– Усынови его! – ответил со злостью.
И быстрым шагом направился к выходу.
Пожав плечами, громила достал пистолет, подхватил с постели подушку и прижал ее Пашке к груди.
– Зажмурься, пацан, – сказал он. – Это не больно.
Это действительно не было больно. Выстрел через подушку прозвучал глухо и тихо, Пашка его так и не услышал…
Глава вторая
Время близилось к полудню, когда телефон наконец разродился мелодичным сигналом. Еще не сняв трубку – лишь услышав первые нотки электронной трели, – Хан уже знал, кто звонит. Случались с ним такие приступы предвидения: раньше это было лишь в исключительных случаях, потом случаи участились, стали регулярными, и в последнее время интуиция подводила его крайне редко. Настолько редко, что Хан знал точно: если за секунду до разговора она подсказывает ему, кто находится на том конце провода, то сомневаться не следует.
Вот и сейчас – он снял трубку, прижал ее к уху плечом и сказал, еще не услышав ни единого звука:
– Доброе утро, Влад. Я ждал, что ты позвонишь. У тебя новости для меня?
Влад разочарованно крякнул в микрофон и зацокал языком, как потревоженная канарейка.
– Надо же, – сказал он. – А я-то, грешным делом, надеялся сделать тебе сюрприз! Ради старого друга мог бы и прикинуться, что пребываешь в полнейшем неведении, – добавил он с укоризной.
– Так оно и есть, старина, – довольно сказал Хан. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.
И в самом деле – почему бы не угодить старому другу? Однако уже со следующей фразы разговор приобрел серьезную направленность.
– Она пришла в себя, Хан, – сказал Влад. – Пятнадцать минут назад. Она еще очень слаба, и я бы не рекомендовал общаться с ней, но ты просил немедленно ставить тебя в известность обо всех изменениях, и я не мог не угодить старине Хану.
– За что и выражаю благодарность от лица службы, – вставил Хан. – Как ее состояние?
– Не шикарно, но она все-таки выжила, и это уже хорошо.
– Разговаривать может?
– Теоретически – да.
– Как это понимать?
– Понимай так, что она до сих пор не проронила не единого слова. Даже стандартного «где я?» от нее не услышали. Похоже, она еще в шоке, но я не думаю, что это надолго. Просто она переживает те события так, словно они произошли несколько минут назад.
Конечно, Хан все это прекрасно понимал. Но он не мог позволить ей и дальше пребывать в прострации. Он делал на нее слишком большую ставку, чтобы спокойно плыть по течению, полагаясь на волю случая.
– Когда я смогу ее увидеть? – жестко спросил Хан.
– Послушай, старик, – Влад постарался быть убедительным, – я ведь сказал тебе, что она пока не готова!
– Вот я ее и подготовлю, – прервал его Хан. – Буду через полчаса.
Он бросил трубку и несколько минут в задумчивости пережевывал свою прямо-таки огромную багровую губу, которая, видимо, и стала такой вследствие этой не очень аппетитной привычки. Потом снова схватился за телефон. Быстро потыкал волосатым пальцем по кнопкам, ошибся, матюгнулся и снова набрал номер. На этот раз удачно. Груздев отозвался немедленно.
– Через пять минут машину к подъезду, – коротко приказал Хан.
– Понял, – столь же коротко отозвался Груздев и моментально дал отбой.
И снова, как и пять минут назад, Хан почувствовал приступ интуиции и словно наяву увидел, как исполнительный Груздев складывает микрофон своего мобильного телефона, кладет трубку во внутренний карман пиджака и едва ли не бегом бросается к стоящему в готовности «Кадиллаку».
Хан едва заметно улыбнулся. Толик Груздев был предан ему бесконечной, бескорыстной, почти собачьей преданностью, и Хан нисколько не сомневался: в случае чего Груздев не предаст его. По крайней мере очень сложно представить себе ситуацию, в которой Груздев пошел бы на это.
Поочередно хрустнув большими пальцами каждой руки, Хан потянулся за стоящей на столе минералкой, поддев своими металлическими зубами пробку, сорвал ее, сплюнул на стол и налил себе полный стакан. Тремя большими глотками опорожнил его. Хлопнул ладонями по столешнице и поднялся на ноги. Взглянул на часы. Было девять утра. Что ж, самое время для деловой беседы…
Хан поднял жалюзи и глянул вниз. Дворник в драной фуфайке с торчавшими из прорех клочьями ваты монотонно швыркал облупленной метлой по асфальту. Вокруг него плыли смерчики пыли. Он, как обычно, находился в глубоком похмелье, что было заметно даже с высоты третьего этажа, и даже не шелохнулся, когда из-за угла дома стремительно вывернул черный «Кадиллак» и устремился прямо на него. Но не доехав нескольких метров, «Кадиллак» притормозил, и тут же послышалось гудение клаксона. Дворник нехотя сошел на обочину. Груздев тут же притопил газ.
С улыбкой покачав головой, Хан опустил жалюзи и, отряхнув локти, застегнул пиджак на верхнюю пуговицу. Сцена за окном была совершенно типичной, ежеутренней, и это являлось хорошим предзнаменованием. Значит, день пройдет, как задумано, и никаких неожиданностей не принесет.
Спустившись вниз, Хан залез в машину, тяжело плюхнулся на сиденье и коротко скомандовал:
– В больницу.
Груздев понял его мгновенно. И не стал спрашивать, в какую именно больницу понадобилось его боссу и для чего, а только понимающе кивнул и рванул с места, уже не обращая внимания ни на изрыгающего проклятия дворника, ни на стайку голубей, облепившую дорогу перед автомобилем. Груздев был в курсе последних событий и знал, что от него требуется.
Двадцать минут спустя Хан уже подымался по широкой лестнице нового больничного корпуса, куда почти месяц тому назад перевел из захудалой районной больницы пациентку в бессознательном состоянии, к которой проявлял столь большой интерес. И, надо заметить, что за прошедший месяц этот интерес не только не иссяк, но даже еще возрос, особенно после последних событий, когда Стэн прибрал к рукам его дальневосточные контракты.
Влад встретил его в своем кабинете привычным кислым выражением на лице и крепким рукопожатием.
– Она только что заснула, – сообщил он, указывая Хану на кресло. – Я так и не смог добиться от нее ни слова. Знаешь, у меня подозрение, что это не просто шок, а что-то более серьезное. Окажется ли она тебе полезной, если у нес не все в порядке с рассудком?
– Это как раз то, что мне нужно для моих планов, – отозвался Хан. – Хотя обычно я предпочитаю работать с нормальными людьми. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.
– Да уж, – сказал Влад. – Понятие нормальности стало в последнее время весьма растяжимым! Да ты присаживайся, в ногах правды нет.
Но Хан отмахнулся.
– Обойдусь. Я не затем пришел, чтобы торчать в твоем занюханном кабинете. Веди меня к ней, у меня совершенно нет времени.
– Но она спит!
– Придется очень нежно ее разбудить.
Влад знал, что спорить с Ханом бесполезно. Ни к чему хорошему спор не приведет – будут раздраженные крики, ожесточенные жесты, брызги изо рта, и даже самый упрямый человек в конце концов махнет на все рукой и скажет: «Черт с тобой, делай что хочешь!» Да, сложный человек Хан. И чертовски тяжело быть его другом. Тем более если эта дружба длится вот уже сорок лет, зародившись еще в те стародавние времена, когда не было ни Хана, ни Влада, а были Сережка Степченко и Владик Жиров, худющие, стриженные под «ноль» мальчишки в мешковатых одеждах, доставшихся им от старших братьев. Давненько это было!
Не сказав больше ни слова, Влад вышел из кабинета и повел Хана по этажам и переходам к палате номер 401, где и находилась сейчас та пациентка, к которой проявлял столь пристальный интерес его друг Хан.
Всю дорогу Влад молчал, Хан же наоборот – разговорился вдруг, стал многословен и все время пытался ему что-то объяснить, и было невооруженным глазом заметно, что чувствует он себя не совсем уютно из-за своего упрямства. Когда они подошли к двери с матовым стеклом по центру, на котором красной краской стоял трафарет «401», из палаты вышла молоденькая медсестра в высоком колпаке и, увидев Влада, смущенно заулыбалась. Влад тоже ей улыбнулся. «Ах ты, старый кобель», – довольно подумал Хан.
– Как она? – спросил Влад у медсестры.
– Спит, – отозвалась та.
Влад глянул на Хана так, будто хотел сказать: «Ну, что я тебе говорил!», но Хан и бровью не повел.
Они вошли в палату. Это был небольшой одноместный бокс, в который, по настоятельной просьбе Хана, Влад перевел пациентку в первый же день ее пребывания в больнице. Хан изо дня в день в течение целого месяца ждал ее пробуждения и готовил разговор, который вести в общей палате на четыре-шесть койко-мест было просто невозможно.
Бокс был маленький – около двух метров в ширину и около трех в длину. Поперек по центру стояла кровать, в изголовье – белая тумбочка, на которой в медицинском стакане с носиком стоял очень милый букетик полевых цветов. Узкое оконце было задернуто белыми занавесками, но солнце уже поднялось над тополями во дворе и прямой наводкой било точнехонько в окно, и временами казалось, что белая ткань вот-вот обуглится, вспыхнет и весело займется жарким алым пламенем.
Под окном одиноко стоял чуть покосившийся деревянный стул. Хан пододвинул его поближе к кровати, сел, закинул ногу на ногу и жестом дал понять Владу: «Дальше я все сделаю сам, оставь нас одних». Закусив губу, Влад кивнул, пристально посмотрел на спящую пациентку, снова кивнул и покинул бокс.
Какое-то время Хан сидел в полной тишине и неподвижности, собираясь с мыслями. Он очень долго готовил свою речь, ежедневно прокручивал се в голове, каждый раз добавляя что-то новое, более убедительное, но сейчас не знал, с чего начать. Он даже начал испытывать нечто похожее на волнение и, чтобы не поддаться ему, осторожно взял Бекки за подбородок, повернул ее лицо к себе и слегка шлепнул по шоке.
Она мелко вздрогнула. Хан тут же отшатнулся от нее, сцепил пальцы замком и изобразил доброжелательную улыбку.
Час, которого он так долго ждал, наконец пробил.
Веки у молодой женщины чуть шевельнулись, стало заметно, как бегают под ними глазные яблоки, а потом вздрогнул и пушок длинных ресниц, и глаза слегка приоткрылись. Ресницы слиплись, и разлепить их ей удалось лишь после некоторого усилия, зато глаза раскрылись настолько широко, что Хан почувствовал, как сжалось у него сердце. Глаза были огромные и какие-то пустые, радужные оболочки – цвета каштана, мелкие точки черных зрачков направлены прямо ему в переносицу. Он даже почувствовал, как засвербило у него между глаз. И тогда он потер рукой переносицу и громко сказал:
– Доброе утро…
Взгляд женщины не утратил своей пустоты.
– Доброе утро, – повторил он. – А для вас оно действительно доброе, Лариса Семеновна.
Часть пустоты в ее взгляде уступила место легкой заинтересованности.
– Да-да-да, я говорю совершенно искренне. – Хан сказал это и понял вдруг, что совершенно не верит в собственные слова, и это было плохо, потому что женщина, которая лежала перед ним на кровати и продолжала взглядом буравить его переносицу, совершенно явно ждала продолжения – продолжения искреннего и убедительного, иначе она просто не станет с ним разговаривать.
Чтобы выиграть время, Хан, насколько это было возможно, ласково улыбнулся ей и сделал жест, который должен был означать: «Все обстоит так, как обстоит, и я тут совершенно ни при чем…»
Потом он сказал:
– Наверное, вы сейчас спрашиваете себя, Лариса: «Что это за тип и что ему от меня понадобилось?» Совершенно справедливый вопрос. И я отвечу вам на него очень коротко: «Я ваш друг, Лариса. Старый добрый друг».
Бекки на секунду устало прикрыла глаза и отвернулась. Было ясно, что в «старых добрых друзей», тем более невесть откуда взявшихся, она не очень-то верит. Но Хан был убежден, что она заговорит, – просто ей надо еще немного времени, чтобы окончательно прийти в себя и осознать реальность. Очень тяжелую и очень печальную реальность.
И Хан не ошибся. Молчание в палате длилось не более полминуты, потом Бекки повернула к нему голову и едва слышно спросила:
– Что с моим сыном?
Хан опустил глаза. Это означало полное понимание и уважение к ее горю.
– К сожалению, Лариса, по этому поводу я не могу сообщить вам ничего утешительного. Очень неприятно, что именно мне выпало сообщить вам эту новость, но бандиты застрелили его, Лариса. Я похоронил его рядом с отцом.
Бекки зажмурилась. Хан ждал, что она сейчас заплачет, застонет или у нее начнется вполне понятная истерика, но ничего подобного не произошло. Полежав некоторое время с закрытыми глазами и крепко сжав маленькие кулачки, Бекки трижды глубоко вздохнула и снова устремила на него взгляд.
– Как давно это было?
– С тех пор прошел месяц.
– Я так долго была без памяти?
– Да, Лариса Семеновна… К сожалению.
– Когда меня отсюда выпустят?
– Вы хотели сказать «выпишут»? Это не тюрьма, Лариса, это больница. А с выпиской, я думаю, врачи тянуть не будут. Похоже, ваше физическое состояние быстро приходит в норму.
– Кто? – спросила Бекки.
Хан набычился.
– Простите, Лариса, я вас не совсем понял!
– Кто это сделал с моей семьей? Их поймали?
Хан понимающе кивнул, но тут же развел руками, чтобы Бекки не истолковала неправильно этот кивок.
– Мне известно, кто это сделал, но милиция, к сожалению, оказалась бессильной. Это бандит очень высокого ранга, чтобы милиция могла его так запросто арестовать. Там ведь тоже работают обычные люди, с обычными проблемами и обычными семьями, как у всех.
– А вы разве не из милиции?
Хан помотал головой.
– К этому ведомству я не имею никакого отношения. Я по другой части.
– И по какой же, если не секрет?
– Вы можете мне не верить, Лариса, но я действительно ваш друг. Именно я поместил вас в эту клинику, не сочтите это попыткой покрасоваться перед вами. Я хорошо знал вашего мужа, Андрея. В свое время я предупреждал его, что негоже вести дела с таким человеком, как Стэн, и что их дружба не может длиться долго. Так оно и оказалось. Андрей был хорошим парнем, но редко слушал советы старших.
Хан замолчал; подумал, что не стоило, пожалуй, так резко осуждать ее мужа – для нее все происшедшее еще не было событием месячной давности, как для него и остальных, – для нее все это произошло буквально вчера. Она умная, она не может не понимать, что во многом вина за случившееся ложится на плечи ее покойного мужа, но она всего лишь женщина, и ей нужно время, чтобы пережить это.
– Лариса, – сказал он осторожно. – Не поймите меня превратно, я вовсе не хотел говорить ничего дурного о вашем муже. Я просто хотел, чтобы вы мне поверили. Вы мне верите?
Ответом ему был ничего не выражающий взгляд. Верила она ему или нет – этого он так и не понял. Он даже подумал, что слишком поторопился и лучше перенести этот разговор на другой день, как она вдруг слегка приподняла голову с мятой подушки и сказала:
– Вы так и не ответили мне. Кто вы такой?
– Меня зовут Сергей. Сергей Петрович Степченко. Многие называют меня Ханом, но мне это не очень нравится. С вашим мужем мы познакомились около двух лет назад, когда мои коммерческие интересы пересеклись с его коммерческими интересами, и долгое время мы оба извлекали из этого порядочную выгоду. Так могло бы продолжаться и дальше, но Андрей позарился на деньги одного очень нехорошего человека. Его зовут Стэн. Вам что-нибудь говорит это имя?
Женщина медленно опустила веки.
– Да, я слышала это имя от мужа.
– Это не имя, Лариса, – сказал Хан. – Как ни печально, это обычная бандитская кличка, и с тем, кому она принадлежит, не стоит иметь дело здравомыслящему человеку. К сожалению, Андрей понял это слишком поздно, хотя я и пытался удержать его от этой связи.
– А Пашка? – тихо спросила Бекки.
– Что – Пашка?
– Вы врете, они не могли его убить… Зачем им убивать пятилетнего мальчика? Его похитили.
Она ничего не спрашивала, она просто хотела преподнести свои слова как непреложный факт, по секунду спустя Хан понял, что она и сама не верит в то, что говорит, потому что она вдруг махнула рукой и снова уронила- голову на подушку. Раздался протяжный всхлип. Он понял, что сейчас очень удобный момент, что надо продолжать, но вдруг испугался: а не возымеют ли его слова эффект, обратный ожидаемому? Может, лучше тихонько извиниться и уйти, оставить ее один на один с теми фактами, которые он ей поведал?
