Страница 4 из 5
Трон больше не был пуст. На нем восседал весьма молодой и очень красивый человек, который глядел на неё ледяным взглядом. Из резной рамки картины, как из окошка, медленно вытекал плотный белый туман.
Губы человека на картине зашевелились, Алёнка моргнула – не слышно ни звука. Он нахмурился и снова что-то сказал.
Холеные руки сжались на подлокотниках трона, лицо исказилось. Он наклонился вперёд, словно хотел ухватить её ровными белыми зубами.
– Простите, я вас не слышу, – пролепетала Алёнка. Опять она сделала что-то не так. Красавец уже не смотрел в её сторону, продолжая говорить куда-то вглубь зала, девица не могла видеть, к кому он обращается.
Ног коснулось что-то мягкое, Алёнка глянула вниз и вскрикнула. Туман уже распространился по горнице и достиг сапог. Она подняла взгляд и вздрогнула. Незнакомец пристально глядел на неё.
В нем была какая-то фальшь, обман. Алёнка поняла – дело в глазах. Они выглядели неуместно на молодом гладком лице. Ведь это были глаза старика. Мёртвые, неподвижные, повидавшие тысячи лет и тысячи смертей. Как такое может быть?
Алёнка почувствовала щекотку, словно по коже вели невесомым пёрышком. Туман медленно поднимался вдоль ног. Она хотела переступить и поняла, что делает это с усилием. Туман ощутимо сопротивлялся её движениям.
А потом он сжался, словно хищная лапа, Алёнку изогнуло и приподняло над полом. По телу заскользила невидимая рука, на шее сжалась удавка. У Алёнки потемнело в глазах.
"Жертва Яги?! Отчего она одна?"
Эти слова прозвучали в ушах одновременно с мыслями о смерти.
"Убей её! Мне нужна Яга, а не её игрушки".
По тому, как двигались губы красавчика, Алёнка поняла, что это его голос. Теперь она может слышать его.
– Бабуш…ка… Яга уш… ла… – прохрипела она. Хватка тумана ослабевала на миг, чтобы она только-только могла вдохнуть и снова сжималась. Позвонки хрустели. – Я за.. её…
Хотела сказать: "Бабушка ушла. Я за неё осталась", но не могла выдавить ни звука. Туман то сжимался, то слегка отпускал. Голоса в голове то усиливались, то затихали.
"Что она там лепечет? Я же сказал – убей!"
"Постой. Вдруг Яга нашла возможность ускользнуть от тебя?"
Этот голос был иной. Если красавчик говорил мужским ледяным голосом, этот принадлежал женщине. Впрочем, и в нем теплоты было мало.
Алёнку дёрнуло, протащило по горнице и с размаха припечатало к картине. Незнакомец высился в полный рост. Алёнка смогла разглядеть его, словно заглядывала в окно. Это был стройный высокий мужчина в тёмном одеянии с воротником похожим на когтистую лапу. Лицом мужчина был очень молод, даже юн. Внешность его была бы привлекательной, даже красивой, если бы не глаза.
Вокруг незнакомца клубился туман. Именно этот туман выливался из картины и держал её за шею мёртвой хваткой. Лицо мужчины дрогнуло, и он пошевелился.
– Она видит нас… Только хозяйка избы может пользоваться картинами мёртвого мира… Что случилось…
Рядом с красавчиком соткалось из тумана полупрозрачное женское лицо. Прекрасное и холодное. Губы лица дрогнули, но Алёнка не услышала звуков. Женщина нахмурилась, объятия тумана налились силой и сжались, в глазах потемнело, а в ушах появился звон. Когда объятия ослабли, Алёнка вновь увидела картину и ощутила, как что-то тычет по подбородку и капает вниз.
Кровь. Она прокусила губу. Темные капли легли на туман, словно он был твёрдым. Это казалось Алёнке неправильным. Как может туман держать каплю? Впрочем, разве этот туман не держал её саму?
Она глядела, как капли втягиваются в белую поверхность, будто их выпили невидимой трубочкой. В уголке рта туманной женщины сверкнула красная капелька, отчего-то Алёнка сразу признала свою кровь. Женщина слизнула каплю и замерла, прислушиваясь.
– Я поняла, – произнесла она тихим шелестящим голосом. – Она настолько далека от мира мёртвых, что просто не слышит нас. Когда я сжимаю её, она приближается к смерти, и начинает ощущать…
Алёнку сжало до хруста костей и подтянуло к самой раме картины. Прозрачное лицо приблизилось с той стороны, пристально вглядываясь. Пока девица думала, что можно сказать, объятья тумана ослабли, ноги Алёнки коснулись пола. Она едва не упала.
– Так и есть. Кощей, взгляни – это новая хозяйка избы.
Кощей? Владыка мира мёртвых. Алёнка вспомнила идола, который стоял вдали от деревни у погоста. Если Велеса и Ярилу прославляли на праздники прямо в деревне, Кощея поминали только в определённые дни и то с опаской. Оно и понятно. Живым лучше не лезть в дела мертвецов.
Прозрачное лицо из тумана отодвинулось, красавчик разглядывал Алёнку и хмурился все больше. Потом взгляд его переместился на чаши песочных часов, он вскрикнул.
– Мара, гляди! Нижняя чаша пуста. Четверть века впустую.
Аленку замутило еще больше. Владыка мира мертвых Кощей и его супружница, призрачная Мара. Ей, в отличае от него, даже идола не ставили, настолько ужасной считали. Кощей да Мара, от них идут все кошмары подлунного мира. А эта картина, стало быть, прямой проход в мертвый мир. Девицу пробил озноб.
Лицо женщины вновь придвинулось.
– И правда. Стало быть Яга сумела. Интересно, как, учитывая прошлый раз.
– В прошлый раз мы пытались сделать хозяйкой неподходящего человека, – холодно бросил Кощей. – Изба даже имени её не терпит, не то, что…
Он резко оборвал речь. У Алёнки зачастило сердечко. "Имени её не терпит…" Неужели…
Холеное лицо заполнило всю картину.
– Кто ты, девица? – проговорил он и брезгливо сморщился, словно перед ним был противный слизняк. Хотя, в мире мёртвых наверно любят слизняков…
– Как сюда попала? И где Яга?
Алёнка силилась ответить, но кровь из прокушенной губы заливала рот и мешала говорить.
– Она немая, – лицо Кощей разочарованно вытянулось. – Начинаю думать, что мы переоценили избу. Коли она выбрала себе такую хозяйку, годна ли она для наших…
Алёнка позабыла про страх. Она сплюнула кровь и выдавила:
– Не смейте говорить так про Чудышко! Она хорошая! И на многое способна!
Капли крови брызнули во все стороны. Некоторые упали на туман. Белёсая поверхность вскинулась и забурлила. На женском лице отразилось блаженство.
– О-о, какая… у неё гор-рячая кровь… – прошелестела она. Алёнка вдруг поняла, что может разобрать каждое слово. Множество щупалец из тумана обвило её ноги, там, где не было одежды, ладони, потянулись к лицу. Алёнка почувствовала, как её кожу пробивает сотня крохотных иголочек…
– Мара, кончай, – рявкнул красавчик и вдруг умолк. Дин-дон, дин-дон. Звон заполнил горницу, взоры обратились к песочным часам. Несколько крупинок покинули верхнюю чашу и присоединились к той, что лежала на дне нижней колбы.
– Напомни, у Яги когда-нибудь падало по несколько крупиц разом? – проговорил красавчик.
– Никогда. У неё и одна то падала раз в год-два, – прошелестела Мара.
– Хм!
Холодные старческие глаза уставились на Алёнку.
– Любопытно. Ответствуй, девка. Кто ты и зачем здесь?
– Я Алёнушка. Попала в избу… случайно. Бабушка Яга меня скушать хотела, но даже на это я оказалась не годна. А потом бабушка нарекла меня хозяйкой и улетела.
Красавчик с женщиной переглянулись.
– Так значит, изба тебя признала? – брови Кощея сурово сдвинулись. – Ответствуй, какие способы применила? Пытку? Угрозы?
– Что вы, – вскричала Алёнка. – Добротой и хорошим отношением. Все ласку любят…
Глаза красавца расширились. Он столь пристально вгляделся в Алёнку, что той стало неуютно. А Кощей ещё и прислушался, не переставая её разглядывать. Будто раздвоился. Глаза глядели сосредоточенно на Алёнку, а уши прислушивались к чему-то внутреннему, к Алёнке не относящемуся.
– И правда, на ласку… – проговорил он. В голосе сверкнула сталь. – Изба, что же ты? Тебя так легко подкупить?
В голосе не было угрозы, но пол под ногами Алёнки дрогнул и просел. Девица ощутила ужас, исходящий от избы.
– Не пугай, Чудышко! – вскричала она. – Разве плохо она служила бабушке?
Кощей вышел из сосредоточенности и расхохотался.
– Аха-ха-ха-ха! – смех был настолько холоден, что Алёнка сжалась от озноба.
– Столь хорошо, что поменяла хозяйку при первом удобном случае?
Зрачки Кощея сузились до почти незаметных точек, Алёнке показалось, что из глаз красавчика на неё смотрят две взведённые стрелы, которые вот-вот сорвутся с тетивы.
Изба начала подрагивать мелкой дрожью, Алёнке было так жаль её, что она просто не могла промолчать. Не могла, хотя сама едва не падала от страха.
– Зачем вы так?! Что плохого мы сделали?! Чем заслужили?!
В горнице вновь раздался звон. Ещё одна крупица покинула верхнюю чашу. Зрачки Кощея расширились до обычного размера, он заговорил:
– Кажется, ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Плохо-хорошо. Добро и зло. Это понятия людей. Мы – стихийные силы сего мира, находимся над этим. Вот скажи мне, разве может быть злым ветер? Или река? Может быть Дремучий Лес злой?
Алёнка замотала головой. Да, Дремучий Лес называли недобрым, ему приписывали множество страхов, но назвать Лес злым в человеческом понимании девица не могла.
– В отличие от вас мы вечны. Мы всесильны. Поэтому мы решаем, что есть добро, а что зло.
Алёнка ощутила за этими словами бездну. Если в деревне, когда её выгоняли, люди стыдились своего поступка, чувствовали, что делают дурно, если Петрусь боролся с недобрыми помыслами внутри себя, то у Кощея все было давно решено. "Мы сами решаем, что есть добро, а что зло". Это была не бравада, это была истина. И самое страшное заключалось в том, что в сферу интересов сего безжалостного и рационального существа попала маленькая и хрупкая Алёнка. Убежать и скрыться у неё не было никакой возможности.
– Ты зря печёшься об избе, – молвил Кощей. – Она всего лишь инструмент. А вот ты тот, кто этим инструментом для меня поработаешь. Стало быть, и дрессировать я стану не её, а тебя.
Он щёлкнул пальцами, ладошку Алёнки обожгло, словно она опять ухватила раскалённую заслонку. Девушка закричала и затрясла рукой, но боль не проходила. Кощей глядел на неё неподвижным совершенно бесчувственным взглядом.
– Я могу включить боль и забыть про тебя. Уйти и заняться делами моего мёртвого мира.
Он встал и вышел из поля зрения картины. Алёнка зарыдала, подрагивая всем телом. Руку держала на весу, зубы скрипели, она вся напряглась, лишь бы не закричать. Боль была такой сильной, что к ней невозможно было притерпеться, она будто обновлялась каждую минутку.
– Но я постараюсь не забывать, – шагнул обратно красавчик. – Потому как случалось, что прежние мои жертвы сходили с ума от этой боли. А твой разум мне ещё понадобится.
Он вновь щёлкнул пальцами, и Алёнка выдохнула, уронив руку. Боль была столь острой, что её отсутствие ощущалось, как наслаждение.
– Хорошо, – сказал он и изогнул тонкие губы в усмешке. – Видишь? Что для меня хорошо, для тебя боль.
Старческие глаза на молодом лице пронзили Алёнку насквозь, ей показалось, что взгляд вывернул её наизнанку.
– Теперь слушай. Твоя главная цель – усмирение рода людского. Слишком уж вы… распоясались. Много о себе возомнили. Среди вас начали появляться богатыри… И эти, как их? Жрецы новой веры. Если старые стараются для нас, то новые возомнили о себе…
Лицо красавца изуродовало брезгливое выражение.
– Усмирение означает уничтожение особо непокорных. И полное порабощение остальных. В этом деле хозяйке мёртвой избы отведена особая роль.
Он оборвал объяснения.
Уничтожение? Порабощение! Алёнка как-то разом и бесповоротно поверила в слова красавчика. Она зажала ладошкой разинутый от ужаса рот. В ушах её прозвучало злорадное хихиканье Яги.
– Об этом после. А пока – повелеваю тебе выбраться поближе к человеческим поселениям и захватить для меня хотя бы одну деревню. У тебя все для того есть, поглядим, как справишься.
Резанув на прощание болью в руке, Кощей исчез. Холст вновь показывал пустой трон в зале неизвестного замка. Туман потерял плотность и растёкся, медленно растворяясь. Алёнки рухнула на пол и залилась слезами.
– Не желаю! Не хочу! Не бу-у-уду… – выла она, скорчившись на полу.
Такой её и застал кот, вернувшийся с улицы. Нос его был задран от гордости, на морде сияло довольство.
– Алёнушка, я усмирил избушку, давай имать щи из печи… – он встал посреди горницы. Морда вытянулась.
– Чего же ты так убиваешься?! С избушкой все хорошо. Просто не упоминай при ней калину… – он приглушил голос и прислушался, словно ждал, что изба опять сойдёт с ума.
Алёнка глянула на него и зарыдала ещё сильнее.
– Что же мне теперь делать?
Алёнка сидела на скамейке в горнице и глядела перед собой остановившимися глазами. Время от времени грудь её порывисто вздымалась, издавая всхлип.
– Что делать? – пожал пушистыми плечами кот. Он поглядел на печь, в которой булькало в чугуне варево и мурлыкнул. – Алёнушка, я скажу тебе что делать. Имай из печи кушанье. Пора.
Девица словно не расслышала.
– Мамочку мне искать нельзя. Даже имя её под запретом.
Кот поглядел осуждающе и закружил у печи.
– Ты меня слышишь? Имай, говорю, чугун!
Алёнка порывисто вздохнула и утёрла покрасневший нос.
– Теперь вот другая напасть. Неужели я могу стать причиной погибели рода людского?
Алёнка встала и огляделась, словно видела горницу впервые. Котофей явно не понимал её.
– С этим нужно отобедать. Не знаю, что у тебя случилось, но на сытый живот и напасти не напасти. Вот увидишь, ты совсем по-другому на все посмотришь.
В лапе у кота откуда ни возьмись явилась большая ложка.
– И то верно… – сказала девица. – Другие не должны из-за меня страдать…
Алёнка ухватом вытащила чугун из печи и сдёрнула крышку. По избе пошёл густой дух наваристых щей. Кот едва не подавился слюнками.
– Лапы чистые? А, ладно… Садись за стол.
Кот одним прыжком преодолел горницу и очутился на лавке. При этом умудрился не выпустить из лапы ложку и не утратить котового достоинства.
Перед ним встала чашка, огромным половником Алёнка налила суп, из корзинки появились нарезанные ломти хлеба.
– Кушайте Котофей Мурьяныч на здоровье.
Кот с урчанием втянул носом пар над чашкой и зажмурился от наслаждения.
– Что ж, приступим… – он замахнулся ложкой и… замер. – А ты как же? В ногах правды нет, а живот прошлого добра не помнит. Надобно в него новое добро кидать.
– Ты кушай… – повторила Алёнка, личико её заострилось. – А я пойду.
– Куда?! – кот уронил ложку в чашку, жирные капли обрызгали ему морду и он спешно их слизнул.
– Не знаю… – Алёнка сгорбилась и выглядела донельзя жалобно, как воробушек под дождём. – Знаю только откуда. Отсюда мне надобно уходить. Не будет меня, не будет и зла.
Она зябко дёрнула плечами, вспомнив размышления Кощея о добре и зле. Шаркая подошвами своих новеньких сапог, направилась к двери. Изба притихла и опустилась, кот поглядел на Алёнку, потом на чашку со щами, снова на Алёнку.
– О чем ты говоришь? Я не понимаю…
Но девица уже исчезла за дверью. Он с болью оторвал взгляд от щей и побежал следом. Она стояла на крыльце и уже заносила ногу, чтобы соступить на землю. Изба вдруг резко выпрямила ноги и замотала крыльцом. Под занесённой Алёнкиной ногой возникла пустота.
– Что же ты, Чудышко? Мне нужно уйти, – сказала девица. – Ты станешь свободной, сама будешь решать, что тебе делать.
– Это так не работает, – сказал кот, появляясь на крыльце. – Если ты сбежишь, изба станет брошенная. Она утратит часть своих сил и так и останется навеки мёртвой…
Он умолк, поняв, что Алёнка его не слышит. Она была глубоко внутри себя. Её не могли остановить пустяки вроде слов или земли, что виднелась далеко от крыльца. Она шагнула и ухнула вниз. Кот сжался, ожидая громкого шмяка.
– Грохнулась? Не иначе грохнулась! – бормотал он.
Шмяка не было, и он вытянул шею, заглядывая через перила крыльца. Пёстрая юбочка Алёнки виднелась далеко впереди, посреди Дремучих сосен. Сапоги, понял кот. Она успела сдружиться с сапогами, и они подхватили её и опустили с высоты крыльца целой и невредимой.
Изба тоже все поняла. С жалобной мелодией она потянулась к Алёнке. Девица даже не ответила, будто уже вычеркнула их из своей жизни. Под сводами леса громко бахнуло, подняв тучу хвои, Алёнка исчезла. Изба поникла, крыльцом опустилась до самой земли, растопырив длинные ноги. От конька крыши до кончиков когтей пробежала дрожь. Ставни выдали заунывную мелодию.
Кот застыл на крыльце, уставившись на то место, где стояла девица.
– О нас не думаешь, так хоть о Костяше вспомни… – проговорил он в пространство перед собой, но ему, конечно же, никто не ответил.
***
Сапоги несли еë меж деревьев с небывалой скоростью, ветер в ушах сперва завывал, потом шумел с посвистом.
Глубже в чащу. Ещё глубже. Пусть все забудут, что на белом свете есть Алёнка, дочь Калины.
Имя мамы отозвалось болью в груди в том месте, где находится сердце. Что это за жизнь, коли даже имя мамы под запретом?!
– Да, я дочь Калины! – прокричала она, давясь ветром в лицо. – Никто не запретит мне это говорить.
Под ноги подвернулся корень, гибкий, как змея. Аленка вскрикнула и полетела головой вперед. Попадись впереди ствол покрепче, на этом закончилась бы история глупой девочки, ищущей маму. Но вместо ствола её встретил малинник. Она прикрыла руками лицо и с хрустом пролетела сквозь хлещущие гибкие ветви. В стороны брызнула зелень и раздавленные ягоды, похожие на брызги крови.
По ту сторону вывалилась уже совсем потеряв скорость и встретила-таки ствол дерева. Бам! Из глаз полетели искры, из кроны берёзы взлетела стая птах, громко хлопая крыльями и возмущаясь. Сверху шлёпнулось несколько белых лепёшек. Это было не так больно, сколько обидно. Алёнка сидела, одной рукой потирая наливающуюся красным шишку, а второй размазывая птичий помет.
Движения потихоньку замерли, ей хотелось просто сидеть, уставившись неподвижным взором в никуда. Обнять коленки, спрятанные под подолом, так похожим на мамин, теребить розовый нашейный плат и жалеть себя. И пусть весь мир подождёт.
Но Дремучий Лес распорядился иначе. Рядом раздалось сопение и рёв. Из разрыва в кустах малины показалась огромная бурая морда. Мишка желал знать, кто покусился на исконные его ягодные владения.
Алёнка уткнулась с ним нос к носу. Визг услышали в самых Черёмушках. Девица подскочила и, не разбирая дороги, понеслась по лесу. Бедный мишка, хоть и был в дюжину раз крупнее, почти с той же скоростью нёсся в противоположном направлении.
Во второй раз остановилась без искр и удара лбом о дерево. Затормозила на хвоистом пригорке, оставив полосу взрытого мха, оперлась рукой о дерево. Грудь тяжело вздымалась. Во рту пересохло, ноги подрагивали от пережитых усилий.
Не успела опомниться, как услышала: "Тцок-тцок-тцок!" Подняла глаза и увидела на стволе муравья размером с её ладошку.
Глянула себе под ноги и волосы зашевелились на голове. Холм, на котором она стояла, очень походил на муравейник. Только вот высотой он был до середины дерева и явно не пустовал.
Муравей поднял верхнюю часть туловища, развёл жвала и громко заскрежетал ими. Цок-цок-цок! – перебирал он лапками по дереву.
Цок-цок-цок! – донеслось сою низу холма. Цок-цок-цок! Ш-ш-ш-ш! Со всех сторон к ней спешили мураши. Отдельные насекомые сбивались в кучки, из которых образовывались ручейки и волны. Каждый мураш не меньше первого, их было так много, что цоканье лапок слилось в единый грозный гул.
– Ой, мамочки, – пролепетала Алёнка. Первый муравей перестал скрипеть и кинулся на неё, смыкая жвала. Девица взмахнула перед собой руками, муравья отбросило в сторону, он исчез в чёрной волне, накатывающей снизу.
Новый визг потряс своды леса. Алёнка скакнула раз, второй, но чёрная волна окружила и прижимала её к стволу.
– Сапоженьки, спасайте! – пискнула девица и рванула по стволу.
Топ-топ-топ! Какое-то время она просто бежала вверх, в груди зародился и ширился восторг. Я лечу! Тело налилось тяжестью, и она медленно завалилась назад, туда, где бурлило море разъяренных разинутых жвал.
В последний момент сапоги оттолкнулись от ствола, её стрелой кинуло в сторону, по дуге отлетела от муравейника, шлёпнулась и покатилась по траве.
Кое как где на четвереньках, где кубарем, пробиралась по лесу. Долго ещё в ушах звенело шуршание муравьиного моря и щёлканье жвал.
– Уф! Не могу больше.
Остановилась, опершись ладошкой о ствол Дремучей ели. Тут же глянула под ноги, нет ли там горы хвоинок. Нет. Муравейник остался далеко позади.
Едва начала переводить дух, как – шлёп – ладонь накрыл огромный слепень. Крыльями легко спрятал бы её грудь от плеча и до плеча. Алёнка вскрикнула и отдёрнула ладонь. В то место, где она была, вонзился хоботок и с хрустом выдрал кору до самой древесной мякоти.
– И-и-и-и!
Она отскочила и замахала руками, слепень загудел и тяжело поднялся. Она пятилась, под ногу попался склизкий корень, обтянутый мхом. Перекувыркнулась через него и застыла на четвереньках.
– С-с-с!
На неё глядели немигающие глаза огромной серой змеи. Толщиной с её руку, длинные клыки выставлялись из пасти, с кончиков капают желтоватые капли. Одна капля достигла листика, зашипело, лист почернел и съёжился на глазах.
Алёнка вытаращила глаза почище змеиных, застыла. Растопыренные руки опирались о землю совсем близко от гадины.
Шлёп. На ладонь сел слепень. Хоботок тут же пронзил кожу и присосался. Алёнка вскрикнула и подскочила. Змея стремительно прыгнула и ударила в землю, где она только, что сидела.
Перебирая ногами, пересчитала задом корни и коряги. Рукой трясла так, что слепень отпал, оцарапав лапами кожу и оторвав изрядный лоскут, там, где был хоботок.
Не понимая, что избавилась от напастей, Алёнка продолжала визжать и скакать по корням задом вперёд. Бац! Она уткнулась во что-то твёрдое и мохнатое. Медленно обернулась.
– Р-р-ра!
Гигантская гора бурой шерсти уходила вверх, там же в аккурат на высоте середины гигантских стволов повернулась оскаленная морда.
– И-и-и-и! – Алёнка завизжала и кинулась по лесу, не разбирая дороги. Страх! Страх! Дикий ужас! Она уже не могла мыслить разумно. Дальше она все помнила только вспышками.
Вспышка. Огромная паутина между сосновыми стволами, нити толстые, как бечёвка. В центр шлёпнулся слепень, может быть тот, который её кусал. Натужное гудение, слепень пытается подняться, паутина дрожит, но держит. К жертве спешит чёрный паук. Если слепень Алёнке накроет грудь, то под пауком она спрячется, как мураш под грибком.
– И-и-и!
– Кар!
Прямо в лицо несётся крупная чёрная птица с длинным острым клювом!..
Шлёп! За шиворот падает огромный слизняк, по спине растекается едкая слизь.
– И-и-и-и!
Стая летучих мышей мечется и бьёт крыльями. Крохотные лапки царапают лицо, распахнутые клыкастые пасти брызжут слюной…
–Угу! Угу! – огромный филин сидит на низкой ветке и глядит огромными неподвижными глазами.
– И-и-и!..
Горло пересохло, голос осип, тело дрожало от слабости.
– И-и-х… Кха!
Алёнка рухнула на колени и села посреди леса.
– Угух! – презрительно ухнул филин, расправил широкие крылья и взлетел, презрительно отвернув голову.
Алёнка сидела, окончательно выбившись из сил. Больше не могла бежать и кричать, даже страх притупился и отступил. Она просто сидела и глядела перед собой. Лицо и руки саднило от царапин, волосы спутались и измазались слизью, бока и зад болят от ударов о суки и коряги, на ладони вспух кровавый волдырь.
Она моргнула и увидела, что вдаль уходят бесконечные ряды стволов чудовищных деревьев. Подлеска почти не было.
Такая безысходность нахлынула на Алёнку. Зачем я сбежала из избы? Там уютная горница и тёплая печка. Там мягкая удобная постель. В горнице даже комаров нет, не то, что слепней. Сидела бы там и век не выходила.
Моргнула ещё и ещё раз. Как будто хуже стала видеть. Нет, просто под сводами леса меньше стало света. Темнает. Солнца здесь не видно, а когда оно вовсе зайдёт, Алёнка очутиться в кромешной тьме одна одинёшенька. И тогда она уже не сможет видеть ни муравьёв, ни змей, ни слизней. А вот звери, которые выйдут на ночную охоту, прекрасно разглядят её своими страшными глазами.
Что же делать? Я не знаю… Она все так же потеряно сидела на земле. Решимость окончательно покинула её. Она сдалась…
Коленями ощутила знакомую дрожь земли. Сердце радостно встрепенулось, неужели Чудышко решила её отыскать? О, если это так – кинусь ей в ноженьки, стану умолять взять меня назад…
Дрожь земли нарастала. Мимо рыжими стрелами пролетело несколько белок, заяц выскочил из кустов и едва не протаранил ей живот. В последний момент скакнул в сторону, сверкнул на неё напуганным глазом и был таков.
Алёнка ощутила ледяную пустоту. Когда с Петрусем услыхали топот Чудышко, звери от неё так не бежали. Умная избушка создаёт впереди себя тропу, и деревья целы и зверье с птахами знает, откуда нужно вовремя убраться.
Алёнка прислушалась. Звери чуяли опасность и спешили освободить дорогу. Удары отдавались более часто и дробно. Будто ног было не две, а четыре. Девица сидела не в силах подняться и последовать за зверями и неотрывно глядела вдаль.
Она глядела до рези в глазах и, наконец, увидела. Прямо на неё ломилось что-то огромное и бурое. Чудовищная туша, длинные тонкие ноги и что-то огромное и развесистое под самыми кронами сосен.
Грохот нарастал, а она не могла пошевелить и пальцем. Сидела и смотрела, как смерть приближается к ней. А потом её накрыло ужасом.
Грохот стоял неимоверный, мелкие деревья с хрустом разлетались на куски, едва их касались рога или копыта. Толстые деревья отделывались содранной корой и поломанными ветками. Алёнка увидела, как чудовищный лось зацепился рогами за ствол и неистово дёрнул головой. Сосна с шумом осела наземь, сломленная посредине, а зверь нёсся дальше.
Время замедлило бег. Алёнка увидела копыто, которое падало прямо на неё. Бам! Оно вонзилось в землю в паре саженей впереди. Шух! Огромный кусок земли взвился, вывернутый копытом. Острый край пролетел на волосок от Алёнкиного лица, она качнулась назад и упала на спину. Над ней пролетела огромная туша. Деревья, между которыми она стояла, с корнем вырвало из земли и унесло далеко в лес.
Шу-ух! Лось промелькнул и пропал. По ушам вдарила тишина. А потом – Бам! Бам! Бам! Вокруг неё хлопнулись комья земли, выбитые огромными копытами. Каждое не меньше наковальни кузнеца Колуна, на вид такие же тяжёлые.
Лось давным-давно скрылся, даже земля перестала дрожать, а она все лежала и глядела неподвижными распахнутыми глазами вверх, в кроны деревьев.
– Правы! Они все правы. Петрусь, тётушка и остальные. Дремучий Лес о-о-очень страшный!
Вдали громыхнуло, в воздух поднялась стая птиц. Подумать страшно, что заставило без оглядки бежать по лесу такую махину. Вдоль спины продрал мороз. А ну как за этим чудищем гонится кто-то ещё более чудовищный.
Она затрепыхалась и кое-как села. Прислушалась, каждый миг боясь услышать новый приближающийся гул. Но под сводами леса было непривычно тихо. Лишь шумели потревоженные птицы.
– Тш-ш. Что это? – сказала она себе. Слуха коснулся звук. Очень тихий, на грани восприятия.
Ноги ещё дрожали от пережитого страха, а в груди уже зародилось иное очень знакомое чувство. Кто-то попал в беду. Опасения и страхи за себя тут же расступились в стороны.
Она побрела вдоль полосы поваленных и ободранных деревьев в ту сторону, куда направлялось чудище.
Местами кусты были безжалостно выдернуты и размазаны по земле зелёными кляксами, мелкие деревца сломлены, как прутики. На сучьях деревьев потолще остались клоки бурой шерсти. Алёнка скривилась. Запах разил, будто дубиной.
– Коли этот лось таким поведением хочет привлечь себе подружку, тогда он совершенно не прав, – пробормотала девица. – Лучше бы помылся сходил…
Едва она это сказала, почувствовала в воздухе влагу. Ещё через десяток шагов под ногами захлюпало.
Она остановилась. Не хватало забрести в болото на ночь глядя. Впереди снова заскулили, заплакали, теперь более отчётливо. Алёнка двинулась дальше.
Опасения не подтвердились. Под ногами была хоть и склизкая от влаги, но плотная земля. Кое-где она так размокла, что девица скользила и едва не падала.
Немного посветлело, деревья расступились, и взору Алёнки предстало страшное зрелище. По лесу так ручей, на нем было построено сооружение из поваленных стволов деревьев, хвои и глины. Совсем недавно оно служило запрудой, сейчас сооружение было проломлено в самой серёдке. Вода с журчанием покидала разлив.
Алёнка заскользила по мокрой земле и едва не упала. Лось пронёсся здесь, даже не заметив препятствия. Бревна и камни были сдвинуты настолько плотно, что вряд ли там осталось что-то живое.
