Наконец, снотворное подействовало, и Кристина заснула под звуки бушующей за окном стихии. Временами в темноте за стеклом сверкала молния, разрывая наискосок черное небесное полотно, следом за этими вспышками раздавался грохочущий звук грома, своим рокотом заглушая монотонный шум дождя. Но Кристина не слышала его, она спокойно лежала в своей кровати, сладко почивая в пленительных объятиях Морфея.
Ожидание изматывало его. Он, сидя в кресле в углу комнаты, то и дело, поглядывал на дорогие наручные часы. Когда стрелки на циферблате выстроились в прямой угол, указывая своими концами на маленькие блестящие камешки, он сел в кровати, собирая силу воли в кулак. Волнение прокатило по всему телу горячей волной, и он почувствовал слабость, но заставил себя встать на ноги. Помедлив, он открыл двери своей комнаты и вышел в коридор. То, о чем он беспрестанно думал последние несколько недель, должно произойти сегодня. Он все рассчитал, взвесил и перепроверил. Стас прислушался – в доме царила тишина. Он медленно стал идти к спальне своей жены, тяжело переступая по гладкому натертому паркету.
Остановившись перед дверью, он легонько постучал по ней костяшками пальцев. За дверью было тихо. Он подождал несколько секунд и постучал еще раз, чуть сильнее. Ему казалось, что стук от ударов его сердца разносится по всему дому. Так громко оно билось о его грудную клетку. «Она ведь могла и не спать. Вдруг она не выпила снотворное?» – пролетела у него в голове мысль, пока он, стоял перед дверью, вслушиваясь в тишину. Глупая трусливая мысль о том, что сейчас раздастся сонный голос жены, и он войдет в комнату, чтобы просто пожелать ей спокойной ночи промелькнула и исчезла.
Ему никто не ответил на стук. Он глубоко вдохнул и медленно повернул ручку на двери, просовывая голову в образовавшийся проем. В спальне Кристины было темно. Он зашел внутрь и остановился, чтобы глаза привыкли к темноте. Кристина лежала в центре кровати на спине, вытянув руки вдоль тела. Рядом на прикроватной тумбочке, чуть выделяясь в темноте, стоял маленький светильник. Стас тяжелыми ватными ногами подошел к кровати и включил его. Тот загорелся будто маленькая красная точка в черной глубине ночи, словно маяк, еле видимый глазу из отдаленной морской безбрежности, и по комнате поплыл теплый красноватый свет, чуть трогая легким прикосновением мягкий ворсистый ковер на полу, глянцевую поверхность мебели и белую стену, у которой стояла кровать.
Стас несмело посмотрел на Кристину. Она лежала на кровати, словно фарфоровая кукла, недвижная и почти бездыханная. Ее спокойное лицо, освещенное красным светом казалось почти белым. Ему показалось, что она уже умерла. Он присел на край кровати и дотронулся до плеча жены, оно было теплое и гладкое. Он провел пальцами от плеча вниз по руке и сжал ее кисть, чтобы убедиться, что она крепко спит под действием снотворного. Так и было. Лицо неподвижное, веки крепко сомкнуты, рот чуть приоткрыт, грудная клетка еле заметно вздымается при дыхании – все признаки крепкого сна.
Стас потянул Кристину за руку, чтобы поднять верхнюю часть ее тела, но оно просто съехало по кровати вбок. Это его удивило. Он привстал, обошел кровать с другой стороны и забрался на нее, сев на свои колени рядом с телом жены. Просунув руку под ее голову, он поднял ее, опер ее плечо о свой торс и стал стягивать с нее ночную рубашку. Закончив с этим, Стас вытер пот со лба от напряжения. Он и не представлял, каким может быть непослушным чужое тело человека, находящегося в бессознательном состоянии. Под ночной рубашкой Кристина была голая. Он наклонился, взял ее под мышки и рывком закинул ее себе на плечо. Голова ее дернулась, стукнулась о его плечо, и он услышал как клацнули ее зубы. Руки ее безвольно, словно веревки, повисли за его спиной. Теперь нужно было встать на ноги и отнести ее в ванную комнату. План был такой. И он его исполнил. Единственной накладкой оказался легкий удар ее головы о край встроенной в подиум ванны, когда он укладывал ее внутрь. Он аж застонал от досады, ведь на теле не должно быть обнаружено никаких следов насилия. Стас склонился над головой жены и раздвинул ей волосы, разглядывая место удара. Никакой раны не было видно. Он поправил ей волосы, выпрямился и оглядел лежащую в пустой акриловой ванне женщину.
Теперь были важны детали.
Раньше Кристине помогал забраться в ванную Стас, а уже после, когда жена наняла Анну, эту обязанность кухарка и сиделка в одном лице взяла на себя. Рядом с собой на поверхность подиума встроенной ванны Кристина клала мобильный телефон, по которому она вызывала его или Анну для того, чтобы вытащить ее обратно. Так что Стас вернулся в спальню, и через полминуты вошел в ванную комнату с мобильным телефоном Кристины. Он положил его на условленное место, достал мочалку и гель для душа с навесной полки и поставил все на другую сторону мраморного подиума напротив головы Кристины. Все. Стас открыл краны и стал смотреть, словно завороженный, как вода, журча медленно покрывает тело жены сантиметр за сантиметром.
Дело сделано. Пора уходить. Он еще раз оглядел ванную комнату и уже собрался выйти, как заметил маленький стеклянный флакончик с прозрачной жидкостью и надписью на этикетке «Лавандовое масло». Стас протянул руку и взял флакон, открутил маленькую круглую крышечку и вдохнул аромат, исходящий из пузырька. Глядя на жену, тело которой на треть погрузилось в воду, он вытянул над ней руку и наклонил флакон. Кап-кап. Несколько капель упали в воду рядом с ее телом.
– Ты ведь всегда любила хороший парфюм, – сказал Стас лежащей в ванне жене, завинтил крышечку, поставил флакон на место и вышел.
Глава 3
Когда ты понимаешь, что действующая реальность тебя не устраивает?! Когда просыпаясь рано утром, ты не хочешь открывать глаза и вылезать из-под одеяла? Ты уже ждешь окончания только зарождающегося дня. Когда вечером ты засыпаешь, и с бесполезным усилием держишь глаза открытыми, потому что знаешь, что как только закроешь их, начнется завтра, которого ты совсем не хочешь? Когда это происходит?! Может быть, это происходит в тот момент, когда ты вдруг перестаешь двигаться по инерции в суете однообразных долгих дней, и, остановившись на миг, понимаешь, что во всем этом нет никакого смысла и желания двигаться дальше, повторяя день за днем изначально запрограммированные в тебе действия? Ты больше не хочешь двигаться вперед, ты не видишь причин, которые поднимут тебя с постели, заставят тебя умыться и привести себя в порядок, чтобы выйти на улицу, добраться до работы, дотянуть до вечера, а на следующее утро снова встать и снова повторить бесконечный цикл действий. Когда ты это понимаешь? И что тогда делать?! Или может быть не делать?!
Когда раз за разом твои попытки не увенчаются успехом, ты пробуешь вновь и вновь, пока очередные неудачи окончательно не затопчут твою надежду, не растерзают твое терпение на мелкие рваные кусочки, не сломают твою настойчивость, разбрасывая осколки твоих бесконечных начинаний и сомнительных достижений. Ты поднимаешь их голыми руками, режешься в кровь, пытаясь собрать их в единое целое. И понимаешь, что это бесполезно, их не склеить, не соединить, не восстановить. Что ты чувствуешь? Обиду? Злость? Жалость? Бессилие? Пустоту? У тебя больше нет сил, чтобы начинать все сначала, да и зачем? Тебе это больше не нужно. Ты понимаешь, что такая реальность тебе не нужна. И что теперь делать?! Или может быть не делать?!
Вера решила все-таки сделать это. Покончить с бесконечно ноющим, растекшимся по всему телу черным вязким бездонным чувством неудовлетворенности. С невыносимым ощущением бессилия и безразличности к себе и к окружающим, вонзившимся глубоко, словно маленькая невидимая заноза, от которой ноет все тело, ломит изнутри, разрывает сознание невыносимой болью, от которой не избавиться, как ни старайся.
Она уже знала, как сделает это. План был простой, а главное, быстро выполнимый. Все теперь было ясно, и все было решено. Стало даже легче дышать в темной душной комнате, где она чувствовала горячий, входящий в ее легкие воздух, со слабым привкусом горечи на кончике языка. Глаза закрылись, но она не ощущала страха перед завтрашним днем, потому что у нее был план. Наконец-то, она снова решилась действовать за те долгие годы ее бессмысленного существования, которые теперь казались нереальными, ненастоящими. Это просто был сон, кошмарный, невыносимый, бесконечный. Но завтра он закончится. Она сделает это, пусть это будет последнее, что она сделает в своей жизни. Но она обретет, наконец, свободу. Будет ли эта свобода новой реальностью, другой формой жизни, или это будет конец всего, ее не волновало. Она уже видела себя бестелесной, легкой, невесомой, свободно парящей посреди бескрайнего темного пространства бесконечного и спокойного в абсолютной тишине и безмолвии.
Входная дверь громыхнула, завибрировав от сквозняка. Он ушел, недовольный и злой оттого, что ему так и не удалось вытащить ее из кровати. Он даже ткнул ее кулаком в плечо напоследок, но она продолжала неподвижно лежать лицом к стене, сдерживая учащенное от страха дыхание. Он ушел. И она сразу почувствовала себя победительницей. Теперь можно было открыть глаза и облегченно вздохнуть. У нее получилось! План заработал! Значит, так и должно быть!
Вера поднялась, опустила ноги с кровати на пол и прислушалась. В квартире стояла тишина. Лишь сверху над потолком скрипел пол у соседей на верхнем этаже. Кто-то ходил по комнате, продавливая ногами старый паркет.
Тяжелое небо, беспросветно закрытое серыми облаками, свисало на город. За окном шел дождь. Крупные капли бились о стекло, барабаня однотонную мелодию, тук-тук, тук-тук. Соседние дома, высокие деревья с густой бархатной листвой, светящийся уличный фонарь – все расплывалось за окном из-за потока расплющивающихся о стекло дождевых капель.
Она отвела взгляд от окна и поднялась на ноги. Тихонько проходя по коридору мимо комнаты сына, отметила, что он еще спит. Сегодня она сама себе хозяйка. Вера старалась двигаться тихо. Зайдя в кухню, нажала на кнопку электрического чайника и насыпала в кружку растворимый кофе. Подошла к окну и стала ждать, когда закипит вода. Чайник зашумел, нагревая воду, и Вере показалось, что звук от него громкими гудящими волнами прокатывается по всей квартире. Она замерла у окна, прислушиваясь. В комнате сына было тихо.
Вдалеке, за завесой дождя, посреди одинаково безликих многоэтажных зданий, таких же, как и то, в котором жили они с сыном и мужем, виднелась коричневая многоуровневая крыша многоквартирного элитного дома. Вера часто, стоя у окна, смотрела на эту необычную крышу, напоминающую ей очертания старого шотландского замка. Ей нравилось представлять в своем воображении просторные светлые комнаты, скрывающиеся за большими витражными окнами под шпилями остроконечных башенок. По вечерам в них загорался свет, и Вера вглядывалась в их глубину, пытаясь разглядеть мелкие темные силуэты, изредка появляющиеся в проемах окон прекрасного замка. Ей грезилось, что один из далеких силуэтов – она сама, призрачно мелькающая с другой стороны стеклянной грани в совершенно другой реальности.
Чайник закипел, забулькал и отключился. Вера отошла от окна, залила в кружку кипяток, помешала ложкой и, прихватив кружку с собой, вернулась в свою комнату. Сегодня она будет пить кофе в кровати. Она никогда раньше не позволяла себе такой вольности. Как же это приятно. Пить кофе в кровати, подоткнув под ноги мягкий пушистый плед, и витать в своих мыслях под шум дождя за окном, таким же неспокойным, как и ее мысли.
– Ма, ты еще не встала, что ли?
Дверь в комнату распахнулась, и лохматая голова сына просунулась в проем. Лицо его было недовольным.
Идиллия тотчас разрушилась. Вера грустно вздохнула, отводя взгляд от окна.
– Мне выходить через двадцать минут, а завтрака на столе нет, – еще сонный, сын потер пальцами глаза и непонимающе взглянул на мать. – Ты почему в кровати? Заболела что ли?
– Потому что у меня сегодня выходной, – ответила Вера и сделала глоток из кружки.
Сын застыл в дверях, не понимая, что происходит. Когда он просыпался, мать всегда была на ногах, а завтрак ждал его на столе.
– Так ты отца не провожала на работу, что ли? – спросил он с сомнением.
– Нет, не провожала, – ответила Вера, в душе испытывая неловкость вперемешку с радостью.
Сын постоял в дверях, собираясь с мыслями, затем спросил:
– Так ты приготовишь, наконец, мне завтрак?
Вера взглянула на него, всматриваясь в его непонимающее и недовольное лицо.
Ее любимый мальчик, маленький и шустрый, словно мышонок. Она раньше так и звала его: «Мышонок». Сейчас он уже взрослый парень, высокий, красивый и такой бесчувственный. Когда-то он брал ее за руку и просил: «Мамочка, дай конфетку», – а потом целовал ее в щеку и смеялся заливным детским смехом, когда она щекотала его в бока.
Когда он стал таким? Когда стал вести себя потребительски по отношению к ней? Когда стал поддаваться влиянию мужа и приобретать совершенно другие черты характера, те, которые она сама рьяно ненавидела в других? Она смотрела в его карие бездонные глаза и не могла вспомнить, когда начались эти метаморфозы. Теперь уже все равно, уже поздно думать об этом.
– Ма, ты оглохла что ли? – сын повысил голос в нетерпении. – Завтрак сделаешь?
Последнее время он часто разговаривал с ней на повышенных тонах, а она терпела, прощала его, надеялась, что это пройдет. Ведь она старалась воспитать его добрым, терпеливым, заботливым мальчиком, какой ее саму воспитала ее мама.
– Сделаю. Иди умывайся пока, – ответила она как всегда спокойно.
Голова сына исчезла из дверного проема.
Вера допила кофе, вылезла из-под пледа, не спеша пошла на кухню, пожарила яичницу.
Сын ел быстро. Спешил на занятия в школу, готовился к выпускным экзаменам.
Стоя спиной к окну, Вера смотрела на его широкоплечую спину, на темную голову, склонившуюся над столом, и видела перед собой не старшеклассника, а маленького мальчишку, которым он был много лет назад. Сердце ее сжималось от тоски. Вера подошла к сыну со спины и коснулась его головы, чтобы погладить мягкие каштановые волосы. Он дернулся, высвобождаясь из-под ее ладони. Она замерла с застывшей рукой у его головы.
– А если меня не станет? – вдруг спросила она. – Что ты будешь делать?
Сын молчал, пережевывая яичницу-глазунью, его плечи были напряжены.
– Думаешь, отец будет также любить тебя, как я люблю, а, Мышонок? Будет он заботиться о тебе так же, как забочусь о тебе я?
Вера с надеждой ждала, что ее маленький Мышонок вернется, и будет таким же милым и ласковым с ней, как прежде, в таком далеком, как ей сейчас казалось, детстве.
Сын поднялся, не доев, боком оттеснил мать в сторону и, выходя из кухни, зло сказал:
– Я же говорил тебе, не называй меня так.
Вера проводила глазами фигуру сына, взяла его тарелку, соскоблила вилкой оставшуюся яичницу в мусорное ведро, открыла кран и стала медленно тереть ее губкой. Мысли черной густой рекой медленно плыли в ее сознании.
Грохот входной двери, заставил ее вздрогнуть. Сын ушел.
Вера закрыла воду, постояла у раковины, прислушиваясь к тишине, вытерла полотенцем руки и вышла из кухни.
Ее мобильный телефон лежал на подоконнике. Она взяла его в руки и набрала номер. Долго не брали трубку, и Вера занервничала. Отключилась. Затем набрала номер снова.
– Алло, – наконец, услышала она в трубке голос подруги.
– Привет, ты дома? – спросила Вера, скрывая волнение в голосе.
– Да, я сегодня на удаленке, за компьютером работаю, – ответила Ира, как обычно с раздражением говоря о работе. – А ты не передумала, приедешь сегодня? На улице ливень хлещет.
– Да, приеду. Как мама? – спросила Вера, глядя в окно на бегущие по улице в разные стороны черные и серые зонтики.
– Стало лучше, когда ей прописали снотворное. Я теперь хоть тоже по ночам сплю, – сказала подруга и вздохнула с облегчением.
В свои сорок пять лет, Ира, не обремененная статусом замужней женщины, жила только работой. Мама была единственным человеком, о котором подруга заботилась, после того, как та упала и сломала себе бедро. Восьмидесяти четырехлетняя старушка уже два года не вставала с постели, и Ира ухаживала за ней, стойко исполняя свой долг перед родительницей.
– Ясно, примерно через час буду у тебя, – сказала Вера, чувствуя укол совести от своих бесчестных намерений в отношении подруги.
– Хорошо, купи хлеба по дороге, пожалуйста, а то я сегодня вообще на улицу выходить не хочу, – попросила Ира.
– Хорошо, куплю.
– Пока. Зонт не забудь, – напомнила подруга и отключилась.
Вера быстро оделась. Уже у входной двери вспомнила про зонт, вернулась в комнату, поискала его на антресоли, не нашла, махнула рукой, обулась и вышла из квартиры, захлопнув за собой двери. В раковине осталась лежать недомытая посуда.
Ира открыла двери и ахнула от удивления. Перед ней стояла Вера, насквозь промокшая от дождя. Майка и джинсы прилипли к телу, по волосам стекала вода, на полу под ее ногами образовалась лужа.
– Верка, ты ненормальная?! – воскликнула подруга, оглядывая Веру с головы до ног. – А зонт где?!
– Лешка, наверное, забрал, – ответила, Вера, дрожа от холода.
– Входи скорее и раздевайся, – подруга отошла в сторону, пропуская Веру в квартиру. – Сейчас дам тебе что-нибудь переодеться. – У вас один зонт на всех что ли?!
– Нет, было два. Второй, наверное, у мужа, – сказала Вера, отдавая завернутую в пакет булку хлеба и снимая туфли-лодочки, хлюпающие от набравшейся в них воды.
– А тебе, получается, зонт не нужен? – подруга фыркнула от возмущения.
– Мне и так нормально.
– Я вижу, как тебе нормально. Раздевайся. Я сейчас, – сказала Ира с заботой в голосе и скрылась в дальней комнате.
Вера прошла по коридору, оставляя после себя мокрые следы на полу. Она уже подходила к комнате подруги, за дверями которой слышалось ее невнятное бормотание, скрип дверцы шкафа, шуршание перебираемых ею вещей, как из другой комнаты, где жила мама Иры, раздался слабый прерывистый скрипучий старушечий голос:
– Ира, кто там?
Вера остановилась, нерешительно двинулась в обратную сторону и подошла к двери, из-за которой доносился голос.
Дверь в комнату, из которой донесся голос, была приоткрыта, и Вера толкнула ее ладонью. Иссохшая старая женщина лежала на матрасе, положенном прямо на полу у боковой стены. Тут же на полу у матраса стояло судно. В комнате было жарко, но маленькое старушечье тело было спрятано под толстым пуховым одеялом. Женщина приподнялась, уперлась локтем в лежащий на полу матрас, внимательно и тревожно стала вглядываться в Веру. Ее морщинистое лицо напряглось, глаза неподвижные и настороженные замерли, пытаясь уловить в мозгу воспоминание, ассоциирующееся с вошедшей незнакомкой.
– Здравствуйте, – неловко произнесла Вера, – я Вера, подруга Ирины.
Старушечье лицо сморщилось еще больше, но через мгновение вдруг разгладилось, губы дернулись и растянулись в беззубой улыбке.
– Здравствуй, помню тебя, помню, – шепеляво произнесла старая женщина. В черных глазах появилось осознание. – Давно ты у нас не появлялась.
– Да, некогда все. Работа, дом, работа, – шаблонно сказала Вера, удивляясь, что старуха ее вспомнила. – Как вы?
Устало старая женщина опустилась с локтя на спину. Голова ее легла на плоскую белую подушку, а глаза продолжали внимательно вглядываться в лицо Веры. Под этим пристальным взглядом Вере стало неспокойно.
– Хорошо, – ответила мать Иры, тяжело вздохнула и повторила, – хорошо. Недолго мне уже осталось. Я чувствую.
Вера растерялась. Пыталась найти правильные слова, но не смогла. Что можно ответить на такое высказывание старого больного человека? Сказать о надежде, о выздоровлении, о том, что все будет хорошо? Но, ведь, это неправда. И обе они это знают.
Вера молчала в смятении, а старуха все глядела на нее своими глубокими черными глазами.
– А ты не спеши, девка, – сказала вдруг Ирына мать. – Твое время еще не пришло.
Сердце у Веры гулко ухнуло и упало вниз, стало биться в животе или в боку, сильно, как будто выросло до огромных размеров и перестало умещаться в теле.
«Старуха не может знать, что я задумала, – успокаивала она себя, испуганно глядя в морщинистое лицо матери Иры. – Это просто ничего не значащие слова старого человека. Ира ведь говорила, что ее мать страдает деменцией и часто мелет, бог знает что».
Она продолжала смотреть на старуху, а та смотрела не нее.
– Чего испугалась, дуреха? – проговорила женщина, тяжело дыша, – В тебе энергии еще на две жизни хватит. Вон, светишься вся изнутри! А ты чего удумала?! – Мать Иры снова приподнялась на матрасе, тело ее тряслось от напряжения, когда она оперлась на локоть. – Нечего сейчас страху на себя нагонять. Живи, да жизни радуйся, пока молодая, а не то накажет тебя Бог! Вот тогда и забоишься, да так, как никогда! – Она закашлялась и без сил опустилась на подушку, прикрыв глаза.
Вера стояла без движения, раскрыв в растерянности рот, ладони ее вспотели от волнения, а мысли испуганно бегали в голове, словно молекулы в хаосе.
Что-то коснулось ее плеча, и Вера дернулась, выведя тело из оцепенения. Рядом стояла Ирина.
– Ты почему не идешь переодеваться? – спросила ее подруга. – Дрожишь, как осиновый лист.
Она взяла Веру под локоть и вывела из комнаты.
– Не обращай внимания на мать, – сказала Ира, – мне кажется, что у нее совсем крыша съехала. Представляешь, вчера вечером стала ползать по комнате и искать свои вещи. Спрятала в карман свою чашку, и сказала, что собирается возвращаться к себе домой. Я с трудом заставила ее выпить лекарство, и только потом она угомонилась.
– Держись, – промямлила Вера.
– Держусь, – в голосе подруги звучала усталость и грусть. – Переодевайся, а я пойду на кухню, поставлю чайник. Тебе надо согреться.
Когда, переодевшись, Вера вошла в кухню, на столе уже стояли чашки, наполненные ароматным чаем. Рядом, на прозрачной стеклянной тарелке лежали бутерброды. Ира любила добавлять в заварной чайник разные травы, и в этот раз в воздухе витал душистый запах мяты.
Они уселись у стола.
– Бери бутерброд – сказала Ира, указав взглядом на тарелку.
– Нет, я не хочу.
– А я съем, пора уже и пообедать. Хотя для меня это завтрак, – Ира взяла бутерброд с тонкими слайдами колбасы и сыра, откусила, и продолжала говорить, пережевывая. – Я еще не завтракала, только кофе с утра выпила. Дел – куча. Вроде бы и работаю дома, а свободного времени совсем нет. Со вчерашнего дня обновили программу, так я с ней до сих пор не могу разобраться. Там меню теперь на английском языке, а я английского совершенно не знаю. Поможешь? Ты ведь английский хорошо знаешь!
Вера заверила подругу, что поможет.
Она пила ароматный согревающий чай и нервно думала о том, что собирается сделать. Взгляд ее невольно притягивался к дверцам шкафа, висящего на стене кухни. В нем, за стеклянной дверной вставкой Ира хранила все лекарства. Целью Веры была маленькая белая баночка со снотворным, которое прописали матери ее подруги.
– Ну что, пойдем в мою комнату? – спросила Ира, когда Вера выпила вторую чашку горячего ароматного чая и ее тело начало согреваться.
– Пошли, – Вера встала со стула, чувствуя досаду оттого, что не может придумать причину, чтобы остаться в кухне одной.
Ира сполоснула чашки под краном, и Вера последовала вслед за подругой по коридору в дальнюю комнату.
– Я вернусь на кухню, сполосну руки, – сказала она, когда Ира уже присаживалась за письменный стол, над которым синеватым светом горел монитор ноутбука. Подруга кивнула, сосредотачивая свое внимание на открытом в компьютере файле.
Быстро пройдя по коридору мимо комнаты Ирыной матери, Вера вошла в кухню и, подойдя к раковине, открыла кран, из которого с шумом потекла вода. Напряженно вслушиваясь, она на цыпочках подошла к висящему на стене шкафу и открыла его. Как бы упираясь задуманному ею, стеклянная дверца жалобно скрипнула, и Вера замерла от страха. Рука ее сама, бессознательно, стала перебирать лекарства, стоящие на верхней полке. Как во сне Вера двигала губами, беззвучно читая надписи на стеклянных и пластиковых баночках, картонных коробочках, полиэтиленовых пакетах и блистерных упаковках.
Нужная баночка стояла во втором ряду сбоку. Вера взяла ее, сильно сжав в ладони, и опасливо глянула в коридор сквозь дверной проем кухонной двери. Она вдруг поняла, что не знает, куда спрятать лекарство: карманов на одежде, что дала ей Ира, не было. Оставался один выход: засунуть снотворное себе в трусы. Определив заветной баночке место, Вера закрыла стеклянную дверцу, замерев на мгновение от ее очередного скрипа. Теперь можно было закрыть воду и убираться отсюда.
Голос подруги заставил ее вздрогнуть.
– Ты где пропала? – спросила Ира, появившаяся в дверях.
– Уже иду. – Сердце Веры прыгнуло внутри, ударилось о грудную клетку и замерло. – Не могла найти полотенце, – сказала она, с усилием переводя дыхание.
– Да вот же оно. – Ира взяла небольшое розоватое полотенце со спинки стула и передала его Вере. Та потерла о него сухие руки, повесила обратно на стул и с ватными ногами побрела вслед за подругой в ее комнату.
В течение часа Вера не находила себе места, не могла сосредоточиться на надписях на экране монитора, на словах, произносимых подругой; нетерпение и стыд от сделанного, заставляли ее рваться быстрее из квартиры, и еще эта баночка давила в паху, и Вера постоянно ерзала на стуле.
Наконец, они закончили, и Вера засобиралась домой. Она надеялась, что Ира не заставит ее переодеваться обратно в свою мокрую одежду, ведь тогда факт, что лекарство украдено, вылезет наружу прямо сейчас, и весь ее план рухнет.
– Ну, я пойду, – неуверенно сказала она, поднимаясь со стула и чувствуя в ногах слабость.
Подруга оказалась более, чем участливой. Она оставила Веру в этом подобном пижаме костюме, а сверху нарядила ее в прозрачный дождевик. Причитая о том, что Вера не заботится о своем здоровье, она поцеловала подругу в щеку и с благими напутствиями отпустила восвояси.
– Передай своему муженьку, – сказала она Вере, стоя в дверях своей квартиры, – если будет тебя обижать, я приеду и поджарю ему яйца.
Вера, с пакетом в руке, в котором умещались ее промокшие вещи, улыбнулась, махнула подруге на прощание и скрылась за дверями лифта. Он повез ее вниз, проезжая этаж за этажом и клацая металлом. По ходу движения лифта Вера быстро достала баночку со снотворным из трусиков и опустила ее в глубину пакета со своими мокрыми вещами. Чувствуя слабость во всем теле, она оперлась спиной о стену кабинки и закрыла лицо ладонями. Глубокая усталость вдруг навалилась на нее, такая тяжелая, что казалось, ее не поднять, не стряхнуть с себя.
Лифт доехал до первого этажа и остановился, металлические двери раскрылись, призывая ее к выходу.
Тело не слушалось ее, не поднимались ее свинцовые чужие руки, не двигались чугунные неповоротливые ноги. Проскользнув по стене на пол, она свернулась в позу эмбриона. Поджав под себя ноги, и пряча голову в колени, так и осталась сидеть на полу неподвижной лифтовой кабины, металлические двери, которой снова сомкнулись, в ожидании новой команды.
Ира закрыла за Верой двери, испытывая ощущение неудовлетворенности и тревоги. Она чувствовала, что с подругой творится что-то неладное. Ее замкнутость и нервозность настораживали, но на вопросы Иры, подруга отвечала совсем неохотно, и Ира не стала настаивать на своем. Возвращаясь по коридору в свою комнату, занятая мыслями о подруге, она услышала, как мать позвала ее.
Ира вошла в комнату матери, та лежала на матрасе, как обычно, укрытая одеялом.
– Я сходила в туалет, – сказала мать, – убери судно.
– Хорошо, – тяжело вздохнула Вера, подняла судно с пола и направилась из комнаты.
– Подруга твоя ушла? – спросила ей вслед мать.
Ира обернулась с удивленным выражением лица. Из-за прогрессивной деменции мать давно никого не узнавала. А Веру вдруг узнала, вспомнила.
– Ты вспомнила ее? Она ведь у нас несколько месяцев не была. Это Вера.
Мать молчала, ожидая ответа.
– Да. Вера уже ушла, – ответила Ира матери, выходя из комнаты. – В следующий раз она не скоро приедет.
Ира вымыла судно, вернулась в комнату матери и поставила его обратно на пол у матраса. Она подумала, что надо бы нанять для матери сиделку, хоть мать еще и может частично двигаться. Да и оставлять ее больше одну в квартире нельзя, мало ли, что может случиться, она ведь как ребенок теперь.
Мать лежала с закрытыми глазами, словно заснула, дыхание ее было медленным и глубоким.
Ира поглядела на нее с грустью, тяжело вздохнула и вышла из комнаты, тихонько прикрывая за собой двери.
– Твоя подруга больше не придет, – донесся до нее из-за двери скрипучий голос матери. – Она приходила попрощаться.
– Не говори глупости, мам, – ответила Ира, убеждаясь в мыслях насчет сиделки.
На кухне в почерневшей от времени медной джезве Ира сварила себе кофе. Мысли о подруге не оставляли ее. Она не могла уловить мысль, которая перепрыгивала в ее мозгу с места на место, словно играла с ней в прятки. Ира чувствовала, что упускает какую-то важную нить.
Прихватив тарелку с оставшимися бутербродами, она вернулась в свою комнату, поставила посуду на край письменного стола и уселась в черное офисное кресло. «Нужно будет ей позвонить вечером», – решила Ира с неспокойной душой.
Но на столе стоял компьютер со светящимся синим светом экраном, и бесконечная монотонная работа, которая, несмотря на нехватку времени, отсутствие сил и наличие личных проблем, должна быть сделана в срок; и эта работа всецело поглотила Иру до поздней ночи.
Как доехала домой Вера не помнила, но когда вернулась обратно, было уже темно, а на улице гремел гром, разрывая шумовую занавесу дождя, ярко сверкали молнии, местами освещая черный мокрый асфальт.
Квартира была пуста, ни сын, ни муж еще не вернулись.
Вера, насквозь промокшая, прошла в ванную комнату. Она закрыла сливное отверстие и открыла кран. Вода с шумом стала наполнять ванну. Еле уловимый цветочный аромат закружился во влажном воздухе. Вера принюхалась, подставила ладонь под льющуюся струю воды и поднесла ее к лицу: «Нет, конечно, ей показалось. Водопроводная вода не может пахнуть цветами». Она вышла в коридор и прошла в их с мужем комнату.
За окном было темно. Дождь лил сплошняком из бездонного черного неба, изредка освещаемого яркими вспышками молний. Вера поправила чуть смятое покрывало на кровати, оглядела всю комнату – идеальный порядок – подошла к шкафу и достала чистое полотенце, задумчиво посмотрела на него и положила обратно на полку. «Зачем оно ей?». Вышла из комнаты и пошла на кухню, где на столе стояла баночка украденных ею у подруги капсул со снотворным.
Вера тяжело вздохнула. Хотелось плакать. Она, словно под действием сторонних сил, достала из буфета чистую кружку и набрала в нее воды из-под крана, дрожащими руками открутила крышку баночки и высыпала часть капсул на ладонь. Несколько секунд нерешительности, и капсулы оказались во рту. Давясь, Вера, запила их водой и разрыдалась. Слезы вдруг полились из глаз нескончаемым неконтролируемым потоком, из груди вырывался дикий животный рев вперемешку со всхлипами. Так она и стояла, опершись руками о кухонный стол, плача, стеная и жалея себя. Жалея себя ту, предыдущую, и ту, что сейчас в настоящем, и ту, которой уже не будет в будущем. Вода тем временем наполняла ванну.
Успокоившись, Вера растерла по щекам слезы и вернулась в ванную комнату. Ванна уже наполнилась, Вера закрыла кран, наклонилась и попробовала рукой теплую воду, сняла с себя костюм, который дала подруга, и повесила его на стену на крючок. Как есть в нижнем белье, она опустилась в воду, посидела немного, затем медленно легла, глядя перед собой на голубую, местами потрескавшуюся плитку, и расслабилась, снова улавливая обонянием таинственный травянисто-цветочный запах.
Вода ласкала ее тело, согревала своим теплом, баюкала. Вера закрыла глаза, все еще мокрые от слез и будто резко упала куда-то вниз. Упала и оказалась лежащей в высокой траве, на концах которой пестрели маленькие фиолетовые цветочки. Еще выше было небо, светло-голубое, манящее, живое. Казалось, протяни руки и дотронешься до медленно плывущего по нему белого облачка. Вера долго лежала на зеленом лугу в мягкой траве, любуясь бесконечным небом, вдыхая сладкий цветочный аромат лаванды, от которого кружилась голова и таяли тяжелые мысли. Покой и умиротворение медленно окутывали ее тело, постепенно избавляя ее мысли от бесполезной земной суеты, погружая в вечную пустоту и забвение.
Вдруг откуда ни возьмись налетел сильный ветер, небо над головой стало темнеть, маленькое белое облако раздулось, завертелось и стало превращаться в воронку, втягивающую в себя все вокруг. Вере вдруг стало тяжело дышать: аромат лаванды из сладкого и легкого превратился в густую тянущуюся массу с сильным и резким запахом. И каждый раз, как она вдыхала его, ее грудная клетка наполнялась этой тяжелой жижей, а воронка на небе приближалась к ней все ближе и ближе. Вот ее уже оторвало от земли и понесло вверх прямо в центр черной дыры, всасывающей в себя и небо и зеленый лавандовый луг. Дышать становилось все труднее, потому что черная лавандовая жижа уже наполнила ее легкие и бронхи и колыхалась в горле, словно липкое нефтяное пятно на воде. Последний вдох не удался, и вертящаяся черная воронка поглотила ее. Наступила тихая пустота.
Глава 4
Она кашляла и чувствовала, как жидкость выходит из ее горла и заходит опять обратно. В панике нервными протянутыми вверх руками, Вера нащупала что-то твердое и гладкое, схватила и рывком потянулась, высвобождаясь из воды. Она с трудом приняла сидячее положение и огляделась, откашливаясь и сплевывая воду и слюни. В ванной комнате витал аромат лаванды. Яркий свет падал на стены с зеленой мраморной плиткой, отражался, летел и ударялся о поверхность потолка, пола, глянцевую столешницу с белоснежной раковиной и растворялся в зеркале на стене.
Вера решила, что тяжелый сон продолжается наяву. Или она уже в аду.
Ее рука, лежащая на зеленом мраморной подиуме, в который была встроена ванна, соскользнула в воду. Вера дернулась, быстро вынула руку из воды и схватилась ею с силой за край ванны. Взгляд ее остановился на пальцах, ногти которых были покрыты глянцевым ярко-красным лаком. Она посмотрела на другую руку, в надежде, что ей померещилось, и она увидит свои пальцы, как обычно, не тронутые эмалью, и издала удивленный возглас. Пытаясь подтянуть ноги, Вера обеими руками уперлась в края ванны, чтобы встать и вдруг упала обратно в воду, сильно ударившись головой о мраморную поверхность ванны. Боясь снова захлебнуться она рванулась и села, не понимая, что происходит. Минуту спустя, осознавая неясную мысль, Вера медленно снова попыталась подтянуть к себе ноги. Они не двигались. Вера повторяла попытку за попыткой, заставляя ноги слушаться, пока не обессилила вовсе. Беззвучно плача, она из последних сил оперлась руками о край ванны, легла на него животом и перевалилась, соскользнув мокрым телом на теплый нагретый электричеством пол. Повернувшись на живот, она медленно с огромным усилием ползла по полу к двери, волоча ноги, словно испорченная кукла в фильме ужасов.
Она ползла в адском красном полумраке, цепляясь пальцами за гладкий скользкий паркет, за мягкий пушистый зеленый ковер, ползла уже без какой-либо цели, просто ползла вперед, чтобы не остановиться и не начать снова задыхаться от черной вязкой жижи. Она ползла вперед и в темноте ночи перед ее глазами неясно вставал образ старухи, которая твердила: «Твое время еще не пришло… Небеса накажут тебя! Вот тогда и бойся!». Беззвучный смех на сморщенном скукоженном старушечьем лице – последнее, что увидела Вера, скорчившись на полу в чужой спальне перед тем, как потерять сознание.
Она не видела Анну, которая рано утром, постучав и не услышав ответ, робко вошла в спальню и, увидев хозяйку на полу, позвонила по телефону и вызвала семейного врача Полянских. Она не слышала голоса врача, который произнес перед уходом, что он сделал, все, что нужно, и теперь ей, Вере, необходимо поспать и прийти в себя. Она не ощутила, как другой мужчина, войдя в комнату, подошел к ее кровати и безмолвно стоял, глядя на нее со страхом и ненавистью.
Когда Вера открыла глаза, был уже день. Дождь закончился и солнце яркими и длинными лучами пробиралось в комнату сквозь щели в плотных занавесах, неровными отрезками падало на белые стены, скользило по полу, забиралось на кровать, касаясь кончиков ее пальцев, играло кончиками ее ресниц.
Она проснулась и лежала неподвижно, не решаясь открыть глаза, молясь про себя, чтобы вчерашний кошмар оказался лишь дурным сном. Пусть новый день начнется как обычно, монотонно, но успокаивающе привычно. Тело ее ныло от боли, а спина, казалось, вся насквозь пронизана острыми иголками. Сквозь щелки в глазах, Вера оглядела комнату, и ужаснулась. Это была комната чужих людей. Слезы снова стали наворачиваться ей на глаза, когда в дверь постучали. Сердце Веры замерло. Она потянула оделяло вверх, укрылась с головой и замерла. Такой и застала ее Анна, войдя в комнату.
– Кристина Михайловна, – позвала она хозяйку в нерешительности.
Вера не двигалась, надеясь, что голос испарится сам собой.
– Кристина Михайловна, – повторил голос, – как вы себя чувствуете?
Вера слышала, как голос приблизился к ее кровати и остановился совсем рядом.
«Не уйдет», – подумала она и немного приспустила одеяло с лица, одним глазом выглядывая наружу.
У кровати стояла большая баба в переднике, лицо ее с пухлыми розовыми щеками выражало озабоченность, глядя вниз на Веру, спрятавшуюся под одеялом.
– Врач сказал, что вы выпили вчера большую дозу снотворного, – заговорила женщина, двигая маленьким пухлым ртом, – и чуть не утонули в ванне.
Вера вытянула голову из-под одеяла, удивляясь тому, что женщина говорит именно о том, что действительно с ней произошло вчера. Откуда она знает?
– Он предполагает, что вы пытались покончить с собой. Это ведь не так? – вопрос прозвучал как утверждение, и Вера отрицательно замотала головой.
– Вот и хорошо. Я ему так и сказала, что это был несчастный случай. Так ведь?
Вера закивала.
– Давайте, я помогу вам подняться, – сказала гром-баба и протянула руки, но Вера почему-то еще больше испугалась и быстро сказала:
– Я сама.
Вера не узнала собственного голоса, прочистила горло и повторила:
– Я сама, не надо, – голос был точно не ее.
Вера попыталась сесть на край кровати, но все, что у нее получилось, это поднять в кровати верхнюю часть своего тела. Ног она не чувствовала. Жар бросился ей в лицо. Резко сбросив одеяло, она посмотрела на ноги, они были на месте. Они были на месте и, одновременно, их, как будто и не было! Комната поплыла перед ее глазами, и она уже почувствовала, что теряет сознание, как толстуха просунула свою руку ей подмышки и резко пересадила ее в кресло-каталку. Встряска привела Веру в чувство. «Наверное, я сошла с ума», – подумала она, глядя на добродушное лицо женщины.
– Вы завтракать где будете, – спросила та, – здесь или в гостиной?
– Здесь, – промямлила Вера, а про себя с надеждой подумала. – Может все-таки сон?
– Анна, – прогремел за дверью мужской голос, – ты где?
Толстуха оглянулась на зов, а Вера вжала голову в плечи.
– Я зайду к Стасу Алексеевичу, а потом привезу вам завтрак, – сказала ей женщина-великан. – А вы как раз успеете умыться. Да? Вы сможете сами или вам помочь?
– Я смогу. Сама, – промямлила Вера, – желая, чтобы толстая Анна поскорее ушла.
Анна сдержанно улыбнулась и скрылась за дверями.
Вера услышала глухое мужское бормотание, затем голос Анны произнес: «Хорошо, Стас Алексеевич» и удалился вместе с едва различимыми шагами.
Вера сидела в кресле с раскрытым от удивления ртом. Нереальность происходящего не укладывалась у нее в голове, и она никак не могла понять, что ей делать в данной ситуации.
За дверью послышались шаги. По мере того, как они приближались к дверям ее спальни, Вера все больше нервничала. Ничего не придумав лучше, она, толкая ладонями колеса кресла, покатилась в ванную комнату. Заехав в нее, она закрыла дверь, повернула защелку и замерла. Сердце ее бешено заколотилось, когда она услышала стук в дверь, и чьи-то шаги в комнате.
– Кристина, ты в ванной? – спросил мужчина. Голос был молодой, сильный и настороженный.
Вера молчала, пытаясь успокоить пульсирующее в горле сердце.
Ручка на двери ванной дернулась.
– Ты зачем двери закрыла, Кристина?
Тишина.
– Ты помнишь, что с тобой вчера произошло? – голос стал более настороженный.
Тишина.
– Ладно, если не хочешь разговаривать, так и скажи.
Тишина.
Вера услышала удаляющиеся шаги и тихий голос произнес:
– Чертова сука!
А может быть ей послышалось?
Хлопок дверью.
Вера прислушалась. Тишина.
Она закрыла лицо руками и заплакала громко навзрыд. Слезы снова текли по ее щекам, а она по детски размазывала их по лицу, пытаясь вытереть его, но безуспешно. Ее взгляд зацепился на своих руках, она вдруг успокоилась и стала рассматривать красный лак на ногтях, затем подняла голову и медленно подкатила кресло к большому настенному зеркалу. Почему то она не удивилась, когда глядя на свое отражение, увидела в зеркале другую женщину, сидящую в инвалидном кресле, симпатичную блондинку средних лет с заостренными чертами лица в шелковом халате на завязках. Вера с любопытством рассматривала ее. Ведь она знала эту женщину, точнее – она видела ее раньше, но где – не могла вспомнить.
