– На вёсла! – взревел Свенельд.
Он знал, что уже поздно. На башнях Пересеченя появились стрелки. Уже успели заготовить смолу с паклей, и концы стрел чуть заметно мерцали на фоне голубого неба.
Всё же войско успело высадиться и начать осаду.
– Всё равно, – махнул рукой Свенельд, когда Игорь подбежал к нему требовать объяснений, – пятью ладьями больше, пятью меньше… После осады нам либо они вообще не понадобятся, либо мы возьмём всё тут.
На призыв схватиться, как встарь, воин на воина, уличский князь показал со стены заднее место.
– Мы с вами силой не меряемся, – крикнул он, – идите, откуда пришли. Или шубы с собой взяли на этот раз?
Шутка про шубы вызвала хохот со стен. Тем летом осада затянулась до зимы, и промёрзшая дружина, сморкаясь и кашляя, возвращалась несолоно хлебавши.
И, хотя теперь дружину собрали вдвое больше, но не было никакого плана действий. Только упорный порыв молодого князя – сейчас же вперёд, не жалея сил!
Свенельду был обещан этот город и вся дань с уличских племен от берегов Буга до Тавриды. Более того, он не терял ничего в случае неудачи. За то, что тот привёз в Киев Ольгу, князь разрешил дружине Свенельда стоять в бою назади. То есть, не лезть на стены, быть не по центру и даже не во флангах. А просто ждать, пока ворота отворятся, и можно будет грабить всласть. В свою очередь, Игорь считал, что люди Свенельда придадут его войску более весомый вид. Четыреста человек – немалая прибавка.
– Подсобишь своими? – так обратился князь к нему на следующий день, когда стало ясно, что первый наскок на стены оказался смешным и трагичным.
От безыскусного командования дружина Игоря не могла поставить лестниц и накатов, чтобы провести к воротам таран. Полсотни полегло во рву, ещё полсотни, что сумели переплыть – на валах.
– Мы так не договаривались, княже, – Свенельд покраснел.
От природы раболепный, он впервые ясно перечил господину.
– У тебя своя дружина, – упрашивал Игорь, – у меня своя. Ты меня понять можешь, покуда дорожишь людьми так же, как и я. Но, если откажешь, значит, не понимаешь, а, стало быть, и людьми своими не дорожишь.
Хитро завернул Игорь. Свенельд даже улыбнулся – не зря всё же князь всему голова. В хитрости сила. Перед таким и преклониться не стыдно. Но вот он обернулся назад, где за мокрым ивняком чадили сырые костры, и хмурые лица воев с красными от дыма глазами, не сулили ничего, кроме крамолы. Свенельд склонялся, что своя дружина всё ж куда надёжнее княжьих похвал. К тому же, жива была в памяти расправа над Бриммиром, предыдущим воеводой. Когда за то, что тот не поровну поделил добычу, его самого порубили на равные части. Вон до сих пор у иных косточки его в амулетах висят.
Дружина для воеводы важнее семьи. Род есть род, он как трава. Одно семя умрёт, другое вытянет. А потому ни траве не жалко семени единого, ни семени – травы. Иное дело дружья помочь. С ней у тебя есть и стол, и кров, и золота кусок. И для неё ты – равный и важный, о котором будут потом песни петь. Когда пирует дружина, да поминает веселую гибель богатыря. Даже когда сам богатырь этот вершок в плечах был. Но слава, как известно, дороже правды ценится.
– Как уговаривались, так и будет, – Свенельд выдержал взгляд князя, – не могу. Зла не держи только.
Игорь посмурнел, но сам знал, что такое дружина. Она ему и мать, и отец. Игорь не помнил отца своего, Рюрика. А о тех слухах, что ходили по славянским землям, будто и не от Рюрика вовсе Даруня новгородская его родила, а от Олегова дружка Любора, старался не думать. Хотя и знал Игорь, что теперь где-то на Сожи сидит себе тот самый Любор князем, а княжной рядом с ним никто иная, как сама Даруня матушка. Та, что оставила Новгород при живом ещё муже Рюрике, бежала, унося на руках младенца. И теперь этот младенец стоит перед стенами Пересеченя, и ему осьмнадцать лет, да беспомощен он. А мамка-то далеко. А ближе-то мачеха, которая есть темна Сыра Земля. Примет она его с радостью – такого же холодного, да тихого.
Игорь передёрнул плечами. Власть… Как коварная девка она ускользала от него. Всякий раз, когда мысли о матери сжимали сердце, эта самая власть смеялась над ним, и он бежал за ней, пытаясь ухватит за подол. Но падал, и плакал, а золотые одеяния в запахе родного угла, растворялись в туман. И оттуда, как последнее убежище для сирого и слабого чужака, возникало могучее плечо дружинного тела. В чешуе стали, да запахе кислой кожи. Теперь стояла его дружина вместе с ним под этими стенами. И младенец ник к ней, хотя – спроси его – не ответил бы, кто над кем власть имеет. Он над дружиной, или она – над ним?
– Свенельд, – сказал Игорь, давя досаду, – вели своим воям землянки рыть, да хаты ставить.
– Чего это ты решил, князь? – недоверчиво, но с виноватым за недавний отказ видом спросил воевода.
– Не хотят нам ворота отворять, так мы свои поставим напротив.
Место выбирали трое братьев дреговичей. Племя их селилось по болотам за Припятью и Сожью, были им топи милей балтийских лесов на севере, а их главный город Туров летом не видать было из-за комариных туч. От того звали их дрягвой – трясиной.
Теперь они выбрали место в болотах небольшой реки, впадавшей в Днепр за двадцать пролётов стрелы от Пересеченя.
– Только болотники могли найти тут остров! – удивлялся Игорь, проходя по узкой тропке меж чёрных омутов. Шаг в сторону – и одна шапка всплывёт.
Остров среди болота был незаметен издали, хотя и широк – на десяток изб с частоколом. К нему вели одним братьям ведомые стежки меж кочек. Местами на ветках ивы они вешали белые ленты. Иди по ним от одного куста к другому – не провалишься.
Трясина была достойной защитой подступов.
В несколько дней возвели частокол, и скоро встала первая хата – княжий дом. Перед ним – длинная, крытая хвоей землянка – дружинная изба, где собирались командиры-сотники. Простые вои и гридни обстали вокруг в шалашах. От комаров жгли полынь, и сизый дым лежал над корягами.
Ни один улич не смел сунуться туда – городище на болоте было сущей волшбой. Только навь может селиться среди мёртвой воды, только упырь построит город в месте, неосвященном курганами чуров. Нет в этих киевлянах ничего святого!
Но на том дело и стало. Дружина кисла без боя. Иногда ловили лазутчиков, ходили браниться под стены, но возвращались без драки.
Пару раз молодые варяги бродили по ночам окрест Пересеченя, да ловили баб. Пленниц долго мяли, и никто из них обратно не возвращался. Славяне не участвовали в насилии – говорили, что боятся русалок, коими станут убитые женщины. Но не только страх был на их лицах, а и мерзкий для варягов укол совести.
– Этакой лаской Пересечень не взять! – хмурился молодой Асбьёрн. – Что за племя вялое эти славяне?
– Вот были времена, наши отцы их вязали, да франкам с ромеями за серебро продавали! – негодовал рыжебородый Гримнир в синих наколках по скулам. – А теперь, вишь, союзничаем. Сами скоро прислуживать начнём!
Варяги вообще не были согласны жить на болотах. Что толку? Нужна яростная осада, и пусть либо всех их отправят в Вальхаллу, либо город падёт. Но славяне ни о какой Вальхалле слышать не хотели. Эти истории про небесный город, куда попасть можно лишь умерев в бою, казались нелепыми – ведь от Ильмень-озера до Тьмутаракани все после смерти подымались на дымах костров в ирей, где терема из птичьих трелей, а сиреневое небо в жемчугах материнской неги. Или – хочешь – вниз к Ящеру, и оттуда толкай хлеба по весне, чтобы колосились нивы на радость потомкам. Помогай роду плодиться, кушай жертвенную кашу, и будь всегда близ внуков и правнуков. К чему душа лежала при жизни, туда потом и направишься.
И было в этом что-то настолько прочное, что не вызывало удивления, когда первые чернецы из Царьграда, пришедшие ещё с князем Аскольдом, говорили о том же. Только вместо ирея был у них свой рай – сад Бога, а подымал к этому саду от земли тебя не жертвенный дым, а Божий Сын. И, если ты хотел туда при жизни, то Сын брал тебя после смерти, а если не хотел, то и не трогал. Как хочешь, так и будет. И тогда мог ты идти к Ящеру вариться в котле вместо жертвенной каши, или блуждать тенью среди живых. Но ромеи считали это мукой, ведь все дела и слова твои будут лишь скрежетом зубовным, и самую тонкую свечечку не сможешь ими затушить. Греческая вера сурова, но угар Вальхаллы казался безумием. Что толку вечно драться и пить хмельной мёд, а в конце времён умереть вместе с богами? Смертные боги – не очень-то честные сотрапезники.
– Вот потому и город никак не возьмёте, – Гримнир сплюнул через рыжую бороду.
– Не забывай, норманн, – отвечал седой уже полянин Богодар, – что в том городе уличи сидят, а они тоже крови славянской. Крепкий орешек не по варяжским зубам?
– Да было бы тут варягов столько же, сколько вас, давно бы их баб всех до одной попортили!
– А мы вас сюда не тянули, – возразил Богодар, – сидели бы во льдах своих, селёдку с тиной жевали.
– Да вы без нас в шкурах бы ещё ходили, от воды шарахались! – крикнул ему Асбьёрн.
Гримнир неодобрительно рыкнул – одно дело перепалка, другое – на седого тявкать. Старший он и везде старший, что во фьордах, что тут.
– Пусть полается, – ответил Богодар, – вот оно, варяжское семя… мельчает, что северный ручей на юге.
Отношения варягов со славянами не были дружескими, но и на вражду не шли. Те и другие знали, союз – не родство. Хотя бурная река жизни незаметно для всех растворяла северную кровь в лесном безбрежье.
Конечно, некоторые скандинавы возвращались в свои земли на закате дней с сундуком золота. Но больше было тех, кто уходил в наём к хазарам и арабам. А самым верным было подвизаться в дружине Киева или Новгорода, Изборска или Пскова, да ходить по зиме-осени за данью живот наедать, а весной-летом соседские племена на щит брать, да пировать среди равных. Где никто не талдычит тебе про единого Бога на небе, да главного царя на земле. А когда захочешь – пойдёшь своим путём дальше. Широка была эта земля, прозванная русской.
Русь – откуда повелось? Никто бы уже не сказал. Старые вои бы спели про времена молодого Рюрика, чью братию называли русами, искажая на славянский манер северное слово «гребец». Про людей, пришедших на кораблях с длинными вёслами и короткими разговорами. Про суровых и сильных предков. Иные бы вспомнили слова прадедов про первых людей, вышедших из реки Рось, что южнее Киева бежит в Днепр Славутич. Подземные витязи бросили вызов Сварожичам, и в той битве капли крови превращались в людей. От того, мол, так любим славянами красный цвет. А другие скажут про народ асов с дальних гор за Тьмутараканью, и что они первые принесли на степном наречье это слово. Степняки всегда ходили вольно вдоль Дона и Днепра. Но никогда не оседали здесь, а тосковали по грохоту копыт в гулкой степи. Придут, принесут с собой ладный лук, дорогой кафтан, научат манере новой в седле сидеть или с коня стрелять, да снова уйдут на восток. Или пожгут село, если не дашь по белке с дома, да по гривне со двора. Вот так принесли они и это слово – Русь. Впрочем, и за него поплатились славяне.
Но больше найдётся тех, кто оспорит, и скажет, что никто не приносил его, что было всегда оно, из уст в уста ходило с первого предка, что теперь вырезан из дуба и на холме скосился. И ничего-то оно не значит, а просто славно бывает раскатисто и грозно на рассвете крикнуть
– Русь!
над дымкой реки. И в ответ услышать грохот великой вольной тишины.
– Все мы русы, все славу стяжаем за честным Рюриком, за Вещим Олегом, – так взывал к дружине Игорь.
Молодой князь забрался на частокол, закинул плащ на плечо и вытянул руку к встающему солнцу.
– Едва второй месяц сменился, а мы уж град возвели! – попытка вселить бодрость звенела в его словах. – Избы ставим, очаги ладим…
– Мошку кормим, – ворчали в рядах.
– И будем наши стены ширить. Отсюда уличей станем бить. Те сами придут к нам на поклон. А сажаю в сей град моего воеводу первого Свенельда.
Свенельд кутался в медвежий мех. Его лихорадило. Уже много дней он шатался безмолвной тенью, не в силах упражняться с мечом или сидеть у братского костра. Назначение посадником в Болотень не вселяло в него отрады.
– А ты как же, княже? – крикнул варяг Гримнир.
– А мне пора воз…, – он дал петуха, откашлялся, и чуть не поскользнулся на свежем скользком бревне, – возвращаться в Киев.
– Вот как? – загудели внизу. – Куда ж мы без князя?
– Близится осень, – оправдался Игорь, – время полюдья. Иду собирать дань, чтобы к зиме прислать сюда призванных воев, мехов, да мёда.
Войско зароптало, уже поднялись в небо топоры, да копья.
– Без того нам здесь не выжить! – вдруг крикнул Свенельд. – Нечего гудеть! Князь верно рассудил. Ему тут не место. Господин Великий Киев – голова земель наших. А мы – руки, да ноги.
Иные морщились или тайно усмехались, глядя на серого Свенельда в стылом поту. Но многие тут помнили его отвагу в тиверских землях и в походе на Тьмутаракань. Там Свенельд один вышел перед строем – биться с касожским ханом. Оба были тогда без оружия, и варяг перегрыз чернокудрому касогу горло зубами. Этот Свенельд – волк. Ещё не матёрый, но ярый. Пусть стая его не такая большая, как у вожака, зато всегда сытая.
Раз Свенельд сказал, значит князь и впрямь принесёт им к зиме обещанное.
Игорь и двести воинов ушли к Днепру на закате лета. Никто не провожал их песнями. Только Гримнир проворчал что-то про хитрого бога Локи и сплюнул вослед через рыжую бороду.
К осени Игорь вернулся в Киев, где ждала его неприятная новость.
***
За полмесяца до возвращения Игоря, когда о городе на болотах пошли слухи по всей славянской земле, в Киев наведался диковинный гость.
Он пересёк околицу в сопровождении четырёх воинов. Все они ехали на мохнатых низких конях без стремян, и кривые клинки на бёдрах, да высокие шапки с конским волосом выдавали в них степной народ. Наряд убран камнями, но не броско, а в ушах медные серьги. Все без бород, но с длинными чёрными усами, а волосы в частых косах до пояса.
Это были печенеги. Первый всадник предъявил старосте Жирославу золотую печать Вороталмата – хана одного из восьми племён, самого могущественного в орде. Всадника звали Загылбай, он был темником7. Загылбай приехал говорить от лица хана.
– Князь воюет, – ответил Жирослав, – оставайся до осени, покуда не вернётся.
– Нельзя до осени, – спокойно возразил Загылбай. – Я потому и пришёл, что нет князя. Пришёл с княгиней толковать.
Жирослав замешкался, и дуги азиатских глаз блеснули.
– Что, и княгини нет? – удивился Загылбай. – Без хозяев дом стоит?
Жирослав понял, что для печенега такой расклад дел – призыв к действию. Если Загылбай вернётся и передаст своим, что в Киеве нет головы, на стылый очаг придут незваные гости. Так было в Муроме, близком к северо-восточным окраинам печенежских степей. Старый князь умер от ножа своего сына, народ сына повесил. Позвали нового князя с Ростова, да пока тот ехал, наведались печенеги, и сами назначили посадника. Тот долго не сидел – разграбил город, пожёг хлеб и был таков. Конечно, малый Муром великому Киву не чета, да степной стихии на всех хватит.
Загылбай согласился отобедать на воздухе, потешиться гуслярами и сопельниками с медведем-плясуном, навестить бабий терем, да там и дождался утра.
Пока он тешился, Жирослав и бояре наставляли Ольгу, как себя вести на месте княгини. Девчонка то криво сидела на троне, то отвлекалась от речей, ковыряя прыщик на щеке, то вдруг смеялась, разглядев соплю в бороде боярина. Чего от неё хотели, взять в толк было сложно. Но когда вся серьёзность положения вдруг вспышкой молнии вставала перед ней, она пугалась и тут же защищалась от этой вспышки очередной ужимкой. Но Жирослав не зря был старостой, и сумел заметить этот мгновенный испуг в её глазах.
Он попросил бояр покинуть залу и остался с Ольгой наедине. Она насмешливо храбрилась.
– Я ведь знаю, как тебе страшно, – сказал Жирослав.
Этого Ольга не ожидала. Она поправила серебряные луницы на лбу, сдула прядь со щеки и хмыкнула:
– Вот ещё! Не меня ли на трон посадили?
Ему хотелось рыкнуть на неё или даже отвесить пощёчину, как делал в своём дому. Он знал, что ничего бы ему за это не было… Но именно, что ничего. Девка бы заперлась ещё глубже. Ребёнок она ещё. Да не пожелать её судьбы никому.
Потому он просто прохаживался перед ней, сложив руки на пузе.
– У меня мать умирает, – сказал Жирослав вдруг, – седьмой десяток давно ей минул. У нас так редко живут. Из ума вышла, никого, кроме меня не признаёт, корчится в собственной луже. Орёт от боли дурниной.
Он прошёлся обратно, потирая каменья в перстнях. Он говорил правду.
– А я тут с тобой маюсь. А до тебя – этого косоглазого привечал. А она – там одна…
Ольга оставила кривить рот и поглядела исподлобья внимательно.
– Ну чего надо-то? – буркнула она. – Слушаю.
– Слушаешь? – рявкнул он, но фыркнул, как конь и унял рык. – А что-то не видно, что слушаешь. Я сам-то тебя тут не ждал. И откуда такую тебя приволокли, и зачем – не мне судить… Но меня князь за тобой смотреть поставил. Ты не знаешь, кто такие степняки, ты не знаешь ничего про степь, про славу переднюю, про землю Руси. У вас там в Пскове с лешего на бешего княжий плащ вешают, да за варягами волочатся. Нюхать силы не нюхали, а всё пресмыкаются. Ты и сама-то варяжка. А ничего не видали там у вас. Что и за околицей мир есть. Знаешь, что плыть лето и зиму – а ромейскую землю не обплывёшь? Знаешь, что на востоке Сварог в небе на полдня раньше встаёт? А что норманны за тридевять земель ходили и чёрных людей видели, где вместо земли и воды песок горячий, хоть яйца вари?
Ольга слушала внимательно.
– А знаешь ты, что половина этого мира греческому Богу поклоняется, и что так стало вот-вот? Когда я ещё под лавку ходил, не гнувшись, так не было. Но скоро и нас этот Бог захватит. Или степь нас захватит. И будут тебя и меня гнать отсюда с шерстью козьей в пятки зашитой. А олово в рот лить. А девок, вроде тебя… Да ты, небось, всё о желторотом каком-нибудь думаешь? Остался у тебя там, на отчине, сопляк, ты и вздыхаешь. Куда там шерсть в пятках, да греческий Бог, когда он тебе при луне на ушко шептал? Да гори она огнём, земля киевская, а ты помечтай про соловья!
Ольга покраснела. Как это он угадал? Или все уже знают про Малко?
– Я уже не гожусь тебя наставлять, – тихо продолжил он, – раньше бы давно за волосы оттаскал, как суку за ухо. Что мне князь? Ты пока с ним вокруг огня не ходила, чашу не пила, да на ложе не ложилась. Тебя бы прищёлкнуть, как вошь на ногте. Да не успею замену найти на завтра. А тебе завтра слово держать.
Он отёр взмокший лоб и сел отдышаться на сундук.
– Теперь слушай.
Жирослав наставлял её до утра. Потом дал немного поспать, и до полудня прошла встреча Ольги с печенегом. Загылбай не знал, что перед ним ещё не княгиня, а невеста. Хотя и подивился её молодости.
– Если у вас даже дети такие мудро правят, то силён Киев, – заметил он, присаживаясь на подушку. Её привезли с собой из степи. Славяне не знали подушек, а там, где уже начинали узнавать, клали их не под ягодицы, а под голову, чем сильно смешили степняков.
– Хорошо ли ночевали гости? – спросила Ольга. Ей легко далось начать разговор без дрожи в голосе. Власть тут же опьянила её и осталось лишь не противиться. Это заметили все по блеску её сыро-зелёных глаз.
– Будет что рассказать, – ответил Загылбай, загнув угол рта, – в наших землях таких красавиц не сыскать.
Ольга проглотила отвращение, поняв, что печенегов развлекали молоденькими невольницами. Она холодно кивнула.
– Я рада. Но с чем же вы к нам пожаловали? Уж не на красу нашу глядеть, знаемо.
– Позволь сразу молвить, – сказал он и, получив добро, выдал на одном дыхании, – каган Игорь, как знает госпожа, не первое лето ходит на Пересечень, да в болотах там стоит. Недавно мы снова видели его дружину, когда собирали дань с уличей.
