Страница 5 из 14
Скоблин витиевато выругался. Вздёрнув верхнюю губу с аккуратными тёмными усиками, процедил:
– Наши небожители окончательно потеряли чувство реальности. Какая к лешему Москва? Завтра из Орла пробкой вылетим! От Щеглова есть новости?
Начальник штаба отдёрнул шторки, скрывавшие висевшую на стене карту, вооружился остро заточенным карандашом и приступил к докладу.
10
Пока первый и третий Корниловские полки бездействовали в Орле, атаковать который противник не спешил, второй полк вёл кровопролитные бои с Ударной группой красных за городок Кромы, расположенный в тридцати пяти верстах к юго-западу от губернского центра.
Второй Корниловский был сформирован летом 1919 года в рекордные сроки, всего за полтора месяца. Солдатский кадр его составили пленные махновцы и красноармейцы. Большинство офицеров были жителями недавно занятых мест, но попадались и перебежчики. Рыхлую конструкцию цементировали проверенные первопоходники, занявшие командные должности.
Инициатива зарождения новой части принадлежала Скоблину. Практическая же реализация легла на плечи капитана Пашкевича, проявившего на этой стезе уникальные организаторские способности.
Крестьянский сын Яков Антонович Пашкевич, имевший шесть боевых ранений и забавное прозвище «Чинизелли»[53], не боялся рисковать ради дела. Минуя бюрократическую процедуру комиссии по реабилитации, проверявшей лояльность лиц, принимаемых на службу, Пашкевич под свою ответственность поставил в строй несколько сотен новичков в офицерских погонах.
Второй Корниловский полк выступил на фронт в середине июля и сразу зарекомендовал себя с наилучшей стороны. От других «цветных» частей он отличался тем, что имел в штате не офицерскую роту, а целый офицерский батальон в семьсот пятьдесят штыков. Три солдатских батальона насчитывали полторы тысячи бойцов. Полк был богато вооружён пулеметами, которых имелось аж восемьдесят пять единиц. При нём действовали две лёгкие артбатареи, одна шестидюймовая и одна гаубичная на тракторной тяге. А ещё наличествовали: конный эскадрон, команда пеших разведчиков и бронеавтомобиль.
Понеся в боях за Орёл ощутимые потери, второй Корниловский оставался мощной силой. К всеобщей досаде в последних числах сентября выбыл из строя в связи с очередным ранением капитан Пашкевич. Врид командира части был назначен капитан Щеглов – опытный и отважный офицер, уступавший, однако, предшественнику по деловым качествам и популярности среди личного состава.
Выполняя приказ командования, Щеглов повёл полк к Кромам. Двигались по шоссе, которым недавно наступали на Орёл. Тотчас завязались встречные бои с войсками Латышской дивизии. Корниловцы глубоко вклинились латышам в тыл, а те, в свою очередь, форсировав Оку, обошли белых ударников. Боевые порядки перемешались, образовав «слоёный пирог». Медлительные и основательные латыши, несмотря на своё численное превосходство, прекратили дальнейшее продвижение на атакованном левом фланге и встали в оборону. Капитан Щеглов, непрестанно маневрируя, наносил им болезненные удары, умело пуская в ход главные козыри – артиллерию и пулемёты.
Меж тем правый фланг Ударной группы красных стремился к железной дороге, намереваясь замкнуть кольцо окружения и прервать сообщение частей Скоблина с тылом.
Манёвру воспрепятствовал всё тот же второй Корниловский полк. Третьего октября в полдень Щеглов нанёс удар по отдельной стрелковой бригаде Павлова. Выбор противника определили данные разведки, согласно которым не имевшее боевого опыта соединение, укомплектованное амнистированными дезертирами, было слабейшим в красном кулаке. Помогло добровольцам также то, что двадцатисемилетний комбриг – потомственный дворянин, сын царского генерал-лейтенанта, со студенческой скамьи заразившийся социалистическими идеями, находился вне своих войск.
Отдельная стрелковая бригада состояла из трёх полков: Киевского, Сводного и Пластунского. Последний белые разведчики в донесениях неизменно именовали Еврейским коммунистическим, полагая, что он полностью состоял из сынов Израилевых. Действительности данное утверждение не соответствовало, но прослойка евреев, венгров-спартаковцев и даже китайцев в полках, сформированных на Украине, была значительной.
Бой на реке Ицка, протекавшей в восьми верстах от Кром, вышел жестоким, в плен обоюдно не брали. Отличился офицерский батальон, сочетавший лобовой удар с фланговым охватом. Красные бежали в полной панике. Был пленён штаб Киевского полка, взято семь пулеметов, две полевые кухни, подвижной лазарет с медицинским персоналом. Много трофеев осталось по лесам и оврагам.
Корниловцы без промедления двинулись к городу. В двух верстах от Кром они были контратакованы шестым Латышским Тукумским полком, поддерживаемым артиллерией, работавшей прямой наводкой. Белые дрогнули и повернули назад. Латыши и примкнувшие к ним остатки бригады Павлова начали преследование. Добровольцев выручили наступившая темнота и пересечённый рельеф местности.
Командование советской Ударной группы, испытывавшее робость перед «цветными» частями неприятеля, невзирая на разгром своей стрелковой бригады, расценило итоги боя как успех и приободрилось.
На рассвете следующего дня корниловцы силами двух рот и пешей разведки обошли Кромы с северо-запада и атаковали четвёртый Латышский Видземский полк, засевший за проволокой в окопах полного профиля. Отчаянный порыв не удался, белые отхлынули с большим уроном. Латыши ринулись в наступление. Отход второго Корниловского прикрывал офицерский батальон.
Заведомо обречённая на неудачу попытка взять Кромы малыми силами была предпринята по вине капитана Щеглова. Получив накануне приказ об отводе полка на хутор Самохвалов, он в силу крайней утомлённости не довел распоряжения до рот, изготовившихся к штурму. В качестве другой причины случившегося называли самоуправство Щеглова, решившего ворваться в город на свой страх и риск. Так или иначе, белогвардейцы, и без того в несколько раз уступавшие противнику в численности, понесли ненужные потери.
С этого момента второй Корниловский полк начал движение к Орлу. По дороге красная кавалерия захватила заплутавший санитарный обоз добровольцев. Потеряв за сутки убитыми и ранеными двести пятьдесят бойцов, Щеглов встал на ночлег в селе Спасском. Там он получил приказание наутро вновь выступать на Кромы. На сей раз белое командование задумало нанести по Ударной группе концентрический удар с трёх сторон. Одновременно со вторым Корниловским от железной дороги должен был выступить батальон третьего Марковского полка, а с юга – дроздовцы генерала Витковского и кавбригада полковника Барбовича.
Знакомясь с приказами штаба дивизии, Скоблин в Орле плевался – полыхающий дом тушили, таская воду ковшиком.
Замысел белых стал известен врагу, умудрившемуся подслушать телефонные переговоры дроздовцев.
Ударной группой красных руководил бывший генерал-майор императорской армии Мартусевич, совмещавший эту должность с начальством над Латышской дивизией. В силу возраста (пятьдесят шесть лет) и прибалтийского темперамента Мартусевич привык действовать неспешно и крайне осмотрительно. Наступательные действия начинались им лишь после обеспечения существенного численного перевеса над противником. В каждом бою латыши держали в резерве в бригаде – полк, в полку – роту.
Флегматика Мартусевича растормошил его земляк командарм-14 Иероним Уборевич, получивший Ударную группу под своё начало. Для высокой должности командующего армией восходящая звезда РККА был не просто молод – юн, всего двадцати трёх лет от роду. Экс-подпоручик приказал экс-генералу разделить силы Ударной группы по расходящимся направлениям. Одну бригаду латышских стрелков и кавбригаду червонных казаков надлежало повернуть на юг, на дроздовские части, а двумя другими бригадами Латышской дивизии вести наступление на Орёл, которым овладеть в течение суток.
В ночь на пятое октября ударили первые заморозки. Ранним утром по заиндевевшей нескошенной луговине второй Корниловский ринулся знакомым маршрутом на Кромы. Полк опрокинул и погнал передовые части противника, но близ села Коровье Болото встретил основные массы красных. Третья латышская бригада наступала по западному берегу Оки непосредственно на Орёл, вторая шла к станции Стишь. На полк корниловцев и батальон марковцев навалились целых шесть стрелковых полков и один кавалерийский. В артиллерии красные были сильнее вдвое. Весь день добровольцы упорно оборонялись, то и дело бросаясь в контратаки и отбрасывая противника. К вечеру красным удалось преодолеть не более пяти вёрст. Тем не менее их конница установила связь с передовыми частями Эстонской дивизии, наступавшей на Орёл с северо-запада. Кольцо вокруг группы Скоблина неуклонно сжималось.
В лихих контратаках вполовину истаял второй Корниловский полк, тщетно ожидавший подмоги. Пал командир третьего батальона поручик Судьбин, офицер исключительных боевых и моральных качеств, лишь накануне вернувшийся в строй после ранения. Словно в баталии начала девятнадцатого века, Судьбин вёл роты в атаку верхом на коне. Его смерть ошеломила ударников.
С наступлением темноты под секущим ливнем полк получил приказ на отход. Изнемогавшие в неравной борьбе корниловцы постигли, что их командование выпустило инициативу из рук и события развиваются по указке врага. Вместе с тем латышам не удалось разбить ни одного подразделения второго Корниловского, отступавшего организованно.
11
Доставив осваговскую литературу в штаб корниловцев, Брошкин приступил к тайной миссии командировки. Несмотря на то что грозный вид Скоблина вверг Веню в трепет, он проигнорировал указание полковника «идти в народ». В город Брошкин выдвинулся, но без малейшего намерения вести там агитацию.
Прифронтовой Орёл источал тревогу. Невзирая на проливные дожди, в воздухе витала гарь от чадившего пепелища Дворянского собрания. Никто не спешил менять выбитые стекла в оконных рамах, подметать тротуары и разбирать баррикады, оставшиеся после уличных боев. Электрический трамвай Бельгийского общества не функционировал, редкие извозчики заламывали дикие цены, поэтому Вениамину пришлось двинуть пешкодралом.
Не бывавший допрежь в Орле, он на каждом перекрёстке спрашивал у прохожих, не сбился ли с маршрута. Путь сотрудника ОС-ВАГа лежал в верхнюю часть города, в лабиринты тихих кривых улочек и хитрых переулков. Завидев искомый ориентир – клочок сена на шесте над постоялым двором, Брошкин возрадовался, как быстро он достиг цели.
Низ единственного по чётной стороне двухэтажного строения был сложен из красного кирпича, вверх – бревенчатый, крыша покрыта почерневшей от времени дранкой. В палисаднике торчали голые кусты, земля устлана толстым, склизлым на вид покрывалом опавшей листвы. На двери кривилась расщеплённая фанерная табличка «Ремонт часов». Витиеватая надпись была сделана по правилам дореформенной орфографии, с твёрдыми знаками.
Веня ожидал грохота ржавой цепи по проволоке, натянутой вдоль забора, захлёбывающегося собачьего брёха, высунувшейся в дыру оскаленной морды, но всего этого не случилось. Подёргав за ручку двери и убедившись, что она заперта, Брошкин постучал согнутым пальцем в окошко. Выждав паузу, повторил настойчивее.
По улочке с коромыслом на плече и с двумя пустыми бадейками в руках шла мясистая, крутозадая молодуха. Жадно разглядывая незнакомого господина в приличном драповом пальто и клетчатой английской кепке с поперечным клапаном, она рисковала свернуть себе шею.
«Ах, как некстати, – поморщился Вениамин, – совсем ни к чему мне тут маячить».
В доме обнаружились признаки жизни, там прошаркали шаги, явно принадлежавшие человеку в годах.
Брошкин оглянулся в сторону, куда вперевалку удалилась толстуха. Вращая колодезный вороток, та продолжала пялиться на незнакомца.
«Бабье любопытство, не более, – увещевал себя Веня. – Разовый визит ничего не значит. Клиент пришёл к часовщику сделать профилактику хронометру».
Когда он вернул взгляд на окно, в нём из-за сосборенной занавески в горошек таращился глаз. К стеклу, сплющив нос, прилипло одутловатое лицо и две ладони с растопыренными веером пальцами. В следующий миг обладатель гуттаперчевой физиономии сгинул, оставив таять на внутренней поверхности стекла жирные следы.
Загремели щеколды, уехал в сторону тяжёлый засов, дверь приотворилась.
– Господин с шевелюрою просят починить четвертной репетир! – без промедления выпалил Веня нелепый пароль.
Рыхлый мужчина неопределенного (но не старческого) возраста выглянул в притвор. В полуоткрытом рту его виднелось отсутствие многих зубов. Шевельнув мокрыми губами, он прошепелявил:
– Луковича жнакомая, механижм каприжный, гарантий не дам.
Брошкин облегчённо выдохнул, всё пока шло без сучка, без задоринки, и, повинуясь жесту хозяина, шагнул через порог. Часовщик повёл его узким тёмным коридорчиком, воздух в котором насквозь пропитался рыбным смрадом. Зашли в кухоньку, где под потолком сушились сети, испятнанные сопливыми водорослями и донной слизью. В жестяном бачке под гнётом в густой жиже виднелись голубоватые рыбьи хвосты. Подле глиняной плошки с разноцветными внутренностями облизывался нагломордый котяра.
Веня затаил дыхание и поспешил пробраться в комнаты. В первой царил хаос, зато водилось фортепиано «Steinway». Постель была разгромлена, и только одна подушка из трёх имела наволочку.
– Ижвольте ваш репетир, – хозяин протянул трясущуюся руку.
Брошкин опустил в неё «Qualite Breguet», подумав с тревогой: «Выронит, а спрос с меня». Но часовщик цепко сжал хронометр и юркнул в смежное помещение, не забыв плотно притворить за собой дверь. Веня осмотрелся, не отваживаясь опуститься на засаленное сиденье кривобокого стула. На углу стола лежала книга. Брошкин одним пальцем развернул её, чтобы прочесть название.
«Смотри-ка, Арцыбашевым увлекается! А с виду – тюфяк».
Нашумевший перед войной психологический роман «У последней черты» пропагандировал клубы самоубийц.
Отсутствие хозяина показалось бесконечным, а появление – неожиданным, как рогатый чёртик из табакерки высигнул.
– Теперь минута в минуту будут идти, – сообщил часовщик, возвращая брегет. – Так и передайте его вышокоблагородию.
Вениамин кивнул со знающим видом, мечтая об одном – поскорее вырваться на свежий воздух, пусть и под холодный дождь. Хозяин пришёл в суетное движение. Сырой тряпкой поелозил по клеёнке, развозя грязь, оставляя тошнотный запах. Подтянул гирьку на ходиках, толкнул маятник, тот, стукнув пяток раз, остановился. Не обращая внимания на выпраставшийся из брюк край мятой коломенковой[54] рубахи, часовщик покинул комнату, загремел чем-то за стеной. Вернулся со сковородой и бутылкой «красной головки»[55]. Сковородку брякнул на столешницу, а водку установил любовно. Затем выставил гранёный стакан и рюмку, в которую предварительно дунул и которую с усердием протёр полой рубахи.
«Для меня старается», – гадливо содрогнувшись, догадался Брошкин.
В корниловском штабе его угостили какао с ржаным сухарём. Этого хватило на то, чтобы ненадолго заморить червячка. Веня был голоден, но не настолько, чтобы столоваться в притоне. А вот жахнуть водки, унять разлохматившиеся нервы ему страсть как хотелось.
Догадливый хозяин понял без слов, плеснул в посудины, озвучил повод: «За знакомство». Отличавшаяся крепостью «красная головка» не подсуропила. Прижмурившийся Брошкин, нашарив вилку, подцепил кусман жареной рыбы, оказавшейся вкусной, но костистой.
– Чехонь, поаккуратней ш нею, – пояснил хозяин и, спохватившись, представился: – Караваев Юрий Юрьевич.
Веня буркнул в ответ невнятно, часовщик не стал уточнять, а разлил по второй, после которой гость забыл про брезгливость и начал уминать харч за оба уха.
На глазах опьяневший Караваев, радуясь живому человеку в своей берлоге, торопился поведать о житье-бытье:
– Шлёзы, а не маштершкая у меня теперь. Только рыбалкой и существую. Уж как я ждал ваш, как ждал. Извёлшя вешь. Ан, по вшем приметам, не удержать вам города в этот заход. Товарищи пришипились по норам, но не разбежались. Бюро губкома мне доверяет вшецело. Так и передайте их вышокоблагородию. Имею выход на две пятёрки, но обе пропагандиштшкие, не боевые. У них имеетшя гектограф[56]. Кто пуштил крашного петуха в шобрание, пока не ведаю…
Брошкин соскребал со дна сковороды хрусткие поджарки, расслабленно удивляясь, как несерьезно поставлено дело у контрразведки, тайный агент которой – пьяница, разбалтывает секреты первому встречному, назвавшему пароль.
Когда усидели «красную головку», часовщик навестил кладовую и вернулся с бутылкой, заткнутой тряпичным кляпом. Рюмахи у Вени порхали мелкими пташками, хмель окутывал ватным одеялом благодушия. Караваев уразумел, что дорогому гостю можно доверять, как себе, и поделился сокровенным. Коварные подпольщики готовили диверсию на железнодорожной станции. Злодеи вознамерились поднять на воздух бронепоезд, для чего пронесли в депо три пуда динамита.
– Вовремя вы появилишь, – часовщик дёргал Брошкина за рукав френча. – О жлодействе надлежит экштренно доложить в комендатуру. Мне нельжя афишировать, а вы штупайте. А не то нынче в полночь… Бабах! Вжвейтешь, шоколы, орлами!
Сотрудник ОСВАГа ретиво принялся подпевать, но хозяин пресёк его, упрекая в отсутствии слуха. Вениамин похвалился своим браунингом. В ответ Караваев презрительно захрюкал и вытащил из-под тощей подушки огромный воронёный «смит-вессон»[57]. Затем он нанёс очередной визит в кладовку.
– На посошок, – многозначительно изрёк секретный агент, стукая об стол штофом тёмно-зелёного стекла.
Брошкин отметил, что в процессе возлияния дикция хозяина претерпела изменения в лучшую сторону. Собственную способность делать сложные умозаключения Веня оценил высоко, констатировал, что ещё «по единой» пропустить можно вполне, в связи с чем произнёс сакраментальное «безюсловно».
12
Четвёртые сутки особый отряд полковника Туркула с боями шёл по тылам красных. Раненых дроздовцы несли с собой, боезапас пополняли за счёт трофеев. Проделав марш от Дмитровска, отряд приблизился к селу Волчьи Ямы, на которое в лобовую наступал Самурский пехотный полк.
Туркул должен был пройти Волчьи Ямы насквозь, загнуть левым плечом и двинуть в обратном направлении. Малый русский город Дмитровск был удалён на полсотни вёрст к юго-западу от Кром, а от Орла – на восемьдесят с гаком. Здесь проходил левый фланг корпуса Кутепова, далеко отставший от центра.
Выносливый как верблюд Туркул воодушевлял уставших личным примером. Никто не видел, когда он спал. Рослая, заметная издалека фигура полковника генерировала общий порыв. Вчера взмыленная Галька отказалась нести седока, и Туркул зашагал пешком, ведя под уздцы укрытую попоной кобылицу.
Около десяти утра в поле по левую руку обнаружился враг. Двигавшаяся в авангарде рота повернула фронт и пошла в атаку. Красные не дрогнули, выказав готовность к штыковой сшибке. Дроздовские артиллеристы привычно выкатили орудия на прямую наводку. Загремела канонада. Снаряды полетели так низко, что казалось, зацепят затылки. Следивший в бинокль за развитием боя Туркул понуждал себя не сутулиться и выглядеть безмятежным.
Неприятельские цепи утонули в частых разрывах. Красные отхлынули. Туркулу привели кучку пленных, оказавшихся стрелками первой бригады Латышской дивизии, только что переброшенной под Дмитровск. После краткого допроса пленников свели в ближайшую вымоину. Там приказали раздеться и лечь на землю лицом вниз. Трое латышей – здоровые белобрысые сельские парни, имевшие совершенно очумелый вид, молча повиновались. Экономя патроны, дроздовцы закололи их ударами штыков промеж лопаток. Казнимые истошно кричали. Добротную одежду и кожаную обувь пленных добровольцы поделили на месте.
Белые подобрали своих убитых и раненых и продолжили путь. Колонна вошла в осенний лес, в котором оказалось так тихо, что у многих возникла иллюзия: на земле – мир. Щебет птиц казался райским звуком. В смешанном массиве преобладали лиственные деревья, почти обронившие покров, поэтому видимость была достаточной. Разбитую колею лесной дороги скрывала дождевая вода, стрелки старались держаться обочин. Со стороны Волчьих Ям угрюмо бубнила какофония боя. Туркул велел прибавить шагу, нужно было поспешать на подмогу самурцам, штурмовавшим село.
Когда приблизились к опушке, меж стволами берёз замельтешили серые шинели. Шедший в голове отряда Туркул незамедлительно рассыпал в цепь четвёртую роту.
– Какого полка?! – гаркнули у дроздовцев.
– А вы какого?! – дерзко откликнулись серые шинели.
Командир четвёртой роты капитан Иванов – невысокий, ловкий в каждом движении, с острой чёрной бородкой, выплюнул травинку и громко выкрикнул, картавя:
– Здесь пегвый офицегский генегала Дгоздовского стгелковый полк!
Со стороны опушки сразу открыли заполошный огонь из винтовок. Белогвардейцы ответили, слаженными перебежками начав движение вперёд. Столкновение длилось считанные минуты, красные отступили. Были взяты пленные, опять оказавшиеся латышами, обмундированными на зависть.
Особый отряд возобновил марш. Разгорячённый внезапной смертельной стычкой капитан Иванов, похлопывая стеком по голенищу грязного сапога, дивился метаморфозам природы. Только что тревожно гудевший лес затих, безмятежно шумя кронами деревьев, в которых возобновили перекличку невидимые звонкоголосые пичуги.
К Волчьим Ямам дроздовцы подошли со стороны крутояра. В глубоком овраге хаотично были раскиданы хаты с прилегавшими к ним огородами.
– Воистину, яма звеголовная, – задумчиво произнёс Иванов, обозревая открывавшийся вид.
Село выглядело мирным. Над соломенными крышами вились дымки. Доносилось коровье мычание, задиристо проголосил петух. Дорогой, петлявшей по дну лога, рысила конница, числом побольше эскадрона.
– Красные, – уверенно сказал командир четвёртой роты.
– Вне всякого сомнения, – согласился Туркул, отлип от окуляров «цейсса» и скомандовал: – Развернуться в боевой порядок. Сходим здесь.
В паре вёрст на холмах рокотал сильный бой, там всё утопало в дыму – то Самурский полк наступал на Волчьи Ямы.
В полном молчании дроздовцы начали спускаться по крутому склону, густо поросшему ельником и берёзовым лесом. Шли затаив дыхание, боясь спугнуть неприятеля неосторожным хрустом валежника. Лошади сползали по обрывистому склону на четвереньках, выказывая кунштюки[58] сродни цирковым. Скользившему на пятой точке по сырому песку Туркулу вдруг привиделось, что в прошлой своей жизни он вот также впереди лихой ватаги, вооружённой одним холодным оружием, бесшумно крался в бездонный овраг, чтобы обрушиться на бивак ворога, с мечом и огнём заявившегося на святую Русь.
Стремительной атаке сопутствовало отрывистое «ура». Не ждавшие нападения с тыла красные опешили. Молниеносным ударом был разбит пятьдесят девятый стрелковый полк седьмой советской дивизии, рассеян полк Червонно-казачьей бригады, захвачены два трёхдюймовых орудия с замками, а также обозы. В Волчьих Ямах Туркул разрешил «дроздам» отдых и ночёвку.
Из показаний пленных складывалась картина, что линия фронта за последние дни значительно отодвинулась к югу. Без правильного снабжения особый отряд испытывал нужду в огнеприпасах и не способен был принять серьёзного боя. Поэтому полковник решил экстренно искать связь с основными силами дивизии.
13
Дожидаться, пока мышеловка захлопнется, Скоблин не стал. Поздним вечером шестого октября он своей властью приказал оставить Орёл. Корниловская неделя в городе завершилась. Беспроглядной ненастной ночью первый и третий полки двинулись вдоль железной дороги по направлению к станции Стишь. Вместе с войсками родные места покидало немалое число орловцев, убоявшихся большевистской расправы. Среди беженцев трясся в обозе действительный статский советник Свербеев, не успевший проявить себя на губернаторском поприще.
Белые уходили из Орла в тягостных чувствах. В заверения командиров вернуться с победой большинству ударников верилось слабо. Не срабатывали даже доводы, что именно в расчёте на скорое возвращение в целости оставлены железнодорожные коммуникации.
В полках преобладали солдаты и офицеры последних наборов, произведённых во время победоносного полёта Добрармии к Москве. Старых бойцов, знавших, что оставление территорий при сбережении боеспособной армии трагедией не является, в строю оставалось немного.
Скоблин в сопровождении конвоя ретировался в числе последних. Прежде чем сесть на коня, он лично поставил задачу командиру офицерской роты первого Корниловского, вставшей в арьергарде.
– Товарищи раньше утра не сунутся, Владимир Александрович. Разведку шугнуть мало. Постарайтесь подольше задержать передовые цепи, но ни в коем случае не втягивайтесь в серьёзный бой.
Высоченный, словно жердь, мосластый капитан Белов накинул на голову капюшон прорезиненного плаща и хрипло заверил комбрига:
– Отмерю как провизор. Не сомневайтесь, господин полковник.
Для стремительного отхода заслона мобилизовали три десятка пароконных подвод. Они должны были домчать ударников с позиций на станцию, где их поджидал состав с паровозом под парами.
План выглядел идеальным, но воевавшие шестой год Скоблин с Беловым знали, как проблематично реализуются куда более простые замыслы.
Всадники сорвались с места, просыпав звонкий цокот копыт по булыжнику мостовой. В полуночной тиши все звуки казались преувеличенно громкими, шелест дождя их не скрадывал.
Капитан залез в пролётку с поднятым верхом, ткнул в спину дремавшего на козлах извозчика: «Трогай».
