Рут подожгла новый пучок трав, принялась водить им над телом Видящего. Размеренные звуки чаши разбавлялись стуком кровати и тяжелым дыханием Вирхо. Дыхание перешло во влажный хрип. На губах выступила кровь. Затем тонкая алая струйка медленно потекла по подбородку.
— Проклятье! — Рут выругалась и перевернула его на бок, продолжая придерживать. — Вторую чашу, девочка.
Ома послушно занесла чашу над телом, пытаясь унять дрожь в руках. Размеренное постукивание, гулкие вибрирующие звуки, смешивающиеся с хриплым дыханием Вирхо. Сквозь пелену подступивших слез Ома видела, как тело отца содрогается все сильнее, изгибается и обессилено обмякает в руках старушки. Рут перевернула его обратно на спину.
— Бабушка, он?.. — Ома прошептала-прохрипела, сглатывая ком в горле.
— К чаше! — скомандовала старушка, заставив ее вернуться на место, к своей чаше, и продолжать извлекать звук.
Рут поставила вторую чашу на его грудь и водила стиком по стенкам, создавая волны вибрации. Вскоре звук затих.
— Бабушка? Что случилось? — Ома переводила взгляд с Рут на отца и обратно.
Он дышал, и это немного успокоило.
— Я предупреждала, что мы еще не готовы, — она нервно выдохнула, — а этот упрямец все твердил, что справится. Чаши не так эффективны, как настойки. Подождал бы еще немного, перетерпел.
Рут взяла Видящего за руку. Долго молчала. Ее голос опустился до шепота.
— Вероятно… связь оборвалась.
— Что теперь делать?
Ома продолжала смотреть на отца: будто погрузился в глубокий сон.
— Теперь все во власти духов, девочка. Мы вернули его настолько, насколько смогли. Теперь остается только ждать.
Ома встала. Тело не желало слушаться, на полусогнутых ногах она подошла к отцу. Она смотрела на его умиротворенное лицо и чувствовала, как ее поглощают злость и отчаяние. Ома злилась на отца, который не прислушался к Рут и слишком рано откликнулся на зов, на духов — за то, что они это допустили, и больше всего — на себя.
Все, что ей оставалось, — смотреть на лицо отца и понимать, что впервые в жизни она совершенно ничем не может ему помочь.
— Иди, тебе нужно отдохнуть.
Старушка положила руку ей на спину, пытаясь успокоить. Ома отрицательно замотала головой, волосы прилипли к щекам.
— Не спорь, девочка. Иди.
Ома не могла сдвинуться с места, тело будто сковало. Она не хотела оставлять отца, не хотела уходить, но Рут тяжело вздохнула и настойчиво подтолкнула ее к выходу, не терпя возражений, и Оме пришлось подчиниться. За спиной снова зазвучала молитва. На этот раз она казалась пустой.
Ома вышла за дверь. Лицо обдало прохладным воздухом, стоял запах дождя.
Снова запела чаша. Нельзя, чтобы она замолкала… Рут все еще надеялась, что может помочь. Но Ома чувствовала, что это уже бесполезно.
Размокшая дорога отзывалась неприятным чавканьем на каждый шаг. Ома подняла взгляд к небу, где ярко сияли звезды. Они плыли из-за слез, застилающих глаза.
— Возвращайся скорее.
Вирхо
Первое чувство — боль. Ужасная, всепроникающая боль, что выворачивает наизнанку. Сдавливает легкие, мешая дышать.
Второе чувство — страх. Он не может двигаться, не может открыть глаза. Темнота, запах мокрой земли и чабреца, онемевшие пальцы, что ничего не ощущают. Карканье ворона.
Третье чувство — облегчение. Боль отступила так же внезапно, как накатила. Вместо нее остался лишь утренний холод. Онемевшие пальцы дрогнули, наконец почувствовав влажную землю.
Вирхо медленно открыл глаза. Он смотрел своими глазами, как небо заливалось нежным красно-оранжевым. Своими глазами. Он проследил за полетом птицы — черная тень в облаках.
Вирхо сел. Вокруг него, насколько хватало взгляда, простиралось поле. На травах в лучах восходящего солнца поблескивали капли росы. Он не имел ни малейшего представления, где сейчас находится.
Он обратился к памяти, но не смог найти ничего. Никаких воспоминаний о том, как оказался здесь. Мысли путались. Вспомнить…
Перед глазами всплыла Рут. Горящие пучки трав в ее руках.
— Пусть духи вернут тебя домой, Вирхо...
Ома. Маленькие ладони, сжимавшие поющую чашу. Ее напряженный взгляд.
Потом — вороньи крылья. Небо. Незнакомые земли, выжженные войной, кровь. Много крови и смертей. Смерть множества людей и…
Он судорожно ощупал грудь. Сердце не билось. Или билось?
Резкая боль.
«Мы знали, что ты появишься, Видящий».
… его собственная смерть?
Он умер? Вирхо обхватил голову руками и закричал. Умер.
— Ну да, если будешь орать, это непременно поможет.
Хриплый голос прозвучал совсем рядом. Вирхо резко поднял голову. Перед ним сидел ворон. Большой, черный, самый обыкновенный ворон. Только смотрел слишком осмысленно.
— Если быть точным, ты еще не умер, — лениво произнес он. — Ты просто... потерялся.
Птица склонила голову набок.
— А вот я умер. Какой-то болван умудрился угробить мое тело.
Ворон закаркал. Карканье подозрительно напоминало смех. Вирхо молча смотрел на него.
— Что?
— Ты… говоришь?
Вирхо протянул руку к птице. Ворон вспорхнул на камень, осуждающе посмотрел на Вирхо.
— Ты тоже, — ворон издал звук, похожий на фырканье. — Да хватит пялиться на меня так, будто ворона никогда не видел! Нам нужно идти.
Не дожидаясь ответа, он вспорхнул, закружил в небе. Вирхо поспешил следом.
Все ли вороны умеют говорить, или это ему так повезло с попутчиком? В Пограничном мире возможно многое. Быть может, это связано с тем, что он сам был вороном так часто, что начал понимать его?
— Ты идешь слишком медленно.
Ворон приземлился на его плечо. Он ощущался куда легче, чем Вирхо думал.
— С чего ты вообще со мной увязался?
Ворон некоторое время молчал. Потом нехотя ответил:
— Потому что ты умер в моем теле.
— И?
Ворон неожиданно больно клюнул его в ухо.
— И теперь я не могу переродиться!
Вирхо покосился на птицу и потер саднящее ухо.
— Ничего не понимаю.
— Я уже заметил, что умом ты не блещешь.
Ворон недовольно взъерошил перья.
— Пока ты не вернешься в свое тело, связь между нами не разорвется.
Вирхо пытался осознать сказанное. Что будет, если он не вернется? А если его физическое тело умрет? Что будет с Вороном?
В голове возникали новые и новые вопросы, но он не хотел задавать их. Оттого, что не хотел снова показать человеческую глупость? Или оттого, что боялся услышать ответы?
— Умнеешь на глазах! Иногда даже молчания достаточно, чтобы казаться умнее.
Какое-то время они шли молча. Вирхо снова и снова ловил себя на том, что просто смотрит вокруг. Утреннее, поле, лес вдалеке... После стольких лет темноты смотреть глазами человека было настоящим чудом. Он шел и широко улыбался. Никакое зрение не могло сравниться с человеческим.
— И вот снова. Дурак, — фыркнул Ворон, — даже когда молчишь.
— Ну, давай говорить, раз я все равно дурак.
Вирхо усмехнулся, покосившись на Ворона. Тот сжал лапы, впиваясь когтями в его плечо — будто ждал этого предложения.
— Скажи... этот твой зов…
— Что с ним?
— Разве духи не могли просто показать тебе видение?
Вирхо нахмурился. Могли. Вообще-то, они всегда именно так и делали. Предупреждали. Показывали дорогу.
Почему сейчас они решили поступить иначе?
— Их пути мне не ведомы, — честно ответил Вирхо.
Ворон задумчиво щелкнул клювом.
— Значит, причина была вовсе не в войне?
Последние услышанные слова снова всплыли в памяти: «Мы знали, что ты появишься, Видящий». Вирхо ускорил шаг.
Кто-то не просто ждал его. Кто-то заранее знал, куда приведет его зов духов.
Глава 3. Пограничье
Белус
Шатер тонул в полумраке. Единственная масляная лампа стояла на земле, и ее слабого пламени едва хватало, чтобы выхватить из темноты край стола. Почти всю столешницу занимала карта Окпары.
Независимые области. Независимые города. Правители, не желавшие видеть кого-то не только над собой, но даже рядом. Они годами отгораживались друг от друга, а теперь удивлялись, что не могут противостоять единому войску. При всей громадности Окпару почти некому было защищать. Эти земли будто ждали, когда придет кто-то, кто будет править ими твердой рукой.
Белус усмехнулся и крепче сжал воронью голову. Чтобы видеть глазами мертвеца, все тело не требовалось. Кровь сочилась из перебитой шеи и собиралась в ладони теплой липкой лужей. Белус обернул трофей тканью, отложил на край стола и тщательно вытер руки.
Сейчас ему не хотелось снова погружаться в остатки птичьей памяти.
Он перевел взгляд на карту. Когда он был здесь в прошлый раз, его брат Джодок еще мог быть на передовой, сам вел людей, захватывал территории. Дар Богини в нем проявлен сильнее, чем в ком бы то ни было. Многие местные правители сами присягали ему, боясь, что он применит силу.
Но болезнь в нем медленно брала верх: то, что даже он, его великий брат, Повелитель, победить не может. Тогда Джодоку пришлось предложить оставшимся из правителей временное перемирие. Но болезнь, вопреки планам брата, так и не отступила. Белусу пришлось вернуться, чтобы закончить начатое.
Окпара ему не нравилась. Жаркое, душное лето сменялось холодной зимой, а дожди могли идти несколько дней подряд, превращая дороги в непролазную грязь. Здесь ему предстояло провести мучительно много времени — пока земли к востоку от Ашхара не падут, пока последний из независимых правителей не преклонит колени или не умрет.
Джодок должен был вести войско сам. Перед отъездом он позвал Белуса к себе.
— Не забывай возносить молитвы обо мне, — сказал Джодок.
Он не просил. Никогда ни о чем не просил.
— Богиня должна услышать.
«Сделай так, чтобы она услышала», — вот что имелось ввиду.
И Белус молился. Просил вернуть Повелителю здоровье, дать ему силы завершить войну, не позволить болезни уничтожить того, кого она сама избрала.
Он напоминал Богине о Джодоке каждый вечер. День за днем, месяц за месяцем… и она наконец ответила.
Шатер утонул в темноте — и Белус услышал хриплое воронье карканье. В нос ударил запах жженных трав. Дымные нити светились, рассеивая мрак, ползли по полу, поднимаясь к потолку.
Дым собрался в образ ворона. А в следующее мгновение Белус уже видел его глазами.
