Гай улыбнулся. Такой живот был бы для него благостью. Это ж где видано, чтоб человек мог не просто поесть, а раздаться в поясе? Невиданная блажь. И подвластна она лишь баринам. Те вот все как один – румяные да широколицые…
Личина меняться не хотела. Плыла – это Гай чувствовал, а вот так, чтоб по-настоящему – с трудом. Хлопец вспомнил знакомого барина. А что, может, и получится?
Усы дорисовались легко. Завились широкими кольцами, в бороду вплетаясь. И сама борода та не жидкой рыженькой стала, но густой да русой. И волос отрос.
Пальцы на руках раздулись, словно бы колбаски, что подают в высокие покои. Живот…
Гай так увлекся, что не сразу заметил: за ним наблюдают. Пристально, внимательно. С одобрением. Дурак! Ведь если бы заметил, остановился: кто на кухонном дворе при хоромах княжеских мог наблюдать за ним с одобрением?
Ворье тут же схватили бы, а этот…
Гай встретился с ним взглядом лишь тогда, когда закончил. Удивился. И ответил улыбкой на улыбку, зубы показавши.
Оскалился, значит. Предупредил.
Пусть барин знает, что Гай ему так просто не отойдет. И коль шкуру придумает с него снять, то шкура та дорого обойдется.
А барин подошел. И рука его правая, в кожаную высокую перчатку облаченная, привлекла внимание хлопца:
– Не бойся, дурень. Уж коль хотел бы я с тебя шкуру содрать, не ждал бы завершения твоих метаморфозов. Что умеешь?
Он подхватил рыжего хлопца под руку и вывел во двор. Ладонь в кожаной перчатке была крепкой и отчего-то… холодной?
От удивления Гай растерялся, ввиду чего сила его ненадолго выбилась из-под власти, и принятый облик поплыл.
Проходящая мимо кухарка взглянула на него с неодобрением, неладно. На что он оскалился в ответ.
– Ты, Лада, иди по своим делам, – отговорил бабу барин, что вел Гая под руку, – видишь, юродивый? И стражу звать не след. Сам справлюсь, не буйный он.
Барин вывел Гая за ворота палатные. А там – в переулок к Площади Головной, с которого, впрочем, быстро убрался. Видно, не хотел, чтоб видели его с таким оборванцем. А Гаю что? Ему почести ни к чему. Палками по спине за воровство не отходили – и то ладно. А что барин задумал неладное, это он и сам понимал. Уж не стал бы знатный человек с таким оборванцем дело иметь…
И Гай выпустил на пальцы силовые потоки. Так, для всякого случая.
– Ты не дури, – тут же откликнулся барин. – Твоей силы мне на поиграть хватит, пока не пробудили. Хотя затаенной мощи в тебе немеряно, Госпожа будет довольна.
И он потянул Гая дальше, уводя все глубже и глубже в зловонные проулки, среди которых обитались такие вот отребья, как и сам Гай. А тот расслаблялся – дома и стены, как говориться, помогают.
К слову, стены, к которым вывел барин Гая, были на редкость обшарпанными, проредившимися. Такие даже в его собственной избенке выглядели бы гадко. А барин-то не чурается ни стен, ни проулков. Тоже из таких, как он?
Дивность ситуации уже не завораживала – заставляла чутье рыжего хлопца собраться, держать силу наготове. А барин лишь усмехнулся:
– Не поможет. Да ты не бойся. Глядишь, и оценишь то, что будет предложено.
Как же, оценит. Гай не сомневался. Дармовый хлеб бывает только…
– Хлеба дармового ты уже набрал, – словно бы читал мысли провожатый. – Я предложу тебе нечто иное…
И он с силой толкнул прохудившуюся дверь.
В лицо Гаю пахнуло чем-то смрадным. И вроде запах сладковатый, напоминающий медуницу, да только все одно – пахнет мерзко. Гнильцой. И гнильца эта подобна капищенской.
Откуда знал? Так часто к земле святой обращался, маткину боль спроваживая. Оттого и запомнил что запах этот, что само ощущение тумана Симаргла, который стелется под земляными холмиками да насыпями.
– Вижу, сила в тебе немалая, – откликнулся барин. – Дивная. Знаешь, что это все – от них? Он указал рукой куда-то в сторону околицы, но Гай так и не разобрался, куда. – От богов старых. Это они так щедро даром делятся. А ты вот его на воровство…
– Сам бы подумал, куда тратить, когда б дома три голодных рта были, – огрызнулся рыжий, – да и собственный рот не меньше жрать хочет. Чего тебе?
Барин внимательно вгляделся в скуластое лицо, на котором единственным украшением – изумрудные глаза, в коих сила плещется. А так… холоп холопом. И ничего-то дивного в нем нет. Даже девка, и та не останется под вечер, как бы хорошо не пахло сиренью. Этаким в жизни везло мало. А вот то, что дар выпал…
– Сделку предложить хочу, – барин внимательно вглядывался в черты заостренного рыжего лица, сплошь усеянного веснушками. – Выгодную. Заплачу за нее.
– Заплатишь? – Гай никогда не был глупцом. Суровая жизнь и предатель-папка научили его тому, что помочь себе можно лишь самому. Но этот ведь и не помощь предлагает. Как там оно? Сделку? Что ж, выкладывай, барин, что нужно…
– Сила твоя нужна. И служение. Кому? Позже, все позже. Поначалу пробудить ее надобно, да усилить. Как? Вот это-то и оно. Сила твоя на четверых поделена, и лишь ты один с нею справляешься. Другим – одна мука.
– Мамка?
– И сестры. – Знать, по-за чародейтвом дивным барину открывалось многое. – А как объединить все, тогда ворожебником станешь. Мощным. На редкость мощным. Хочешь? Сможешь получить все, чего только пожелаешь. Думаешь, я барином родился? Такой же холоп, как и ты! И воровал так же, только попадался чаще и били сильнее. Ты все же глаз отводить умеешь.
– А что с ними? – Гай махнул головой в сторону избы, где его ждали три полоумные бабы. – С ними что станется?
– Это как когда. Не стану врать, бывает всякое. Мамку твою не спасти, она и так почти мертва. А вот сестры… этих спасти можно. Дар в них лишь проклевывается. И если изъять аккуратно…
– И мамку спасти надобно, – заупрямился Гай. – Без того не соглашусь.
– Сил потребуется неведомо…
– Мамку с сестрами спасти! И хата чтоб новая, на хоромы похожая. Убранство. Сарафаны багровые да еды вдоволь. Это мое слово. Сделаешь – забирай что дар мой, что меня самого. Служить тебе стану, честь по чести. Нет – откажусь!
– Не мне служить, – поправил Гая барин, – Госпоже.
И по-другому засмотрел на рыжего. Ишь, не побоялся за матку просить. Недурен. И страсти в нем – хоть отбавляй. Жалко только, что все это – для Нее!
– А мне все равно, кому служить! – Вскинулся Гай. – Коль нужен, платите. Сам говоришь, дара такого не сыскать…
– Хорошо, – согласился барин, с прищуром вглядываясь с хлопца, – попробую. Жди меня сегодня ночью у своей избы. И не думай отказаться от слов. Иначе изведу, понял?
– Понял, – буркнул Гай. – А звать-то тебя как?
Барин задумался. Имя свое он почти забыл. За ненадобностью. А еще за тем, что уж давно не осталось никого, кто знал бы его по назвищу. И уж тем паче – звал так.
– Она зовет меня «слуга», – откликнулся он. – Но ты продолжай «барином» кликать. Так оно всяк веселее.
И он размашистым шагом вышел из избы, оставив Гая в полном недоумении.
Рыжий воротился домой скоро. Его подстегивал странный ужас, что комком сырым засел в горле. А еще – тревога. Не терпелось узнать, все ли в порядке с маткой да сестрами.
Сестры встретили его как обычно: тихо и ласково. Не тревожны, не печальны. Заговорили, о мамке рассказывая, да еду из рубахи принимая, и лишь тогда Гай немного отошел.
Раздышался.
И рубаху скинул, потому как от волнения взопрел. Облокотился на столик худенький, что вот-вот грозился упасть, развалившись не на доски даже – на щепки, и позволил себя накормить. К маткиной лавке подошел, по волосам слипшимся бережно оглаживая. Наклонился близко к уху:
– Я помогу. Думаю, теперь у меня получится.
И отстранился, взглянув в безумные глаза. Не узнала. Шепчет что-то свое, стеклянными очами водя одинаково что по сыну, что по стенам избы, неотесанным деревом выделанным.
И Гай засомневался: а не причудился ли ему тот барин, что обещался помочь? И хватит ли у него сил? Сомнения превратились в недоверие, а то – в убежденность: вот и он, Гай, сын Доброжира, нынче умом тронулся. Да только тогда все одно. Умалишенному и помирать, видно, легче.
И рыжий отошел к себе в угол, чтобы, улегшись на сбитый сенник, немного отдохнуть. Этак, глядишь, и ночи ждать веселей будет.
Сон хлопца был крепким.
Таким крепким, что он едва разлепил глаза, когда за околицей погасли последние огни. Говор людской стих, оставив на улицах лишь редкий лай худых шавок.
А ведь его ждут.
Гай вскинулся на ноги, и, ухватив в рот краюху зечерствевшего хлеба, накинул тулуп. Вышел во двор. Замер.
Околица Камнеграда была все такой же: зловонной и тихой. Унылой, потому как не обещала своим постояльцам ничего хорошего. Оттого и рыжий задумался: что он-то делает здесь? Какие дела у него с барином? Верно, то привиделось ему. От голода или начинающегося безумия.
И он уж собрался уходить, как расслышал знакомое:
– Куда?
«Туда!», – про себя огрызнулся он. Но, надо признаться, был рад появлению гостя. Так хотя бы от безумия открестился ненадолго.
– Войдешь? – Уже в голос спросил он нового знакомого и приоткрыл дверь.
Тот вгляделся в зияющую щель с недоверием, а после сказал:
– Не приглашай в дом кого попало. Люди не только добро несут. Да и не гостевать я пришел. Пойдем! Прихвати только с собою вот что…
Гай слушал внимательно. Хмурился, обдумывая слова барина. И недоумевал. Еще маткиных волос он возьмет – та все равно безумная, не спросит. А вот сестры…
– Ты ж мужик. Сказал: надобно. И все тут, – начинал сердиться барин. – Скорее, нам бы поспеть.
И Гай вошел в избу, чтобы спустя пол-оборота годины вернуться под рев сестер.
– Это ж почто столько оскуб? – Удивился барин. – Небольшой пряди хватило бы…
– Небольшой пряди, твою… – Ругнулся рыжий, – а до того, как оскуб сестер, сказать нельзя было?
Когда он злился, был похож на дикого быка. Глаза наливались гневом, и, барин нынче видел это отчетливо, силу контролировать не мог.
– Кто ж знал, что ты такой тупой, – беззлобно откликнулся он, – пойдем. На капище час Симаргла настал, надобно успеть.
И они вышли за околицу Камнеграда.
Старый погост встретил их немым укором: дескать в такой час люди спать должны, а не тревожить упокоенные души. А вы…
– Боязно, – отозвался Гай, – неспокойно на душе.
– А ты успокойся, – тихо посоветовал барин. – Это место – святое. Здесь никому ничего дурного не сделают. По крайней мере, сегодня. Неоскверненное капище безопасно. Не бойся.
И он прошел вглубь тропинки, что вилась меж невысоких холмиков, щедро припорошенных хрустящим снегом.
– За мною, не отставай, – услышал Гай. – А то как потеряешься, так и до утра искать стану. А там уж и не надобны те поиски…
И хлопец припустил за барином что было мочи. А тот лишь усмехнулся. Понимал ли рыжий, какую силу в себе таит? Верно, нет. Потому как не рисковал бы семьею, на старый обычай серед ночи выдвигаясь.
И мужчина остановился:
– Хватит. Вот она!
Он указал рукою на старую могилу, которая, как и прочие, была заметена снегом. Отчего могила была старой? Гай понял это сразу. Те, что лежали здесь давно, светились темно-синим колером. Другие же – светлее, искрясь и переливаясь белесыми огоньками.
Эта же чернильная.
Смерть давняя. Уж и плоти на теле не осталось, а вот кости еще не истлели. Да только что это?
Гай не мог понять. У него свербело престранное ощущение, будто бы в могиле чего-то не хватало. Словно бы пустовала она местами. Кому понадобился покойник? И почто?
Дико…
А барин пояснил:
– У девки не хватает позвонков. Шейных. Семи, как и положено новым рунам. Руны ведь не только дощечками могут быть.
И он присел на край могилы, приказывая Гаю:
– Рой давай. Земля должна быть снесена твоими руками. Я лишь помогу.
И хлопец, словно завороженный, присел у края земляного холма. Откинул замерзающими пальцами слой свежего снега, и вгрызся ногтями в заледенелый пласт.
– Силой своею помогай, – наставлял его барин. – Все, что оставишь в могиле, должно остаться в ней навсегда. А коль птицы иль иная живность растащат это, и ворожбе твоей придет конец.
И Гай вырывал что комья земли заледенелой, что то, другое. Скрытое.
Покойница лежала ровно. Как и положено покойнице.
И только кости ее белели в свете луны, оставляя прореху между черепом и грудной клеткой:
– Госпожа особенно любит эти руны. Говорит, они служат ей исправно – исправнее прочих, хотя и девка не покорилась. Кость – материал прочный. А теперь привязывай локоны эти. Прочнее. Узлами вяжи наподобие наузы. И слова приговаривай.
Гай потом не вспомнил, что говорил. Повторял за барином заклятие диковинное, а сам чуял, как в нем все ярче разгорается пожар горячкой лихою. Уж и взор гаснет, и уши забиты то ли завыванием вьюги, то ли криками сестер, которые долетают до него на капище. Или то мерещится?
Стало быть…
