– Тогда развяжи мне руки… как тебя там!
Свенельд снова обернулся. На этот раз удивлённо.
– Не велено.
– Взойду на престол, скажу, что трогал меня. Кому муж мой поверит?
Он ощерился в улыбке. Молодая волчица. Хорошая княжна будет, деловая! Но рук не развязал.
Зато притормозил коня, протянул ей кожаный бурдюк. Хельга ощутила на губах вкус сладкого вина. Никогда ещё она не пробовала этого греческого зелья. Здешние знали только пиво, от которого у неё кол внутрях стоял.
– Угощайся, княгинюшка, – Свенельд аккуратно, хотя с коня на конь, приставил и запрокинул бурдюк, позволив ей отпить несколько глотков.
– Ладное, – кивнула Хельга.
– Припас, – бросил он и снова ускакал вперед.
Вино возымело действие. Хельга забыла и страх, и гнев, присмирела и уже не говорила с ним. Просто глядела вокруг.
А вокруг месяц травень рвался из почек и земляного жира, влажно душился пыльцой и смолами. В липком молоке трав гудели шмели, и золотые венчики пока безлистых клёнов проплывали над головой всадницы. Дышалось мёдом и было легко. Хельга понимала, что это дурман вина, но в нём было проще принять судьбу.
Асмунд ехал позади и через одного всадника, но ухо вострил хорошо. Он слышал её слова, сказанные Свенельду. Про престол и будущего мужа. Это злило его безмерно.
По глазам ударила лента реки, отразившая солнце. Вот он зажимает Хельге рот, а то и просто бьёт в темя древком, тащит к откосу, мыски маленьких ножек чертят по песку две кривых. Вот она падает в воду, и течение жизни оканчивается течением реки. Позорная страница смыта с летописей Киева.
Но наступил вечер, ей поставили отдельный шатёр, а Свенельд сам лёг у входа, подложив под голову конский потник. Асмунду было не войти. Он ворочался на ворохе лапника всю ночь, под утро распалился и выплеснул страсть на землю. Всё ему мерещились в полудрёме голые бабы в соболиной шерсти. Как блестящие волоски сплетаются с чёрными кучерявыми, а белые бёрда разводятся и сладко жмутся со стоном.
– Ты чего на неё поглядываешь? – спросил у него Свенельд, когда днём они остановили лошадей на водопой. – Полюбилась?
В ненавидящем взгляде Асмунда, каким он одаривал Хельгу, не было и капли любви.
– Сам всё знаешь. Олег не для того Киеву славу стяжал, чтобы Рюриков сынок её лесной бабе променял.
– А, – усмехнулся Свенельд, оглаживая дрожащую кожу коня, – трепещешь, что союз у Киева с оборванцами? Так кто ж Ингвару запретит двух жён иметь или трёх? Ну, прихоть такая – найти именно эту. Чего ж теперь? Побалуется с ней, да и плюнет. Тут мы ему ромеянку привезем из Царьграда.
Асмунд посмотрел на Хельгу – та плавала в реке прямо в рубахе, под присмотром дружинников. Лихо и быстро, как иной воин.
– Да такая вторую жену в свой дом не пустит. А если и пустит, сгноит быстро.
– То не наше уже дело.
– Увидишь, – мрачнел Асмунд, – она ещё всех нас печенегам продаст.
***
Ночь становилась короче и теплее. Душные деревья сладко потели, соловьи заливались на закатах, и купол птичьего пения оглушал на зорьке.
Они шли густыми лесами, где всё реже встречались ясные холмы и поля, а больше – речные топи, глушь и медвежьи тропы.
– Земля древлян, – заметил Свенельд. – Колчаны не закрывать. Тетиву не снимать.
Сам он держал меч поперёк седла без ножен. В любой момент готов был к атаке людоедов. Так в Киеве прозвали местный люд. Живущие в деревьях, пьющие кровь вепрей с младенчества – древляне. Неукротимые, но дикие и пугливые до странствий, сидели они по своим норам, молились корню и змее.
Так думали в Киеве.
Трижды они видели нанизанный на кол череп лося. Вокруг кольцами выложенные камни и сломанные стрелы. Сухие деревья местами были обтёсаны в форме детородных удов или баб с грубыми личинами и грудями до земли.
На одной из прогалин нашли ещё тёплое кострище. Вокруг на нежной траве бурые кольца крови. Здесь жрали жертву. Чаща пропиталась волшбой, сырой воздух дрожал чуть уловимо.
– Ап! – кликнул передний всадник.
Свенельд и ещё трое тут же окружили лошадь Хельги. Стянули с плеч луки. Передние похватали мечи.
– Бабы! – заметил гридень. – Бабы стоят.
Вновь тронули лошадей. Гридни из славян осенили себя громовым колесом. Варяги шепнули имя Одина. Не опуская оружия, выехали на поляну.
На опушке в завесе берёзовых куделей и впрямь стояло десятка два девушек. Они вешали белые ленты на ветви берёз. А когда увидели всадников, не испугались, хотя и замерли. Все молодые, с волосами в косах и тяжёлых медных и каменных бусах на расшитых бисером корунках из конской гривы.
– Русалки, никак…, – выдохнул румяный молодой гридень.
– Эй, – крикнул Асмунд по-славянски, – где ваши мужи?
Девушки молчали.
– Засада будет, – шепнул гридень.
Лошадь его захрапела.
Жутко было не от того, что девки в лесу, а что эти девки не испугались.
– Нет, здесь другое что-то, – возразил Асмунд.
Он проехался пару раз перед рядом девиц. Им бы бежать с визгом, а они стоят. В глазах читалось смущение, и стыд кровянел на скулах.
– Уж вы отвечайте, бабоньки, – рыкнул Асмунд, покачивая топориком.
Но они молчали.
В отряде зашептались. Волшба, не иначе. Руки тронули обереги под кольчугами.
– Ведуньи. Морочайки.
Свенельд пнул лошадь в бока и тоже подскакал к девицам.
– Ну! Чего молчите?
– К русалиям готовятся! – подала голос Хельга.
Свенельд обернулся.
– К чему? – скривил брови.
Хельгу не пускали к ним, и она кричала из кольца своей охраны.
– Праздник у них такой скоро. Русалии. Молчать надо за семь дней. Семик называется. А то русалки по голосам, как по ниточкам, до самой души долезут.
– Правильно толкует, – заметил румяный гридень. – У нас под Черниговом тоже так водится. Голосят только в хороводах, на саму третью ночь русалью.
– Стало быть, мы на праздник пожаловали? – прикинул Свенельд. – Скверно.
– Почему? – спросил Асмунд.
– Чужаков своим чурам не показывают… значит, и от нас теперь им порча будет.
– Ты на что намекаешь? – Асмунд вздрогнул от внезапного грая вороны.
– Если они расскажут, что нас видели.
– И то верно, – кивнул гридень, – тут всё их чурами сейчас полнится, всюду навь. Мы незваные гости, скверные вестники.
– И кто на кого ещё порчу наведёт, – заметил другой.
Девушки, не смысля по-скандинавски, услышали знакомые слова от гридня-славянина и только тут испугались. С одной стороны на них глядели умершие предки, которые теперь заполонили лес. С другой – чужаки, пришедшие, куда нельзя приходить. И впрямь, если старейшины узнают, что в священной роще были чужие, то пошлют убить их. А кто может рассказать старейшинам? Только девицы. А чтобы не рассказали, надо этих девиц сейчас же…
– Что скажешь, Хельга? – Свенельд обернулся назад.
– Стрелять, – ответила она.
– Луки! – скомандовал Свенельд.
Стрелы легли на тетивы. Одна из дев вскрикнула, не выдержав.
И тут с другой стороны поляны раздался пронзительный вой. К отряду по зеленому ковру спешил старик. Ковылял, выталкивая себя вперед посохом. Другую руку вытянул ладонью вперед и на паутинистом лице дрожал ужас.
– Не надо! Пощади! – кричал он по-славянски.
Варяги дали ему подойти ближе, и, когда он упал в ноги к лошади Асмунда, опустили луки. Рубаху старика покрывали тканные узоры, на шее и запястьях бряцали птичьи кости, бусины сердолика и прочие обереги. Посох был резным в рунах спёкшейся крови.
– Жрец? – спросил Асмунд также по-славянски.
Старик отвечал, варяги понимали не всё на его наречии, но большинство слов угадывали. Язык полян, что живут в Киеве и восточнее, похож на язык древлян, как молодой дуб на старый. Поляне вели торги и давно узнали соседей с четырёх сторон света – плавали с варягами на север и юг, ходили по степям с хазарами, и язык их напитался новой речью. Одно слово могло означать несколько вещей, как и одна вещь называлась разными именами. Все помнили пророчества Олегу Вещему про «коня».
Древляне же речевали кратко и рублено. Зато не двусмысленно. Но при разговоре полянина и древлянина последний бы обвинил первого в лицемерии и попытке запутать собеседника. Кривотолки – так называли древляне витиеватую речь.
– Да, я жрец, господарь! – старик оторвал лоб от земли. – И вот вам слово от чуров идти своею дорогой. Никому не расскажем о вас.
Старик сорвал с груди гирлянду из перьев и протянул Асмунду.
– Оберег в залог.
Асмунд взял оберег на кончик меча. Сталь порчи не боится.
– Что думаешь? – Асмунд обернулся к Свенельду.
– Бери, да поедем. Не нравится мне тут.
Тогда Хельга вновь подала голос:
– Да как же нам знать, что уже не навели на нас порчу?
– Ты про что это? – нахмурился Асмунд.
– Я живу… жила близ славян. Хотя сама не их роду. И видела, что на русалии особую болезнь чуры насылают. На тех, кто правил не блюдёт.
– Что за болезнь?
– Будешь до воды одержим. Пока не утонешь. Так русалки к себе гостей зовут. Особо – мужей.
– Это так, старик? – Свенельд спрыгнул с коня, подошёл ко жрецу и встряхнул его за ворот.
– Чего у чуров на уме, кто бы знал…
– А ты сам-то знаешь, кто перед тобой? – тряс его Свенельд.
– Почтенные норманны.
Он вяло кивнул на амулет в виде молоточка на шее Свенельда.
– Вон там едет княжна Киевская.
Старик не знал, что сказать, и слёзы сочились в разломах морщин.
– Коли чуры твои ей вред уже сочинили, так Киев на вас воев нашлёт, всех порубит!
– Так что ж я…, – кряхтел старик.
– А пусть нам очищение даёт, – заметил один из гридней.
– Верно, – сказала Хельга, – пускай ведёт на капище, да при всём племени у чуров за нас просит.
Когда Свенельд согласился на это, Хельга еле сдержалась, чтобы не вскрикнуть от радости. Что угодно, лишь бы вырваться от них – столкновение, бой, кутерьма, пьяный пир… Всё, что нарушит неумолимое шествие отряда в Киев. Теперь-то она должна что-то придумать!
– Мне их ведовство не знакомо, – пожал плечами Асмунд, – только знаю, что в лесах этих мор живёт.
– Сам Локи нас сюда завёл, не иначе! – сплюнул Свенельд.
Он оглядел верхушки синих елей. Точно раскрытая пасть над поляной, а перед нею – космы берёз трещат грачиными гнёздами. Не так трещит погребальный костёр. Так смеются мертвецы гнилой гортанью.
