти туда вовсе. Я огляделся вокруг. Вокруг стояли старые, пятиэтажные дома и маленькие магазинчики, завалялись монеты, которые я на днях выловил в фонтане в парке. Я вспомнил, что зубная паста закончилась, и пошел туда, чтобы купить новую. Люди вокруг ходили с полными корзинками и тележками. Продавец странно посмотрел на меня, когда я вывалил из кармана горсть десятикопеечных монет. Однако я уже давно не обращал внимание на подобные вещи. Зубная паста куплена, и я, не смотря по сторонам, чтобы не соблазниться, пошел к двери. "Что дальше?" – спросил я у себя и не получил ответа.
Я вышел из супермаркета и снова огляделся вокруг. Иногда мне просто нравилось рассматривать прохожих: высоких, низких, чванливых; девушек, которые гипотетически могли стать моими вторыми половинками, и парней, которые могли у меня их отнять. Это как смотреть фильм по телевизору, слушать чьи-то разговоры и хватать на лету кусочки чужих жизней, смотреть на эмоции прохожих и изучать характер персонажей. У меня не было телевизора, его мне заменяла улица. Я увидел, как скамья позади меня освободилась, и присел. Я ни о чем не думал тогда. Я позволил мыслям самим влетать мне в голову. Плевать, что будет потом, тогда я просто хотел сидеть на той желтой скамье и думать, думать…
7
Я всегда был поклонником кинематографа, отечественного, зарубежного, неважно. Каждый вечер я усаживался перед маленьким телевизором, который унес из кухни. Мать кричала из соседней комнаты, что я мешаю ей спать, и я делал потише, или почти выключал звук и садился прямо перед экраном. Ночью всегда шло самое интересное кино, и неважно, что на следующий день мне рано нужно было идти в школу. Я жил фильмами. Когда мой друг Сергей рассказывал мне какие-нибудь случаи из своей жизни или из жизни кого-то еще, я не мог ничего добавить. Я говорил, что уже видел такое в фильме. Однако Сергею и другим моим друзьям было не интересно.
Помню, как я сидел на крыльце у водокачки и продавал овощи со своего огорода. Я сидел до девяти вечера, потом наступало время кино. Я то и дело посматривал на правую руку с маленькими электронными часами. Я так жаждал, чтобы время бежало быстрее. Я смотрел на перекресток и видел там Сережу, он возвращался от друзей, он махал мне рукой, а потом подходил ко мне и рассказывал, что он делал сегодня, а я о том, какие фильмы я вчера посмотрел. Стрелка подбиралась к девяти, и я быстро собирался домой, домой к телевизору.
После девятого класса Сережа поступил в училище и уехал из деревни. Он обещал мне приехать на каникулы, только не сказал на какие. На зимних его не было, а летом он все-таки появился. Я сидел на том же месте, на водокачке, посмотрел на перекресток и увидел Сережу с двумя незнакомыми парнями. Я поймал его взгляд и помахал ему, он помахал мне в ответ. Я ожидал, что он подойдет ко мне как и раньше, но он отвернулся и пошел дальше. Тогда меня посетило странное, неприятное чувство. Я еще не знал, как оно называется.
Однажды слова начали менять свой смысл. Теперь дружба, которая до этого обозначала посиделки на лавочке у дома, была разбавлена черным словом – предательство. Потом любовь, что думалась просто легким поцелуем в губы и забытьем, выросла в отсутствие и горькое отчаяние. Эти слова отчего-то увеличились в своем значении, будто раздулись внутри меня. Все перевернулось. То, о чем говорилось в кино, оказывалось непригодным для жизни. Потом единственная моя жизненная радость постепенно начала улетучиваться. Я стал понимать насколько банальны были концовки, как наигранно играла роль моя любимая актриса, я видел декорации, я замечал, что листья на деревьях не колышутся от ветра…
– Ой, как же тяжело! – сказал голос справа от меня.
Я машинально повернул голову и увидел маленькую девушку, именно маленькую, по-другому и не сказать, ростом от силы метр пятьдесят и то с каблуками. Но настолько красивую, что я мгновенно отключился от воспоминаний. Она была такой хрупкой, что казалось, она улетит от порыва ветра. Ее маленькое розовое платье плотно облегало изгибы тела и не сходилось на груди, размер которой несколько не советовал такому хрупкому тельцу, по ее спине струились белокурые волосы, а в руках была крошечная меховая сумочка. Девушка вынесла из супермаркета огромный пакет с продуктами, и не в силах была нести его в руках, опустила на землю. Я не мог спокойно смотреть, как это хрупкое существо выбивается из сил.
– Позвольте, я помогу, – сказал я, привстав.
– Да, если можно, – ответила маленькая девушка. Голос у нее оказался очень звонким.
– Ну вот. Куда нести? – спросил я, взяв в руки пакеты. Мне они совсем не показались тяжелыми.
– К машине. Видите, вон там, вольво красного цвета.
Девушка поспешила вперед и открыла багажник. Ее автомобиль выглядел новым, краска еще блестела.
– Спасибо вам. Как же хорошо, что есть еще добрые люди, а то пока я шла по магазину все только и таращились, никто не помог. Вот ведь сволочи! – сказала девушка и захлопнула крышку багажника.
– Я всегда рад помочь.
– Нет, правда, я так благодарна!
– Я уже слышал это сегодня.
– Старушку через дорогу перевели?
– Вроде того. Я сегодня всем помогаю. Такой день, наверное.
– А может быть, я вам помогу?
– Нет, нет.
– Я же еще не сказала, чем.
– Я не возьму ваших денег.
– А я только хотела предложить подвезти вас.
Мне стало неловко. Наверное, я только и думал о деньгах, раз начал говорить о них.
– Подвезти. Для этого нужно знать куда, – печально сказал я.
– Не поняла.
– Хм. В общем, нет такого места, где меня ждут, – признался я.
Белокурая девушка подняла брови.
– Тогда позвольте мне вас покатать, и мы вдвоем выберем место, – предложила она.
Я одобрительно улыбнулся.
В салоне ее машины было теплее, чем на улице, пахло чем-то вкусным. Она быстро завела машину, положила свои маленькие пальчики на руль, и мы тронулись.
– Направо или налево? – спросила девушка.
– Направо.
– А я думала парням больше нравится налево. Кстати, меня зовут Натали. Поправка, не Наташа, ненавижу, когда меня так называют.
– Я Женя.
– А можно Евгений? Так звучит солиднее. У меня отца звали Евгений.
– Вам можно.
– А можно на ты?
Я покачал головой и усмехнулся. Она была настолько забавной, что ее улыбка сразу же вызывала ответную. Это был мой первый смех за всю неделю.
– Ты правду сказал? – спросила Натали и на секунду отвлеклась от дороги.
– Насчет имени? – не понимал я.
