Часы

– Я обожаю так делать! Всегда как в первый раз, – он нежно посмотрел мне в глаза, и я ответила легкой улыбкой.

В такие моменты не особо верилось в то, что наши отношения трещат по швам. И даже они пропитывались особой, приторной грустью, поскольку забота, тепло и внимание были дружескими. Словно полюса вновь поменялись, и притяжение между нами таяло, так и не дав слишком сблизиться. От этого было как-то не по себе.

– Так что же это за каракули? – Джейк раскрыл тетрадь вверх тормашками и поспешно перевернул ее, не заметив, как из нее выпала невесомая металлическая закладка. Я хотела поднять ее, но он резко схватил меня за запястье. – Это что такое, Лу? – он взволнованно посмотрел на меня, и я почувствовала, как нервы натягиваются в струну.

Требовалось немало времени, чтобы привыкнуть к некоторым чертам Джейка. На первый взгляд, могло показаться, что он несерьезен в каких-то вопросах, но за трогательной личиной ребяческой непосредственности скрывался довольно жесткий, принципиальный человек, редко идущий на уступки. И порой его стремление защитить и уберечь меня от всего выливалось в горячие споры о моей собственной свободе – поступков, желаний. Даже мыслей. Я знала, что он не поймет.

Я улыбнулась – деваться было некуда.

– Углубляюсь в нашу историю…

Его брови взметнулись вверх:

– Это мало похоже на семейный альбом…

Его глаза продолжали настойчиво сверлить меня, выпрашивая ответ.

– Это дневник, – бросила я и снова потянулась к тетради, однако он еще дальше отвел руку.

– Чей? – он расцепил пальцы, и, пока я терла запястье, пролистнул пару страниц.

– Брата Сьюзан.

Джейк помрачнел. Конечно, ему не показалось. Одно случайное слово, мелькнувшее перед носом – и надо мной нависла ужасная угроза. Я уже предвкушала, что будет дальше. Сценарий никогда не менялся: он снова попытается запретить мне то, чего я хочу. Далее ситуация накалится, и либо я молча сдамся под натиском сухих и скучных аргументов, либо обрушу на себя все его негодование. Правда, столкнувшись с такой реакцией однажды, с каждым разом учишься находить все более достойные способы выйти из ситуации.

Мне грустно осознавать, что в последнее время непонимание между нами усиливалось.

– Думаю, тебе не стоит читать такие вещи, – как по шаблону проговорил Джейк и положил тетрадь себе на колено. – Мало ли, что он там напишет… Откуда вообще у тебя его дневник?

– Сьюзан дала, – я решила прямо отвечать на вопросы.

– Когда?

– Когда мы ездили к нему домой. Она попросила меня прочесть…

– Замечательно, – он обиженно поджал губы и уставился перед собой. – Получается, ты мне соврала?

– Я не рассказала. Это разные вещи.

Такое оправдание моему поступку звучало слабо, но лучше мне придумать не удалось. Почему я умолчала? Потому что боялась, что так все и закончится?

Удивительно, как легко мы стали проваливаться из одного зеркального мира в другой. В одном хотелось остаться навечно, но рано или поздно происходил мощный выброс негативной энергии, которая нацеливалась на область солнечного сплетения и в самый неподходящий момент выбрасывала нас за его пределы, туда, где все было похожим, но чуждым и неуютным. Мы оба оказывались среди леденящих языков пламени, которые оставляли на душе морозные ожоги. В том, другом мире, мы не искали друг друга, а расходились в стороны. И, чем дальше я была от границы и от Джейка, тем меньше смысла было возвращаться. Начинало казаться, что ненавистное пространство вокруг не может быть бесконечным, что я справлюсь в одиночку, что, наконец, мне удастся вырваться. И тогда я побегу без оглядки.

Джейк продолжал:

– И от Сьюзан я не ожидал! Перекладывать свою ответственность на других…

– Мы – ее семья, Джейк, – спокойно сказала я, забирая толстый манускрипт в дешевом зеленом переплете. – Ей тяжело принять то, что случилось.

– Мы, Лу! Не он! Мы даже не знали о нем!

– Вот я и пытаюсь понять хоть что-то… Он был неплохим человеком, мне кажется…

Порой я не узнавала в искаженном горечью лице родного человека. То, как он пренебрежительно кривил губы и усмехался, ранило даже больше, чем его слова. Джейк редко думал, что говорит. А порой – просто редко думал…

– Неплохим? – он саркастично засмеялся и облокотился на спинку дивана. – Плохими у тебя становятся серийные убийцы? А до этого – так, случайность?

Внутри все вскипело.

– Он не хотел этого…

– Но сделал, Лу! Двое! Двое людей! О чем разговор?

Мне было сложно себя контролировать после прочитанного, я едва сдерживалась.

– Я не понимаю, в чем проблема… Мы будем ссориться из-за тетради?

– Нет, если ты не будешь ее читать.

– С какой стати? Сьюзан надеется, что я прочту. Может, тогда позвонишь ей, скажешь, что запрещаешь?

Джейк, взвинченный очередным спором, подскочил с дивана и схватил с базы телефонную трубку, и мне пришлось повиснуть у него на руке, чтобы он не набрал номер.

– Перестань! Пожалуйста…

Еще какое-то время я стояла рядом с ним, чтобы убедиться наверняка, что он не станет беспокоить ее. Порывистый Джейк очень быстро переходил от одного состояния к другому, и, пусть в глазах было все то же непонимание, вернее, даже отторжение, уже сейчас злость постепенно стиралась с его лица.

– Ладно, я еще понимаю, – сказал он более спокойно, – читать биографию выдающегося спортсмена, кинозвезды, хотя я в принципе к отсебятине отношусь двояко.… Там хотя бы что-то полезное можно почерпнуть! А это? Тебе не противно?

– Я думала так же, как ты. Но как можно судить о человеке, ничего о нем не зная? То, что там, изменило мое отношение к нему. Наверное, и твое сможет…

– Я не буду читать этот бред.

– Ты даже не пытаешься понять… – я потерла лоб и отвернулась.

– Что понимать? Что этот мерзавец бесцеремонно влез в нашу устоявшуюся жизнь, когда его сюда никто не звал?

– Он умер, Джейк! Считаешь, она не должна была знать?

– Я так понимаю, он умер для нее давно. А для нас – и не существовал вовсе.

Мы одновременно посмотрели на тетрадь, одиноко лежавшую на сером шенилловом сидении дивана. Как подбитая выстрелом пичуга, до последнего вздрога прячущаяся в сухой жесткой траве от охотничьей собаки, которая вот-вот обнаружит ее маленькое трепещущее тельце. Мне вдруг стало стыдно за то, что мы ругались из-за правды и что мне приходилось ее защищать.

– Я уважаю его просьбу. И, пусть не знала его, уважаю его желание по-человечески все рассказать. Я дочитаю до конца, и мне плевать, что ты скажешь…

– Лу, – Джейк обратился ко мне раздраженно, словно я досаждала ему своими объяснениями, – тебе нечего делать? Забиваешь голову всяким… Других занятий себе придумать не можешь?

– У меня полно занятий, просто у тебя не хватает времени на то, чтобы об этом узнать – тебя практически не бывает дома!

– Будешь упрекать меня работой?

– Нет. Ты прекрасно знаешь, что мне тоже бывает непросто. Но я всегда нахожу для тебя время. А не пропадаю в чужой компании!

Я могла назвать множество причин, по которым мне не стоило так говорить, но обида крепко засела внутри, выжидая удачного момента, чтобы вновь о себе напомнить.

– В такой ли чужой? – подозрительно сощурился Джейк и зачем-то покосился на мой мобильный телефон.

– Ты серьезно? – я растерянно развела руками в стороны, отчаянно пытаясь понять, как разговор переключился на совершенно постороннюю тему.

– Я знаю тебя как облупленную. Сейчас ты тоже подумала о нем.

Я бессильно опустилась на диван и сжала голову руками. Когда я стала такой ранимой? Наверное, это происходило постепенно. Просто раньше я не задумывалась о своих ожиданиях и том, что люди могут им не соответствовать, и приходилось проигрывать в неравной схватке с разочарованием. Теперь, пройдя определенный путь взросления, я могла убедить себя в том, что это нестрашно, заранее настраивая себя на поражение, и сильно радовалась, когда не сталкивалась лицом к лицу с грозным противником. Но к обвинению, которое Джейк внезапно бросил в мою сторону колким намеком, я подготовиться не могла, и увернуться от удара не получилось. Ноющая тоска по нашему прошлому слилась с неприятием его слов – таким же острым, как лезвие ножа, которое он только что вонзил мне под ребро.

Джейк тоже выглядел подавленным, и от этого следы, которые усталость оставила на его лице, сделались еще заметнее. Мы оба сильно изматывались за рабочую неделю, но порой, вдобавок к этому, мы окончательно выбивались из сил, споря или ругаясь друг с другом.

– За этот год слишком многое поменялось, – сказал Джейк без энтузиазма и шагнул вперед.

Он был прав. И, пожалуй, наиболее очевидными были изменения в наших отношениях. Они были на самой поверхности, как большой кусок непотопляемого пенопласта. Но почему-то я продолжала из последних сил грести мимо в поисках чего-нибудь, за что можно зацепиться, чтобы не уйти с головой в море безразличия. И находила множество оправданий тому, что мы не работаем над нашими проблемами.

– Я чувствую, как это отражается на нас, Джейк. Мне это не нравится.

– Это жизнь, – он тяжело вздохнул. – Но я не хочу ссориться по пустякам.

– Для меня это не пустяк, – я отвела взгляд и направилась к выходу из комнаты – Недалеко от нас все это время жил наш родственник, и мы о нем ничего не знали. Он далеко не тот, кем вы его считаете. И он точно имеет право на сострадание. Просто прочитай.

Я обернулась и встретила упрямый взгляд Джейка, за которым последовало твердое «нет», и вышла из комнаты.

Закрывшись в спальне, я включила тихую грустную музыку. Подушка податливо смялась в моих руках, и подбородок утонул в мягкости воздушного бамбукового волокна, заключенного в плотный салатовый чехол. Часы показывали восемь, и я решила заказать пиццу. На кухне была еда, но мне просто не хотелось выходить: я столкнулась бы с Джейком, и мысль о том, что придется слушать его примирительные речи, пока вызывала у меня отвращение. Должно было пройти немного времени, чтобы я смогла спокойно на него смотреть. К тому же я не хотела ему мешать, потому что точно знала: тяжелая тетрадь уже расправила крылья на его ладонях, и сейчас он жадно вгрызается взглядом в чернильные строчки.

ГЛАВА 13

***

Я смахнул со лба выступившие капельки пота и прислонился головой к холодной каменной стене. Что-то давило на затылок, но было даже приятно. По крайней мере, эта боль притупляла другую, образовавшуюся в районе грудной клетки. Та ныла не переставая – это были угрызения совести. Меня вновь окутала безысходность, она подчинила себе все мое существо и безжалостно вгрызалась в сердце.

Меня не было рядом тогда, когда я должен был. Поэтому я не мог являться частью того, что увидел. Порой мне казалось, что жизнь стала бесконечной дорогой в никуда, ведь я так много на ней оступался, что почти утратил способность ходить прямо. Я шел с опущенной головой, устремив взгляд на песчинки времени под ногами, остававшиеся позади с каждым шагом. У меня не было сил оторваться от их естественной красоты, и я просто смотрел, ничего не предпринимая. Мелкие и крупные, незначительные и важные – они были моментами моей жизни, теми, что я уже пережил, и теми, что мог бы пережить. Но ускользали они одинаково. А я даже не пытался их поймать и отпускал, так к ним и не притронувшись.

Я всегда убеждал себя в том, что все мы появляемся на свет с какой-то целью, но раньше сам почему-то ни к чему не стремился. Я поступал так, как хотел, не задумываясь о последствиях. Главным было мое благополучие, мои желания. На остальных мне было плевать. И однажды бумеранг вернулся обратно, раз и навсегда научив меня тому, что каждый поступок имеет последствия. Я вновь вспомнил самую ужасную ошибку, которую совершил, и которая разрушила мою жизнь. Точнее, я вспомнил множество ошибок, подтолкнувших меня к тому пути, на котором я находился. Конечно, в глубине души я знал, что я стоял именно на той дороге, что предначертана мне судьбой – а я в нее верил не задумываясь, потому что привык к ее злым шуткам.

Я так же понимал, что судьба теперь была у меня на коротком поводке, хотя раньше я снимал с этой злобной твари намордник, и она меня неоднократно кусала. Получилось так, что из своего путешествия длинною в жизнь я вышел калекой, изуродованным человеком, который уже много лет пытался поменяться и забыть о причинах тех шрамов, которые избороздили его тело и душу.

Шрамы украшают мужчину, но только не те, что он сам себе наносит. Причем наносит без малейшего сожаления, ничуть не колеблясь. Легкомысленно и бездумно.

Горькие воспоминания набросились на меня сокрушительными волнами. Они остервенело били меня о дно и заставляли захлебываться в немых рыданиях. Я бессильно махал руками, но они быстро стали ватными. Появился страх, он окутал меня черной пеленой, и я выдохнул последний воздух из легких.

У меня, как у паршивого кота, было несколько жизней. Две, как минимум, и граница между ними проходила колючим металлическим забором под напряжением. Моя молодость – все, что происходило со мной до тюрьмы, поскольку там мне пришлось очень быстро и болезненно повзрослеть – была отчаянна и безрассудна. Все стереотипы казались мне ничтожными, все законы – глупыми, а все запреты – завистью тех, кто не мог того, что мог позволить себе я. Все. Я был королем своего мира. И в нем не было места ничему, кроме моих собственных желаний.

Когда родители разбились на самолете, внутри меня что-то щелкнуло. Стало невыносимо пусто. Я был зол на то, что они меня бросили. Я просил их не летать на очередную конференцию по защите окружающей среды – кому она была нужна, если в нашей собственной семье наступала катастрофа? Мы с каждым днем отдалялись друг от друга. Их больше не волновали мои проблемы. А когда я стал плохо учиться, посыпались бесконечные упреки. Они были постоянно чем-то недовольны, и, пусть они никогда меня не били, их слова порой были хуже удара под дых. Я не понимал, как они могли ко мне так относиться, я устраивал скандалы, после которых мама плакала, а папа сажал меня под домашний арест. Я пару раз уходил из дома и вел себя ужасно, стараясь всячески их довести… Когда их не стало, я злился. На себя – за то, что так и не извинился перед ними, и на них – за то, что они вновь меня не послушали. И это стало причиной их смерти.

Я остался один, точнее, под надзором старшей сестры. Сьюзан вернулась из Ирландии, чтобы быть со мной и помочь справиться с горем. Она всегда была доброй, нет, милосердной. И меня это бесило. Мне казалось, что я не нуждался в чьей-либо заботе, мне не нужно было, чтобы меня кто-то успокаивал. Я понял, что в шестнадцать лет уже стал взрослым. А, значит, самостоятельным. Но на самом деле я все еще оставался мальчишкой, к тому же, самым бестолковым на свете.

Я бездельничал часы, потом дни напролет. Затем алкоголь стал моим верным товарищем. Я бросил учебу, иногда, правда, заявлялся нетрезвым в школу, но меня оттуда выгоняли. Сьюзан находила под кроватью пустые бутылки, впрочем, вскоре я перестал их прятать. Она кричала, отговаривала меня от такой жизни, как будто я не сам ее выбрал. Что мне оставалось? Я гнал ее взашей с вечным стремлением помочь. Мне она была не нужна. Я не могу даже описать, как мне теперь за это стыдно. Если бы я послушался, если бы я тогда уважал ее, то, возможно, моя жизнь сложилась бы иначе.

Я стал центром своей вселенной, а вокруг меня собрались такие же потерянные люди. Это была моя банда, а я был ее главой. В округе нас даже побаивались из-за подростковой непредсказуемости и совершенного отсутствия тормозов. На улице меня сторонились. До такой степени, что мамы с детьми переходили на другую сторону улицы, если я шел им навстречу. Я был язвой, гнилым пятном на здоровом теле городка, и единственным человеком, который пытался меня вылечить, была Сьюзан. А я не переставал обижать ее, хотя это – слишком безобидное слово. Я доводил ее до слез, и меня это забавляло. Но вскоре мое поведение стало привычкой, и я потерял контроль над собой. Однажды, во время очередного скандала, когда она перевернула вверх дном мою комнату, отобрала у меня наркотики, я схватил ее и начал трясти, потом прижал к стене и, приставив ей руку к горлу, приказал убраться из моего дома. Из моей жизни. Никогда не забуду ее взгляд. Она смотрела на меня как дворняжка, которую я сначала приласкал, а потом ударил. Непонимание, боль, обида… Ни капли злости. Я был в бешенстве, ведь она рушила мою жизнь! Мой привычный мир, в котором ее проповедям не было места!

Моя сестра была упрямой, но даже она сдалась. Она не выдержала и ушла. Любой бы бросил меня раньше, но только не она. Напоследок она отрезала меня от денег и вызвала медиков, но я понимал, что к чему, и в нашем доме они меня не обнаружили.

Я проклинаю себя за то, что тогда творил. Что был такой сволочью. Но тогда это меня не волновало, и я погружался на дно под грузом своих пристрастий. Мне было скучно, и я находил утешение в алкоголе, травке и беспорядочном сексе. Заначка вскоре кончилась, и я стал продавать свои вещи. Потом в ход пошли семейные ценности, которые я утаскивал ночью, пробираясь тайком в дом. За них платили больше.

Счастливчик, ни разу не попавшийся копам. Грешник, поправший святая святых…

Вечеринка была моей жизнью, и я правил этим балом. Мы собирались в заброшке, помойной яме, вокруг меня были зачастую незнакомые люди. Мне было все равно. Я привык к вечной грязи в полупустых комнатах, пьяным дракам собравшихся, диким стонам обдолбанных девиц, которые мешали мне спать, если я сам не являлся участником творившейся вакханалии…

И я продолжал злиться. На сестру. За то, что она тоже меня бросила.

Я все реже выбирался на улицу. Мне было неуютно ощущать злобные осуждающие взгляды прохожих, хотя первое время это было занятно – быть центром внимания. Везде, где бы я ни появлялся, разговоры замолкали и помещения пустели. Это было так любезно с их стороны – уступать мне место! Меня это забавляло, а сейчас… хочется от этого плакать.

Правда, не везде ко мне так относились. В загородном коттедже Коры мне всегда были рады. Кора была на два года старше, с теми же проблемами и абсолютно идентичными взглядами на жизнь. У нас их просто-напросто не было. Нас не интересовало наше будущее, а прошлое мы старались забыть. За все время нашего знакомства я так и не узнал, куда исчезли ее родители и почему она решила вести такой странный образ жизни. Точнее, не странный, а крутой. Потому что тогда я считал это крутым. «Да, детка, живи на всю катушку, пока не сдохнешь!» – любила говорить Кора, и я беспрекословно этому подчинялся. Может, это была любовь? Странная, больная, но любовь? Кто знает? Именно поэтому я все чаще называл ее своей девушкой. Она была не против, а я не обращал внимания на гиканья приятелей. В этом потоке грязи, из которой я даже не пытался выбраться, она была моей королевой тьмы, и я преклонялся перед ней. А ведь она разбила мне сердце, получается.

Как-то раз я приехал к ней на тусовку. Все было как обычно: люди блевали в прихожей, орали в гостиной и спали в отрубе на лестнице. Меня это ничуть не смущало: я просто привык. Спотыкаясь об раскинутые руки, я поднялся на второй этаж. Дверь ее комнаты была открыта, и около нее столпилось с десяток парней. Мне чудом удалось протолкнуться, потом кто-то даже впихнул меня в комнату. Первым делом я увидел троих голых парней у кровати. Они переминались с ноги на ногу, улюлюкая и теребя себя за причинные места. Мой взгляд переметнулся на матрас: спутанные волосы, стеклянные глаза. Кора отсутствовала, казалась бездушной куклой и лишь изредка слабо постанывала, словно прося помощи. Я взорвался и, схватив с тумбочки бутылку, разбил ее о голову подонка. Он повалился на пол.

Кора приподнялась на локтях и вопросительно уставилась в пустоту мутным, невидящим взором.

– Кора? Что они сделали с тобой?

– Ой, еще один? – она расплылась в блаженной улыбке. Ей не нужна была помощь. – Иди сюда!

Она потянула меня за рубашку и, оторвав несколько пуговиц, грохнулась на кровать.

– Кора! – заорал я, и меня вновь всколыхнул гнев. Я вскочил и прогнал всех из комнаты, размахивая осколком стекла. Все столпились за дверью, но никуда не ушли.

– Давай уже… – невнятно пробормотала она, а я схватил ее за плечи и начал трясти, пока она не распахнула глаза. На миг в них проскользнуло удивление.

– Марвин?

– Узнала! – мое облегчение тут же улетучилось. – Что это значит?

– Что? – она ехидно улыбнулась. – Тебя что-то смущает?

– Еще как! Кто эти люди?

– Это наши приятели.

– Почему ты…

– Почему что? – вскричала Кора, и меня удивил ее тон. – Ты же не думаешь, что я не могу развлекаться, пока тебя нет?

– Да ты ведешь себя…

– Давай! Скажи, что я шлюха! А вот и нет! Кто ты такой, чтобы указывать мне?

– Если ты забыла, я твой парень! – заорал я и встряхнул ее еще раз.

Она вырвалась из моих рук и с усмешкой прошептала:

– Ты? Да я тебя знать не знаю.

Холодно, отстраненно. Злобно. Глядя мне в глаза. Я ее ударил. Я врезал ей пощечину и обругал, после чего разбил рожу еще одному придурку ушел. На заправке со мной решили не связываться и безропотно продали бухло. В машине за несколько километров от коттеджа я надрался. Мне было очень плохо, такого я от нее не ждал. И опять, меня бесило то, что она меня бросила. Меня бросали все, кто был мне дорог. Мне стоило первым отворачиваться от них, раз я не мог их удержать? И какой смысл?

Я не понимал, что мне делать, и просто давил на педаль газа, оставляя позади змеиное логово, заставляя лес мутной черной массой проноситься мимо. Безлюдное пустое шоссе. Ночь, плавно переходящая в утро. Боль в груди и бешеный стук сердца в голове. И ярость, которая заставляла выжимать из машины все соки. Я слился воедино с темнотой и ветром, и так же быстро и неуловимо несся вперед. Я чувствовал себя сильным и неуправляемым, и мне это нравилось. Я включил радио и орал рок-н-рольные песни, и мне становилось легче.

На бешеной скорости я пересек мост и оказался на ровной асфальтированной дороге посреди бескрайнего поля. Небо раскинулось надо мной шатром, звезды все еще мерцали на нем, музыка звучала в ушах… Я забылся. Я созерцал красоту. Все было похоже на счастливую сказку, что шла вразрез с моей жизнью. Но я знал, что это реально, так же, как и я, и восхищался декорациями моего сольного выступления.

И совершенно отвлекся от дороги. Зачем мне нужно было следить за серым асфальтом, когда над головой развернулась такая пляска огоньков?

Меня вернул к реальности резкий удар, он был настолько сильным, что я потерял управление, и меня закружило на дороге. Это была дикая карусель, и меня замутило. Хорошо, я пристегнул ремень, иначе бы меня швыряло по салону, как одежду в стиральной машине. Я с силой надавил на тормоз и с перепугу потянул на себя ручник.

Через несколько секунд все прекратилось. Я судорожно втягивал в себя воздух и ощупывал тело в поисках переломов. Ничего. Абсолютно. Лишь легкая резь от ремня, который впился мне в грудь. Я стал оглядываться. Пустая дорога. Ничего. На первый взгляд.

И тут справа мелькнуло желтое пятно. Я поморгал глазами в надежде, что почудилось. Но нет. Я отстегнул ремень и опустил стекло. Высунувшись, я заметил справа в кювете желтое свечение. От страха я выругался и схватился за руль. Черт, произошла авария, надо побыстрей сматываться. Но я прирос к одному месту. Что, если там люди?

Ну конечно там были люди, машина сама ехать не могла! Я собрался с духом и вылез наружу. Меня колотила дрожь. Я сделал два неуверенных шага и остановился. А потом побежал. Я почти кубарем скатился по склону и увидел перед собой лежавший на крыше серебристый седан. Он весь был смят, как использованная банка из-под газировки, тонированные стекла потрескались. Я огляделся по сторонам – никого вокруг. Ни единой души, кто мог бы помочь. Кроме меня. В голове мелькнула эгоистичная мысль: «К лучшему!» Ни к чему лишние свидетели.

Я аккуратно присел на корточки и вгляделся внутрь салона. Темнота. И тут я услышал отчетливый скрежет. Он доносился изнутри. Мое сердце опустилось в пятки. Я открыл переднюю дверь, и в меня вцепилась окровавленная рука. Я заорал и отскочил в сторону, и она тут же повисла. Нужно было что-то делать. Я залез внутрь и увидел женщину. Худую, лет тридцати, блондинку. Она висела на ремне вниз головой и не шевелилась. Со лба ее стекала кровь. Я запаниковал и резко выпрямился. У меня закружилась голова, и я облокотился на горячее колесо. Резкий запах резины привел меня в чувство, и я попытался собраться с мыслями.

Ей нужна помощь. Она ранена и, возможно, умрет. Я бы не хотел умереть, зная, что никто не попытался мне помочь.

Я глубоко вздохнул и залез в салон.

– Мисс… Мисс, Вы меня слышите? – я дотронулся до ее плеча.

Через несколько секунд раздался страшный хрип, и я вздрогнул.

– Сейчас я Вас вытащу, потерпите немного.

Я лег на спину и заполз в салон. Очень аккуратно я отстегнул ремень, и женщина повалилась на меня. Мое лицо оказалось в ее крови, но я каким-то чудом сохранил самообладание. Медленно, раскачиваясь из стороны в сторону, я пополз наружу. Потом, осторожно перекатившись в бок, расположил женщину на траве. Ее лицо было липким и сплошь красным. Она прохрипела и открыла глаза. Эти голубые глаза напомнили мне глаза сестры, и я ужаснулся. Но это была не она.

Женщина посмотрела на меня и прохрипела что-то. Я не разобрал слов и покачал головой. Тогда она, видно, собрав последние силы, указала пальцем на машину. Я оглянулся. Неужели в машине был кто-то еще?

Я на корячках подполз в задней двери и с закрытыми глазами распахнул ее. Мне на колени упало что-то тяжелое. Я раскрыл глаза и замер. Передо мной была девочка, на вид лет восемь, с двумя чудесными косичками и такими же голубыми, как у матери, глазами. Ее пухлые губы были приоткрыты, а взор устремлен ко мне. Такой непонимающий и печальный. На ней не было ни капельки крови, лицо чистое, с розовым румянцем на щеках.

– Малышка, все будет хорошо, сейчас…

Она даже не шелохнулась. Может, у нее сломался позвоночник? Я закусил губу и продолжил.

– Не переживай, все будет хорошо, я позвоню в скорую, и они вас вылечат и…

Ничего. Тот же упрек в глазах и странное выражение на лице. И тут я заметил, что девочка не дышит. Она вообще не двигалась. Была… неживой.

И я заплакал. Впервые с тех пор, как погибли родители. Слезы капали ей на лицо, и я виновато стирал их с ее щек, и рыдал все сильнее. Потом я стал кричать, и женщина тихо заверещала позади меня, что-то хрипя. Я оставил девочку и подполз к матери. В ее взгляде читалась мольба, а рот искривился. Я покачал головой, и ее затрясло. Из груди вырвался страшный утробный вскрик, который тут же поднял меня на ноги. Я бежал сломя голову, словно за мной гналась стая голодных волков, и как только оказался в своем джипе, тут же надавил на газ.

По небу разливалось розоватое зарево, и все короче становились тени фонарных столбов. Мои руки тряслись, и я мертвой хваткой вцепился в руль. По щекам текли слезы. Они не переставали уже два часа, и после того, как я позвонил в скорую и описал точное место аварии, стало только хуже. Я отгонял от себя мысль, что это случилось по моей вине. Что виноват я. Я залез в родительский дом и сразу кинулся на кровать, задернув все шторы, с единственным желанием – уснуть, а, проснувшись, понять, что все это – страшный сон. Но мне не удалось.

Как только я закрывал глаза, передо мной появлялось лицо той девочки.

***

Раздался тихий стук, и дверь открылась. Джейк зачем-то передвигался на цыпочках, держа в руках плоскую картонную коробку. Я отвернулась и посмотрела в окно: красные лучи врезались в пушистые облака и сквозь них побирались на подоконник. От него шла длинная тень прямо к ножкам кровати. Я прислонила подушку к изголовью и села, обхватив колени руками. Я не собиралась с ним разговаривать.

Вдруг в тишине послышался испуганный возглас и, обернувшись, я увидела, как Джейк ловит в полете пустую стеклянную вазу, еще секунду назад стоявшую на тумбочке. Не помню, когда последний раз в ней появлялись цветы…

В конце концов ему удалось пристроить коробку на углу, и он виновато присел на край кровати.

– Ты заказала пиццу, спасибо!

Я молчала. Он вздохнул:

– Слушай… Я был не прав. Прости. Это действительно страшно. Марвин был… несчастным человеком.

Я посмотрела на него. Это не была попытка подлизаться – он действительно переживал.

– Ты докуда дочитал?

– До того места, где ты остановилась, – он достал из кармана широких тренировочных штанов свернутую в трубочку тетрадь и протянул ее мне. – Там закладка…

– Ты зачем ее так скрутил? – я не собиралась повышать голос, это получилось само собой. Глаза Джейка мгновенно вспыхнули.

– Это же просто тетрадь!

– Это не просто тетрадь! – я вырвала дневник Марвина из его рук и начала бережно распрямлять обложку.

Он обиженно уставился на меня. Во взгляде читался упрек. Мое лицо окаменело, не выражая никаких эмоций, хотя внутри было очень больно: словно лупишь в стену мячом, а он, отскакивая, каждый раз попадает на ушибленное место, норовя узнать, как долго у тебя получится терпеть. Джейк всегда был для меня надежной крепкой стеной, способной заслонить меня от любых бед. Но он не был глухой стеной, от которой безрезультатно отскакивают всякие доводы. Неужели он хотел отгородиться от меня?

Я знала, что слабое «прости» ничего не исправит – он его не услышит. Не потому, что я произнесу его тихо, а просто. Кажется, мы разучились друг с другом говорить.

Я вытянула вперед руку, но он даже не шелохнулся, и мне пришлось нагнуться к нему, чтобы прикоснуться пальцами к его холодной ладони. Я сильнее сомкнула пальцы, и он пристально вгляделся в мое лицо, пытаясь понять, что у меня на уме. А я всего лишь хотела, чтобы он был рядом. Потому что сейчас казалось, что я смотрю на него в подзорную трубу, как на далекий остров где-то на горизонте, который едва угадывается по силуэту.

– Прости… Я слишком близко приняла все к сердцу…

На удивление Джейк перестал напоминать ледяное изваяние и, придвинувшись ближе, прошептал:

– Я понимаю. Это все-таки брат Сьюзан. Ты так ее любишь… Я не должен был.

Он задумчиво посмотрел на тетрадь и, аккуратно взяв ее в руки, быстрым движением пролистал страницы от корки до корки. Я замерла, боясь, что он внезапно разорвет ее пополам, но он лишь захлопнул ее, зажав между ладонями.

– Все-таки не верится, что у нее был брат.

Он едва заметно улыбнулся, и я искренне обрадовалась тому, что очередная буря миновала.

– Жалко его.

– Да… Тяжелая судьба.

– Мне кажется, он был очень одиноким.

– Он сам виноват. Он оттолкнул от себя единственного родного человека…

Наши взгляды пересеклись, и я поспешно опустила глаза на пестрое покрывало.

– Мне кажется, это именно то, что мы с тобой делаем.

Я подняла голову и пытливо посмотрела на него. Лицо Джейка не поменялось: все то же безмятежное спокойствие, ни намека на испуг в темно-карих глазах, ни тени негодования на сомкнутых губах…

– Ведь без ссор тоже нельзя, верно? – его брови взметнулись вверх, и я неопределенно покачала головой. – Ты всегда была и будешь моим близким человеком.

– Знаю, просто…

А что я хотела ему сказать? Что он изменился? Что я изменилась? Что мы оба не хотим друг друга терять, но упорно движемся к этому? Или что все в порядке, и мы дальше можем прикидываться дурачками? Стоит попытаться?

Глаза Джейка бегали по моему лицу, считая морщинки. Когда я хмурилась, их становилось довольно много. Он взял меня за ладонь и прислонил ее к щеке.

– Мне всегда плохо, когда мы ссоримся, Лу.

– Мне тоже.

– Я не хочу так. Я устал. Прости, пожалуйста, – он забрался на кровать и устроился рядом, и я положила голову ему на грудь.

– Прощаю.

Он погладил меня по спине. Я закрыла глаза. Если бы я могла так же просто прогнать терзающую мое сердце грусть. Приструнить волнение, которое только нарастало перед завтрашним днем.

– Знаешь, я подумал… Хорошо, что это читаешь ты. Я просто не могу представить, если бы мама это увидела…

– Мне кажется, ей лучше не знать.

– Да, мне тоже… Не рассказывай ей, ладно?

– Не буду.

Так все-таки приравнивалось ли молчание ко лжи? Даже если она и была во спасение? Бесспорно, это относилось не только к Сьюзан. Вернее, вопрос был именно к нам. Так мы спасали себя?

Гораздо проще – пустить все на самотек. Не копаться в причинах. Убрать весла и позволить течению распоряжаться судьбой маленькой деревянной шлюпки, которую рано или поздно унесет в открытый океан. Но удастся ли ее уберечь, если разразится шторм? Ведь знакомый клочок земли, на котором можно переждать бурю, будет по-прежнему видно только через подзорную трубу…

ГЛАВА 14

Суббота, 31 августа 2019 года

Повзрослев, мы, как это часто бывает, стали уделять друг другу очень мало времени – повседневные заботы порой отвлекали нас даже от себя самих. В этом не было чего-то неожиданного – скорее, наоборот: все объяснялось чередой закономерностей, через которые, как правило, всем приходится пройти. Но было немного горько от того, что наше мышление поменялось. Постепенно желание встретиться и поговорить почему-то стало возникать лишь тогда, когда в жизни происходило что-то из ряда вон выходящее. Плохое, хорошее… Неважно. В спокойные дни многие из нас предпочитали остаться дома и хорошенько расслабиться. Отдых – одна из немногих драгоценных вещей, которых нам постоянно не хватало. Но еще больше мне не хватало наших старых-добрых совместных посиделок. Я скучала.

Поэтому идея собраться в выходные и всем вместе рвануть на пляж показалась сперва несбыточной мечтой – чтобы каждый бросил свои дела и поехал туда, где даже телефон толком не ловит?

– По-моему, это замечательно! – выкрикнул жизнерадостно Джейк, высунув голову в открытое окно, когда мы уже проехали несколько миль в сторону побережья. – Я уж и не помню, когда мы в последний раз так делали!

С высоты птичьего полета наши машины выглядели разноцветными глянцевыми камушками, которые плавно скользят по длинной светло-серой ленте то ровным строем, то стремясь настичь и перегнать друг друга, замирая в непосредственной близости и внезапно устремляясь вперед. Ребята любили устраивать импровизированные гонки, когда дорога была свободна. Даже Билл, который теперь был образцом благоразумия, с упоением вдавливал педаль газа в пол, не упуская при этом возможности скорчить довольную гримасу. Я так радовалась, что мне выпала возможность испытать чувство беззаботной легкости, освободиться от плохих мыслей, угнетенного состояния, что не покидало меня уже которую неделю. И в то же время я давала себе отчет в том, что мне вряд ли это удастся. Я не могла позволить себе расслабиться, зная, что оказалась между двух огней, и в любую секунду все может пойти не так. Воздух порой искрил от напряжения, вынуждая с большой осторожностью выбирать темы для разговора, слова… Я должна была сдерживать эмоции, всплывавшие на лице, которые выдавали любые, в том числе самые противоречивые мысли…

С другой стороны, это был прекрасный шанс во всем разобраться. Конфликт иногда служит наиболее подходящим инструментом для решения проблемы. Но, Боже, как же мне хотелось его избежать!

Я улыбалась, стараясь не замечать, как внутри поскрипывают натянутые нервы, и стремительно выскочила из машины, когда мы затормозили у входа в большой супермаркет, оставив Джейка кружить по парковке в поисках свободного места.

Взяв Бекки под руку, я уверенно зашагала по направлению к большим стеллажам с пакетированными соками, предпочитая особо не вертеть головой. Длинные полки с обеих сторон были также заставлены прозрачными бутылками воды, за которыми то и дело мелькала знакомая грязно-зеленая футболка…

Джейк и Билл зависли перед, как я успела услышать, «пивным раем», горячо обсуждая, какую марку стоит выбрать. Было занято наблюдать за ними: менеджер среднего звена, подтягивая спадающие с узких бедер полосатые шорты, доказывал преимущества темного пива в свойственной ему академически-поучающей манере младшему брату, трясущему перед своим носом небольшой пузатой бутылкой светлого. В идиллию вмешался Сэм, с надменным видом проследовавший в отдел с крепкими напитками. Его язвительный смешок не оставил равнодушной даже Мэри, которая следовала за ним по пятам, уткнувшись в свой телефон. Дикаркой ей ни за что ни стать…

Картина была до безумия хороша, пока в нее не затесался огромный нетрезвый мужчина, заслонивший собой ту половину стеллажа, на которой я приметила свой любимый сидр. Возможно, он ждал утра, чтобы заскочить сюда за очередной партией горячительного, а, возможно, он вообще не спал – вид у него был довольно помятый. Борода мелкими кудряшками прилипла к его полному раскрасневшимся лицу, а глаза были полузакрыты – сильный отек мешал разлепить веки. Они не распахнулись даже при виде цены на стоявшую чуть выше вычурную медную бутылку Utopias, в то время как у меня, по правде говоря, она вызывала определенное внутреннее негодование, даже отторжение: я бы предпочла потратить эти деньги на все, что угодно, только не на пиво. Пусть даже и выдержанное в бочке из-под коньяка. Хотя, может, мужчина просто ее не заметил – судя по его состоянию, он вряд ли был способен поднять голову… Он лишь сонно почесывал правый бок ватной рукой, не обращая никакого внимания на то, что каждый раз задевал локтем Билла по спине. В какой-то момент тот не выдержал и, развернувшись, попросил извинений, на что получил раздраженную реплику, более чем на треть состоявшую из нецензурных слов. Джейк выступил вперед – он всегда вспыхивал, как спичка, но тут вмешалась Шейла. Подойдя к ценителю хмеля сбоку, она достала телефон и начала орать в трубку до невозможности мерзким писклявым голосом, постоянно рассекая воздух длинными красными ногтями, чем обескуражила стоявшего рядом посетителя. Возможно, головная боль одержала верх – от количества выпитого накануне, либо от угроз вымышленному Крейгу на другом конце провода – и он, в отчаянии покачав головой, поспешно удалился, так ничего и не взяв. Шейла округлила глаза и приложила ладонь к губам, картинно смущаясь за то, что прогнала хама. Парни одобряюще покачали головой.

– Блестяще! – я подошла к ним, оставив Бекки у стойки с крекерами.

Она подмигнула мне и, виляя бедрами, приблизилась к нашей тележке и опустила в нее пару бутылок. Бекки отвлеклась от красочной картонной упаковки и перевела взгляд на меня. Я закатила глаза и взяла с полки еще одну, и она заулыбалась. Сегодня ночью – можно.

Мы общей толпой подошли к кассам. На удивление нам везло, и очередь шла быстро. В параллельном ряду отдельно от всех стоял Скотт, прижимая к груди пакет с картошкой. На его сосредоточенном лице то и дело проскакивало удивление, когда он видел очередную порцию кошачьего корма, возникавшую из-под груды продуктов стоявшей впереди женщины. Он огляделся по сторонам и, поймав мой взгляд, показал на пальцах «двадцать три», после чего надул щеки и изобразил толстого ленивого кота, который не в силах облизать лапу. В этот момент женщина непонимающе уставилась на него вместе с кассиром, и он, залившись краской, лучезарно улыбнулся. В этот момент к Скотту подлетел Сэм, запыхавшийся, словно опаздывал на самый важный поезд в своей жизни, и с громким стуком поставил на ленту две бутылки виски. Брови женщины взлетели вверх, и она стала нервно закидывать пакетики с разными видами корма в пластиковую корзину. Сэм поправил волосы и взглянул на Скотта, и тот ответил ему все той же лучезарной улыбкой. Все было неплохо, неплохо…

На покупки ушел почти час, и, с учетом того, что выехать рано у нас не получилось, стрелка на циферблате перевалила за двенадцать. После полудня атмосфера значительно менялась: воздух становился сухим, душным, и пыль с дороги все охотнее поднималась вверх. Я попросила Джейка закрыть окна и включить кондиционер.

Некоторое время я с интересом наблюдала, как светло-желтая горошина, прятавшаяся от зноя за зыбкой пеленой, игриво перекатывается по небу, появляясь то справа, то слева. Но потом солнцу стало лень играть в кошки-мышки, и оно скрылось за верхушками деревьев.

Пару раз мы заезжали на заправку – дорога дорогой, а естественные человеческие потребности удовлетворять было так же необходимо, как и добраться до пляжа, пока не стемнело, что по большому счету казалось вполне выполнимой задачей, ведь основная часть пути на тот момент была уже позади.

Мало-помалу я стала замечать, как блекнут краски вокруг, наливаясь приятным, приглушенным оттенком. Ровная дорога прямой стрелой пересекала местность: справа был все такой же хвойный лес, четкими метелками выделявшийся на фоне бежевой пастели неба, а слева – легкая выцветшая голубизна, раскинувшаяся над разноцветными соломенно-изумрудными клочками открытого поля. Солнце, теряя раздражающую яркость, сползало по боковому стеклу большим желтком и уже не вызывало неприятной рези в уставших глазах. Тем не менее моргание каждый раз сопровождалось появлением стайки небольших зеленых пятнышек размером с гроздь смородины, вынуждавших переводить взгляд на что-нибудь другое. Правая ладонь Джейка лежала у меня на бедре, пальцы игриво настукивали ритм звучавшей песни. Я тихонько засмеялась, и он, показав мне язык, взял меня за руку и поднес ее к губам. Может, эта поездка и вправду помогла бы нам отвлечься? Даже от того, что нас разрушало? Я посмотрела в зеркало и увидела, как машина Сэма перестраивается из нашего ряда и стремительно прибавляет газ. Еще секунда, и мы встретились со Скоттом взглядами. Я знала, что он будет смотреть. Я отрешенно повернула голову в сторону переметнувшегося направо краснеющего круга на небе. Солнце все еще не хотело уходить и, как звезда театральной постановки, редко показывалось из-за кулис, перекатываясь по темной кромке леса.

Погоди. Мы едем к месту, где наконец-то сможем с тобой попрощаться…

Конечно, я подумала о солнце.

Когда мы увидели первую чайку, разрезавшую воздух своими длинными крыльями, Джейк надавил на педаль газа, и мы, обогнав по встречке Шейлу и Бекки, которые были впереди колонны, рванули навстречу океану, который тонкой искрящейся полоской мерцал на горизонте. Золотистый свет, который, казалось, исходит от него, тепло разливался по пляжу, и предзакатное солнце приятно дотрагивалось до кожи своими мягкими ладонями.

Сначала мы решили разместиться в привычном месте, которое по умолчанию считали нашим вот уже лет восемь, но спустя какое-то время после того, как мы припарковались, к нам в гости пожаловала еще пара машин с очень шумной компанией подростков. Их внешний вид не оставлял сомнений в том, что они не пойдут нам навстречу, и мы решили не портить друг другу праздник и уступили место им. Покидав в багажник все, что успели вытащить, мы отправились на поиски. Несколько минут на север, и за деревьями показалась изрезанная коса, наподобие полумесяца, которая обрамляла небольшой аккуратный пляж у самой кромки воды. Вот так удача!

От долгой поездки у меня затекли ноги, поэтому я не задумываясь скинула босоножки с ног и благодарно зарыла пальцы в мелкий прохладный песок. Красная полоса над водой постепенно исчезала, уступая место вальяжно наступавшим сумеркам.

– Мне тут нравится даже больше, – Билл подпрыгнул на месте и, обняв свою беременную жену, закружил ее, отчего она начала тихонечко пищать. Сандра была очень приятной, по-настоящему хорошей девушкой. Иногда я задумывалась, насколько они были похожи. Невообразимо скромные, тихие, но в то же время открытые. Общение с такими людьми обычно начинаешь ценить спустя некоторое время после того, как с ними познакомишься, потому что не сразу понимаешь, какое сокровище появилось в твоей жизни. Что бы ни происходило, от мелочей до серьезных случаев – Билл ни разу никого не предал. Порой он даже брал вину на себя за чей-то проступок. «Билл-защитник» звали мы его. От Сандры, спрятанная за внешней хрупкостью, исходила такая же сила духа. Не думаю, что это зависело от их возраста – ведь они были всего на пару лет старше нас. Это шло откуда-то изнутри.

Другое дело – Шейла. Сильные характеры на съемочной площадке, и чрезвычайно ранимая – в жизни, хотя эту черту в ней разглядеть было не так-то просто. Иногда казалось, что она всего боялась. Даже сейчас она стояла отдельно от всех, скрестив руки на груди. Во взгляде читалось недовольство. Я догадывалась, почему.

– Что с тобой? – Скотт с ухмылкой прислонился к скале рядом с ней.