С ладьи махнули рукой, и стройная корма скрылась за речным изгибом.
– Ты правда хочешь в воеводы? – спустя время спросил младший.
– А ты и впрямь решил, что мы сестру выручать идём? – усмехнулся Ульвар. – Ты, Скьёгг, всего на два года меня младше, а ума не отрастил.
Скьёгг Торольвсон нахмурился и сильнее налёг на весло.
– Видит Один, – продолжил Ульвар, – сестрица Хельга – наш выход из вонючей отцовой хижины. Выход в люди! Сам посуди. Княгиня своих братьев не обидит, а мы уж постараемся. Главное – показаться перед княжьим столом вовремя.
Младший брат возразил:
– Я не глупый, Ульвар. Сам видел, как я их воеводу срезал. Правда, думал, что сестра сядет в Искоростене. Но уж раз не сложилось…
– Тьфу! Да на что нам эти людоеды? Держи шире – до Киева идём. Ну. Кому ещё так боги улыбались, как нам? Да о нас висы слагать будут!
Скьёгг отвлеченно оглядел кроны сосен. Ему бы понравилось, если бы о нём, сыне лодочника, стали слагать боевые песни. Да найди такого мальчишку, кому бы не понравилось!
– Главное, – кивнул он, – как доберемся до Киева, добить этого мерзавца. Слыхал, как он про Хельгу молвил? Что безродная девка конунгу не чета, и зря всё это.
– Добьём, – согласился Ульвар. Пот со лба капал на душистое дерево, он грёб яростно. – Оттуда наш путь наверх и пойдёт.
Он видел тёплое марево над рекой. После ночного ливня всё дышало паркой негой. Ровный ветер то приносил из чащ облака тумана, то открывал просторы полей, а когда Днепр понёс плот на своих широких водах, от вольного духа закружилась голова.
– Эх, не ту реку назвали Великой, – сказал Ульвар, вспомнив родную переправу. Десять таких рек легло бы в русло Днепра, да всё не достало бы другого берега.
А в этот час ноги их сестры коснулись берегов киевских. Ладья Свенельда вошла в Почайну – широкий ручей у Днепра, где была пристань. Новые поршни6 на ногах уже перестали быть новыми – десятки дней стёрли их в конском стремени. Но сама Хельга была свежа, а робость перед неизвестным спрыснула щёки молочной кровью.
Высокая, хотя немного нескладная от возраста, она шла в окружении отряда, и за рвом у ворот частокола к ней встала новая свита. Теперь будущую княгиню окружало полсотни человек. Её посадили в паланкин, четыре крепких плеча понесли резной трон над головами киевлян.
Поначалу она боялась глядеть вниз. Всё мерещились рожи Угарки и Ряшко. Но взгляд её встретил любопытную радость. Поляне, собравшиеся на стогнах, снимали шапки и кланялись в пояс.
– Матушка наша едет! – услышала она.
– Бела матушка!
Народ ждал её. Князю давно пора было жениться. Свежа была память смутного времени бесправия и безнаследия. Когда первый попавшийся, первый дерзкий заправлял в народе и загонял его, как лихой пьяный всадник загоняет лошадь. Людям, что вели хозяйство на своей земле, нужен был такой же хозяин. А чем хозяин отличается от управленца и лихого всадника? Тем, что он думает о детях своих, коими населяет дом. И как у дома есть отец, так и у града должен быть. Но нет отца без матери.
Тиуны оповестили народ, что вот-вот привезут из-за дальних земель невесту князю, которую он первой женой сделает.
– Матушка!
– А как звать-величать? – шептались.
Кто-то из дружины бросил в толпу имя. И скоро по устам уже ходило:
– Ольга! Матушка Ольга едет!
Гул подхватили на городском подоле, на крышах теремов, на стенах детинца и башнях частокола. Радостный гул.
Наречие полян чуть отличалось от псковского. Но это слово было всюду одинаково – «матушка».
А неужели она счастлива? Улыбка пробила маску робости, Хельга, теперь уже Ольга, кивнула – да! Так и должно было случиться. От того, видать, хранили её боги в дремучей хижине отца, вдали от шумного Пскова. Так хранят сокровище от лишних глаз, так не зовут к семейному очагу чужаков. Так отец хранил её. И вдруг стало ещё светлее – как только она сядет на престол, попросит мужа навестить родные земли, увидеть отца и братьев…
Попросит мужа… Муж. Тот самый Игорь. Холод окатил нутро. Вот-вот встретит его, заглянет в очи. Уже судьба-то её прояснится, уже важнее всего теперь – этот взгляд.
В мыслях об Игоре она не заметила, как паланкин внесли через ворота детинца, и за дубом с идолами трёх богов-чуров, показались хоромы Игоря. Те самые, что некогда принадлежали Аскольду, а потом сгорели и были вновь возведены ещё ярче, и которые благословил своей славой великий Олег. И вот теперь уже ножки её касаются ступеней крыльца, а в сенях стоят белокурые жрецы, окропляют её голову водой, сыплют под ноги пшено. Из светлицы несётся сладкий девичий хор. Бубен стучит, или сердце? Цевницы гудят или кровь в висках?
Нет, не остановить течение реки, даже не замедлить. Не станет Днепр Славутич слушаться жалкой щепки, не станет жизнь твоею собственной, а воля человечья – человеку ли вручена? Ольгу нёс поток, как некогда Уж-река несла двух борцов за её честь…
И вот – выходит судьба. Золотые птицы на рубахе. Ясное чело…
Вялые глаза.
– Заходи.
Спина, размах рук, быстрые шаги – Игорь ушёл в залу. Ольге почему-то захотелось потрогать что-нибудь. Хотя бы свою руку. Она пошла следом за ним.
– Оставьте! – крикнул Игорь, и двери залы тут же затворили.
Она слышала ещё чьё-то дыхание за спиной, но Игорь кинул:
– Выйди, Свенельд. Потом.
Свенельд ушёл.
Остался привкус железа во рту – кусала губы. Она замерла, и всё замерло – только свечи еле заметно шатали тени. Никогда Ольга не видела свечей. Никогда не видела такого яркого нутра избы. Лучина в её хижине не могла выгнать мрака из углов. Здесь же всё дышало медовым светом. По стенам сияло оружие и кольчуги, а заморские ткани влажно струились.
– Так у тебя никого не было? – спросил Игорь.
Она глядела на этого юношу, и не знала, что с ней и кто она. Был только он – немного измождённый, немного нервный, ухоженный, вроде и красивый. Не её, хотя и хозяин. Это она сразу отмела, и заперла за сто дверей. Потом… не сейчас о таком думать. Сейчас – улыбнуться ему. Растопить немного тот лёд, что меж ними. Не так ведь невест встречают. Или не так встречаются с женихом?
Она опустилась на колени и склонила голову. Она – земля, он – солнце. Пусть заботится о ней, а она – готова принять его. Но он что-то недоволен. Что-то снова спрашивает. Как глупо.
– Неужели был кто?
Игорь спрыгнул с резного трона, отошёл к кадке с водой и умыл лицо. Ольга молчала, даже не слыша, что спрашивал жених. Наверное, глупо так улыбаться, но всё под спудом льда. Выйди, солнышко!
Он чесал лоб и не глядел на неё. Потом его сапоги скрипели по зале туда-сюда. А потом в дверь постучали, и он позвал. Кто-то вошёл, сказал про овёс, и что всё готово, про какие-то бочки. Игорь оживился, даже подошёл к ней, поднял пальцем за подбородок.
– Иду на уличей. Ты будешь ждать. Когда вернусь, поговорим. Если целая ты, свадьбу сыграем. А пока хоромы пользуй, как свои.
Или не так сказал? – она даже не помнила. Просто видела, как тени на сквозняке шатаются, и одна свечка погасла синим дымком. Просто потом не стало Игоря, и она свернулась на скамье в его зале. Одна, и никто не трогал её сна.
Она спала долго, вероятно, целый день.
Когда проснулась, в зале кто-то был. Слюдяные окна чернели – была ночь, а свечи давно погасли. Только лампада у дверей освещала силуэт. Через сонную пелену Ольга не видела лица.
– Мир тебе, невеста, – сказал женский голос.
Ольга подобралась на скамье.
– И тебе, кто бы ни была.
Незнакомка встала и прошлась по зале. Мерцала сталь – бляхи на поясе и кольца по плечам. Это были не украшения. Лёгкая кольчуга на варяжский манер, хотя речь была чистой славянской.
– Может, будем знакомы. Может, нет, – сказала женщина. – Что на сердце Игоря – не ведомо. Легче ветер предсказать. А коли чем ему не угодишь, тут не засидишься. Стало быть, и нам с тобой знаться не след.
Ольга дёрнула носиком. Крылья ноздрей её раздались и опали – так всегда у неё проступало негодование, за что братья звали её соколихой.
Но в темноте не было видно. Она только ответила:
– Не затем я сюда лунный месяц ехала, не затем от отца отняли, чтобы теперь здесь неугодной быть.
– Вот как! – усмехнулась незнакомка. – Мне уже сказали, что ты ягодка терпкая. Прощу тебе дерзость. Мне по нраву такие. Баба, что по правую руку от князя сидит, да на ложе ему заветное шепчет, правит наравне с ним. А то и больше власти имеет. Она знать себе цену должна.
– Больше власти имеет? – переспросила Ольга.
– Пусть этого сразу и не видно. Муж-то речи держит на вече, всю славу себе берёт, в походы ходит, да гостей важных к сапогам своим клонит. Но в яйце птенца не видно. Вся слава княжья на жене его держится.
– Почему же ты мне это говоришь? – насторожилась Ольга.
– Потому что знаю Игоря. Он до баб ходок. Серебряный терем – ещё от Аскольда наследие. Там рабынюшек белолядвых тьма, да одна другой краше. Повадился туда Игорь наш. Ублюдков плодит. Если его не подчинишь, он тебя попользует, да сгноит. А на твоё место другая ляжет, и Киев по-другому дела станет вести. Что баба, что дела – не той головой мужик думает. Но идти нам надо путём, а не с тропинки на тропинку скакать. Единить надо славянские роды у одного огня. Вот потому на тебя надеяться хочу. И весь народ, да и бояре все – тоже хотят.
– Ты ему матушка, стало быть? – от этой мысли Ольга присмирела.
– Матушка его в другом племени с другим князем сидит. А я Игоря не молоком кормила, а кровью своей. И землю эту ей же питала. Хазары, печенеги. Царьград. Видела, как Олег щит свой вешал на его ворота.
Голос её из загадочно-тихого крепчал в уверенный звон.
– Не много найдёшь тех, кто от начала ведал княжества рост. Матушка… да, матушка я. Только дети мои – враги мёртвые, а муж мой – меч, с ним неразлучна. А семья – дружина. Ты же кто такая, не знаю, а вынюхать тебя пришла. Ну-ка, поди.
Ольга не испугалась. Она подошла к ней в полумраке. Теперь можно было рассмотреть лицо. Уже немолодое, неопрятное, мучнистое сетью морщин. Но Ольге всё равно оно показалось красивым. То ли от блеска жизни в глазах, то ли от бесстрашной гордости. Ещё – золотые волосы в тусклом свете лампады. Стянувшая их на лбу тесьма не могла унять густые волны, свитые в косу лишь в самом конце у пояса.
Перед ней была воительница, о которых Ольга слыхала от проезжих на переправе отца.
– Ты варяжка? – с надеждой спросила Ольга. – Я тоже по крови.
– Вот как? – усмехнулась незнакомка. – Значит, мы не одного роду. Но это ничего. Я из древлян. Ты наверняка и слыхать о таких не слыхивала. Из города Искоростень. Да уж в Киеве прижилась, и это мой дом.
– Искоростень? – ахнула Ольга. И тут же спохватилась.
– Ну да, – незнакомка вновь заговорила тихо, – чего ты? Никак чура увидела?
– Да так… будто там людоеды живут, – Ольга вновь спохватилась, что нагрубила древлянке. Впрочем, надо отвлечь – вдруг та знает о них с Малко.
– Сама видела, что ли, людоедов?
– Воеводы ваши говорили, когда мимо шли.
– От того и зашли туда, значит, чтоб на людоедов полюбоваться? – вынюхивала незнакомка.
У Ольги не было слов. Сказано и так было слишком много.
– Что там про порчу? – не унималась незнакомка. – Расскажи-ка. Пока не утекло в людскую молву. Ведь поговаривают.
Ольга очнулась. Так вот от чего первый же вопрос Игоря был о её девичестве! Порчей можно звать многое. Ай, как нехорошо всё начинается…
– Меня везли, как рабыню, и я ничего не знаю. Куда повели, туда пошла. Да и вышла оттуда той же самой.
Незнакомка усмехнулась.
– Ловко ты.
За стеной послышался шум, и женщина нагнулась к Ольге, торопливо прошептав:
– А рука нашего воеводы – до кости ожог. А рана Асмунда! Почему?
– То меня не касается, – смиренно отвечала Ольга.
Она чувствовала жаркое неприятное дыхание на своём лице. Видимо, не будь она обещана князю, её сейчас бы начали бить по румяным ланитам.
– Теперь не до того, – сказала, наконец, незнакомка, – князь поход на уличские земли собирает. Его дружина вышла в полдень, моя уходит следом ночью. Осада долгая будет. Тебе времени обдумать хватит. Если чистая – жертвы богам клади, разговоры со жрецами веди, да ищи своих. Без своих не проживёшь. Ну а если у тебя уже мужик под рубахою побывал, беги отсель! Та, что с порчей – порчу и сеет. Ту в яме с углями очистят. А как бежать? Времени обдумать хватит.
Ухнула тяжёлая дверь, и лампадка осветила железные скобы. Точно крюк судьбы. Рассказать про Малко – убить то, что было между ними. Не рассказать – злые языки сами наговорят. Из ямы с углями слышнее будет.
На улице ржали кони, бряцала сталь, скоро пропел петух. И Ольга вышла в сени встречать свой первый рассвет в Киеве.
Над резными конками изб поднимались в лучах солнца деревянные лаги терема наложниц. Ольга вновь дёрнула ноздрями. Эти крыши должны быть разрушены! Раз. Игорь должен передать власть ей. Два. Никто не посмеет упрекнуть её девичью честь или обвинить в порче. Три.
Солнце тронуло еловую тьму на Велесовом холме. Вскоре ударил дальний колокол – Ольга поняла, что это был храм греческого бога. Пока Игорь был в отъезде, служители нового культа осмелели. И круглый гуд пронзал лучистый воздух. Тут же в ответ ему с Велесова холма раздался трубный рёв. Жрецы Велеса гудели в рога туров, славя скотьего бога, и пастухи выгоняли стада на душистые поля. Ольга зачарованно слушала музыку борьбы колокола и рога.
***
Быстрое течение Днепра несло вереницу кораблей, точно стаю хищных рыб – мимо топких берегов прямо к городу на отвесном берегу. Желтое солнце Киева на красных полотнищах парусов грозило пожаром.
Свенельд шёл на первом корабле. Во второй раз он возвращается сюда, к проклятым стенам Пересеченя. Лютые уличи не зря получили название своё от волчьего рода. Север, запад и восток покорились сначала Олегу, а потом Игорю без ропота. Юг же оскалом преградил путь славной Руси. Так теперь звали себя люди киевского и новгородского князей – русичи. Сперва оно означало «гребцы», то есть те, кто ходил с варяжскими воеводами на вёслах. Но родились их сыновья, и сыновья сыновей – они присвоили это звание себе. А там – и всему дружественному люду, на чьей земле они жили.
Но на сей раз Свенельд чуял в глубине своего страха какую-то мировую иронию. Его, первого воеводу Игоря укусил простой клещ. Где-то на привале несколько ночей назад. Сперва Свенельд этого не заметил. Не мудрено – клещ впился в ягодицу. Теперь тварь умерла в его плоти, а укус раздулся от гноя. Ходить больно, сесть нельзя. Оставалось надеяться на заглушающий боль кураж боя. Да не работала левая рука – прожгло углём.
Сотник Добрынко стоял близ него, нервно оглаживал льняной доспех, морщил усы и постоянно тараторил что-то. Свенельд один раз пристукнул его, чтобы помолчал. Но тот, как непотушенный уголь, снова разгорался на болтовню. Вдобавок, мимо прошипела стрела. Свенельд заметил в береговых зарослях лучника. Ещё один лез по ольхе в шалаш, чтобы пристреляться оттуда и жалить непрошенных гостей. Так приходит дождь – капля тут, и капля там, и вот – занавес воды. Оказалось, по берегам всюду были шалаши уличей. Свенельд лёг на палубу укрыться. Горячая вязкая жидкость из живота ближнего воина окатила его лицо. Близко и вдали раздавались крики. Но ладьи шли на всех парусах.
– Вот ведь сговорились, – шипел Свенельд, почёсывая ягодицу. Его тоже ранило – много дней назад. Казалось, сама природа против него. Духи леса хотели остановить киевскую рать, а злополучный клещ – меткий лучник лешего воинства.
– Свенельд! – кричали с другого судна. – Свенельд, чего не ведёшь?
Он узнал голос Игоря. Князь полагался на военное чутьё воеводы, и не вёл флот сам, но ждал его указа. Свенельд выглянул за борт, прикрывшись щитом. И только тут понял, что гадкий клещ отвлёк его от решающего приказа. Если бы он скомандовал лечь на вёсла, то ладьи прошли бы обстрел куда быстрее, и появились под стенами раньше, чем город успел бы выставить порядочное войско.
Но теперь ладьи растянулись рваной цепью по всей ширине реки, некоторые даже пристали к тому берегу, где не было уличских лучников. И это вместо собранного удара!
