Брошкин соскребал со дна сковороды хрусткие поджарки, расслабленно удивляясь, как несерьезно поставлено дело у контрразведки, тайный агент которой – пьяница, разбалтывает секреты первому встречному, назвавшему пароль.
Когда усидели «красную головку», часовщик навестил кладовую и вернулся с бутылкой, заткнутой тряпичным кляпом. Рюмахи у Вени порхали мелкими пташками, хмель окутывал ватным одеялом благодушия. Караваев уразумел, что дорогому гостю можно доверять, как себе, и поделился сокровенным. Коварные подпольщики готовили диверсию на железнодорожной станции. Злодеи вознамерились поднять на воздух бронепоезд, для чего пронесли в депо три пуда динамита.
– Вовремя вы появилишь, – часовщик дёргал Брошкина за рукав френча. – О жлодействе надлежит экштренно доложить в комендатуру. Мне нельжя афишировать, а вы штупайте. А не то нынче в полночь… Бабах! Вжвейтешь, шоколы, орлами!
Сотрудник ОСВАГа ретиво принялся подпевать, но хозяин пресёк его, упрекая в отсутствии слуха. Вениамин похвалился своим браунингом. В ответ Караваев презрительно захрюкал и вытащил из-под тощей подушки огромный воронёный «смит-вессон»[57 - «Смит-вессон» – 4,2-линейный американский револьвер системы Смита-Вессона, в конце 19 века состоявший на вооружении русской армии.]. Затем он нанёс очередной визит в кладовку.
– На посошок, – многозначительно изрёк секретный агент, стукая об стол штофом тёмно-зелёного стекла.
Брошкин отметил, что в процессе возлияния дикция хозяина претерпела изменения в лучшую сторону. Собственную способность делать сложные умозаключения Веня оценил высоко, констатировал, что ещё «по единой» пропустить можно вполне, в связи с чем произнёс сакраментальное «безюсловно».
12
Четвёртые сутки особый отряд полковника Туркула с боями шёл по тылам красных. Раненых дроздовцы несли с собой, боезапас пополняли за счёт трофеев. Проделав марш от Дмитровска, отряд приблизился к селу Волчьи Ямы, на которое в лобовую наступал Самурский пехотный полк.
Туркул должен был пройти Волчьи Ямы насквозь, загнуть левым плечом и двинуть в обратном направлении. Малый русский город Дмитровск был удалён на полсотни вёрст к юго-западу от Кром, а от Орла – на восемьдесят с гаком. Здесь проходил левый фланг корпуса Кутепова, далеко отставший от центра.
Выносливый как верблюд Туркул воодушевлял уставших личным примером. Никто не видел, когда он спал. Рослая, заметная издалека фигура полковника генерировала общий порыв. Вчера взмыленная Галька отказалась нести седока, и Туркул зашагал пешком, ведя под уздцы укрытую попоной кобылицу.
Около десяти утра в поле по левую руку обнаружился враг. Двигавшаяся в авангарде рота повернула фронт и пошла в атаку. Красные не дрогнули, выказав готовность к штыковой сшибке. Дроздовские артиллеристы привычно выкатили орудия на прямую наводку. Загремела канонада. Снаряды полетели так низко, что казалось, зацепят затылки. Следивший в бинокль за развитием боя Туркул понуждал себя не сутулиться и выглядеть безмятежным.
Неприятельские цепи утонули в частых разрывах. Красные отхлынули. Туркулу привели кучку пленных, оказавшихся стрелками первой бригады Латышской дивизии, только что переброшенной под Дмитровск. После краткого допроса пленников свели в ближайшую вымоину. Там приказали раздеться и лечь на землю лицом вниз. Трое латышей – здоровые белобрысые сельские парни, имевшие совершенно очумелый вид, молча повиновались. Экономя патроны, дроздовцы закололи их ударами штыков промеж лопаток. Казнимые истошно кричали. Добротную одежду и кожаную обувь пленных добровольцы поделили на месте.
Белые подобрали своих убитых и раненых и продолжили путь. Колонна вошла в осенний лес, в котором оказалось так тихо, что у многих возникла иллюзия: на земле – мир. Щебет птиц казался райским звуком. В смешанном массиве преобладали лиственные деревья, почти обронившие покров, поэтому видимость была достаточной. Разбитую колею лесной дороги скрывала дождевая вода, стрелки старались держаться обочин. Со стороны Волчьих Ям угрюмо бубнила какофония боя. Туркул велел прибавить шагу, нужно было поспешать на подмогу самурцам, штурмовавшим село.
Когда приблизились к опушке, меж стволами берёз замельтешили серые шинели. Шедший в голове отряда Туркул незамедлительно рассыпал в цепь четвёртую роту.
– Какого полка?! – гаркнули у дроздовцев.
– А вы какого?! – дерзко откликнулись серые шинели.
Командир четвёртой роты капитан Иванов – невысокий, ловкий в каждом движении, с острой чёрной бородкой, выплюнул травинку и громко выкрикнул, картавя:
– Здесь пегвый офицегский генегала Дгоздовского стгелковый полк!
Со стороны опушки сразу открыли заполошный огонь из винтовок. Белогвардейцы ответили, слаженными перебежками начав движение вперёд. Столкновение длилось считанные минуты, красные отступили. Были взяты пленные, опять оказавшиеся латышами, обмундированными на зависть.
Особый отряд возобновил марш. Разгорячённый внезапной смертельной стычкой капитан Иванов, похлопывая стеком по голенищу грязного сапога, дивился метаморфозам природы. Только что тревожно гудевший лес затих, безмятежно шумя кронами деревьев, в которых возобновили перекличку невидимые звонкоголосые пичуги.
К Волчьим Ямам дроздовцы подошли со стороны крутояра. В глубоком овраге хаотично были раскиданы хаты с прилегавшими к ним огородами.
– Воистину, яма звеголовная, – задумчиво произнёс Иванов, обозревая открывавшийся вид.
Село выглядело мирным. Над соломенными крышами вились дымки. Доносилось коровье мычание, задиристо проголосил петух. Дорогой, петлявшей по дну лога, рысила конница, числом побольше эскадрона.
– Красные, – уверенно сказал командир четвёртой роты.
– Вне всякого сомнения, – согласился Туркул, отлип от окуляров «цейсса» и скомандовал: – Развернуться в боевой порядок. Сходим здесь.
В паре вёрст на холмах рокотал сильный бой, там всё утопало в дыму – то Самурский полк наступал на Волчьи Ямы.
В полном молчании дроздовцы начали спускаться по крутому склону, густо поросшему ельником и берёзовым лесом. Шли затаив дыхание, боясь спугнуть неприятеля неосторожным хрустом валежника. Лошади сползали по обрывистому склону на четвереньках, выказывая кунштюки[58 - Кунштюк – ловкий приём, фокус, уловка.] сродни цирковым. Скользившему на пятой точке по сырому песку Туркулу вдруг привиделось, что в прошлой своей жизни он вот также впереди лихой ватаги, вооружённой одним холодным оружием, бесшумно крался в бездонный овраг, чтобы обрушиться на бивак ворога, с мечом и огнём заявившегося на святую Русь.
Стремительной атаке сопутствовало отрывистое «ура». Не ждавшие нападения с тыла красные опешили. Молниеносным ударом был разбит пятьдесят девятый стрелковый полк седьмой советской дивизии, рассеян полк Червонно-казачьей бригады, захвачены два трёхдюймовых орудия с замками, а также обозы. В Волчьих Ямах Туркул разрешил «дроздам» отдых и ночёвку.
Из показаний пленных складывалась картина, что линия фронта за последние дни значительно отодвинулась к югу. Без правильного снабжения особый отряд испытывал нужду в огнеприпасах и не способен был принять серьёзного боя. Поэтому полковник решил экстренно искать связь с основными силами дивизии.
13
Дожидаться, пока мышеловка захлопнется, Скоблин не стал. Поздним вечером шестого октября он своей властью приказал оставить Орёл. Корниловская неделя в городе завершилась. Беспроглядной ненастной ночью первый и третий полки двинулись вдоль железной дороги по направлению к станции Стишь. Вместе с войсками родные места покидало немалое число орловцев, убоявшихся большевистской расправы. Среди беженцев трясся в обозе действительный статский советник Свербеев, не успевший проявить себя на губернаторском поприще.
Белые уходили из Орла в тягостных чувствах. В заверения командиров вернуться с победой большинству ударников верилось слабо. Не срабатывали даже доводы, что именно в расчёте на скорое возвращение в целости оставлены железнодорожные коммуникации.
В полках преобладали солдаты и офицеры последних наборов, произведённых во время победоносного полёта Добрармии к Москве. Старых бойцов, знавших, что оставление территорий при сбережении боеспособной армии трагедией не является, в строю оставалось немного.
Скоблин в сопровождении конвоя ретировался в числе последних. Прежде чем сесть на коня, он лично поставил задачу командиру офицерской роты первого Корниловского, вставшей в арьергарде.
– Товарищи раньше утра не сунутся, Владимир Александрович. Разведку шугнуть мало. Постарайтесь подольше задержать передовые цепи, но ни в коем случае не втягивайтесь в серьёзный бой.
Высоченный, словно жердь, мосластый капитан Белов накинул на голову капюшон прорезиненного плаща и хрипло заверил комбрига:
– Отмерю как провизор. Не сомневайтесь, господин полковник.
Для стремительного отхода заслона мобилизовали три десятка пароконных подвод. Они должны были домчать ударников с позиций на станцию, где их поджидал состав с паровозом под парами.
План выглядел идеальным, но воевавшие шестой год Скоблин с Беловым знали, как проблематично реализуются куда более простые замыслы.
Всадники сорвались с места, просыпав звонкий цокот копыт по булыжнику мостовой. В полуночной тиши все звуки казались преувеличенно громкими, шелест дождя их не скрадывал.
Капитан залез в пролётку с поднятым верхом, ткнул в спину дремавшего на козлах извозчика: «Трогай».
Инспекцию начал с дальней заставы, засевшей на северо-западной окраине города. Под караульное помещение офицеры приспособили складскую контору складов механического завода братьев Калле. Часовой службу знал, встретил громким окриком: «Стой, кто едет». Удостоверившись в личности проверяющего, свистком вызвал на улицу начкара.
Строевая косточка Риммер чётко доложил обстановку. Белов, симпатизировавший знатокам устава, назвал подпоручика «поручиком» и угостил хорошей папиросой.
Прикурить на порывистом ветру оказалось непросто. Риммер тщетно чиркал спичками о намокший коробок, пока ротный не накрыл себя и подчинённого полою плаща. Наконец огонь был добыт, сунувшийся к его острому язычку Белов подпалил усы.
– О, чёрт! Командир взвода – в отдыхающей смене?
– Точно так, господин капитан. Прикажете разбудить?
– Не нужно. Пусть к завтрему сил набирается.
Наскоро поглотав крепкого дымка, дарившего иллюзию бодрости, офицеры втиснулись на заднее сиденье пролётки и покатили проверять посты. Серьёзных недостатков выявлено не было. Даже ходячее недоразумение семинарист Кипарисов, умудрившийся под занавес керенщины получить чин прапорщика, бдел, спрятавшись от непогоды под навесом.
Правда, выглядел Кипарисов не браво. Поверх шинели на нём топорщился плащ-разлетайка. Голову его венчала парусиновая железнодорожная фуражка со сломанным козырьком и солдатской кокардой на околыше.
Упреждая вопрос командира, Риммер пояснил:
– Шинелька летняя, замерзает он в ней, а плащишко какое-никакое тепло держит. Фуражку потерял в десанте. При первой возможности экипируем по форме.
Белов с пониманием кивнул, сказал пару ободряющих слов прапорщику. Тот, зажав в горсти козлиную бородёнку, горестно вздохнул в ответ: «На Господа, заступника нашего, только и уповаю».
Подле караулки офицеров встречал заспанный Маштаков.
– Всё-таки вас разбудили, Михаил Николаевич? – ротный протянул штабс-капитану руку.
– Са-ам просну-улся, – Маштаков широко зевал. – На душе чего-то кошки скребут. У нас чай поспел, господин капитан. Погреетесь?
– С удовольствием.
Каморку тускло освещала керосиновая лампа с закопчённым стеклом. К столу пробирались с предосторожностями, чтобы не наступить на вповалку спавших на полу ударников. Храп стоял гвардейский, в ноздри лезла вонь сушившихся на печке портянок. Стул наличествовал один, его по субординации предложили Белову. К чаю имелись галеты и пилёный сахар.
Риммер ладонями обхватил парившую медную кружку, блаженствуя, закатил под лоб глаза.
– Любезно!
– Господин капитан, вы не знаете, перевязочный пункт наш эвакуировался? – в голосе Маштакова сквозило беспокойство.
Ротный разгрыз ноздреватый осколок сахара, крупно отхлебнул, крякнул и только потом ответил:
– Все ушли, кроме нас.
От этой фразы, произнесённой обыденным тоном, у Риммера с Маштаковым засосало под ложечкой. Представить себя горсткой на пути надвигавшихся на город многотысячных вражьих армад было запредельно жутко.
Пытаясь отвлечься, Риммер затеял разговор, почему у красных появилось так много инородцев и иностранцев.
– Понятно ещё, чухна[59 - Чухна, чухонцы – насмешливое прозвание финно-угорских народов.] белоглазая. Жили по соседству, всегда на сторону зыркали, униженных и оскорблённых из себя корчили. Жидовня, тоже понимаю, коммуния – их дитятко ублюдочное. А вот венгры откуда свалились на нашу голову? Или китайцы? Косорылым мы чем насолили?
Белов выразительно потёр подушечку указательного пальца о большой с чёрным отслаивавшимся ногтем.
– Презренный металл! Русский мужик не желает боле с нами драться, тысячами в плен сдаётся, оттого у комиссаров вся надежда теперь на иноземных наймитов.
Неровный свет керосинки изрезал худое лицо ротного причудливыми тенями, превратив в зловещую маску.
Штабс-капитан Маштаков просунул черенок деревянной ложки под замурзанный бинт на шее и, сморщившись, почесал. К чаю он не притронулся.
– Эстонцев тоже полная дивизия, как и латышей? – спросил тихо.
– Говорят, что так, – скупо кивнул Белов.
Он надеялся, что ему предложат чего-нибудь покрепче, но командиры первого взвода проявили недогадливость, и капитан засобирался на сухую.
Прорехи между заставами зияли обширные, остановиться Белов запланировал на элеваторе в третьем взводе, наименее стойком.
14
Эвакуацию орловского железнодорожного узла охранял «Витязь». После того, как был отправлен последний товарняк, бронепоезд, одышечно вздыхая, уполз в ночь. Он снова работал в усечённом составе, одна бронеплощадка была поставлена в боевой готовности впереди базы[60 - База – железнодорожный состав для жилья команды бронепоезда и размещения его служб.], отправившейся за восемьдесят вёрст на станцию Поныри.
Последние донесения разведки сообщали, что красные в ближайшие часы могут перерезать железную дорогу. Якобы их конные разъезды видели вблизи станции Становой Колодезь, следующей после Стиши в направлении Курска.
Оба пути были забиты. Эшелоны тащились впритык с черепашьей скоростью, то и дело надолго замирали. Паровозные трубы швыряли в темень рои багровых искр. Тяжёлый бронепоезд «Иоанн Калита» со своим вспомогателем оказались зажатыми между гражданскими поездами.
Много проблем создавал исход орловских жителей. Толпы своевременно не поставленных в строй добровольцев запрудили дороги, мешали манёвру боевых частей.
Когда база «Витязя» проследовала Становой Колодезь, команда бронеплощадки приободрилась: «выскочили». Старший офицер Решетов распорядился выдать всем по чарке. Сам подполковник успел причаститься в Орле и потому досадовал, что не удалось помахать кулаками.
Новичку чрево бронеплощадки показалось бы склепом – кругом железо, грубые швы сварки, теснота, на стенах – конденсат, неистребимый кислый запах пороховых газов, из-за которого полной грудью не вздохнёшь. Но в экипаже все бывалые вояки, для каждого бронепоезд – родной дом на колёсах.
Внутренности отсека освещены тусклыми электролампами. По бортам в турелях торчали пулемёты с заправленными лентами. Во вращающейся полубашне расположилась затворная часть орудия. У переборки в ящике уложены снаряды, жирно отливавшие жёлтой латунью.
А в простенке под телефонным аппаратом приклеен коллаж, творчество старшего офицера. В центре композиции – вырезанная по контуру верхоконная фигура былинного богатыря, нанизавшего на копье карикатурного карлика Ульянова-Ленина. На лицо воина налеплено овальное фото господина подполковника с нафиксатуаренными[61 - Нафиксатуаренный – намазанный косметическим средством для приглаживания и закрепления волос (устар.)] усами. По бокам прилажены порнографические открытки. На одной – фигуристая мадам закалывала сноп волос перед зеркалом, в котором отразились её налитые груди и мягкий живот с неимоверно густыми зарослями ниже пупа. Сюжет имел название: «Свет мой зеркальце, скажи».
Под страхом наказания чинам команды воспрещалось прикасаться к экспозиции.
Пользуясь свободной минутой и снизошедшим вдохновением, Решетов дополнял коллаж новым персонажем. Посапывая от усердия, он выстригал ножницами из агитплаката контур Лейбы Троцкого – в пенсне и козлиной бородке, мерзкого, голого, волосатого, напитавшегося кровью, восседавшего на кремлёвской стене, вровень с которой высилась гора черепов.
Прапорщик Садов, перебирая красочные плакаты, стопку которых он накануне прихватил в штабе, вдруг не на шутку озадачился:
– Господин полковник, а «осважник»-то, который вечор пьяным заявился, должно быть, в пакгаузе под замком остался.
Решетов, недовольный, что его отвлекли от важного занятия, изломал широкую бровь.
– О чём речь, Рома?
– Ну, помните, Пал Палыч, давешнего «осважника»? Тощий такой, кучерявый… Пьянущий в драбадан! Молол, будто подпольщики наш «Витязь» помышляют взорвать, порывался бомбу на тендере искать…
– Да, да, да, припоминаю теперь. И чего с ним сталось?
– Вы приказали во избежание паники запереть его в пакгаузе.
– Я? – старший офицер выпятил губы мясистой трубочкой, раздумчиво пожевал. – Допустим. Что дальше?
– По всем приметам забыли мы его.
– Кучерявенький, говоришь, был «осважник»? – подполковник насмешливо прищурил глаз.
