— Ома знает не меньше моего, — мягко ответил Вирхо.
Берта еще несколько мгновений колебалась, словно ожидая, что Видящий все-таки вмешается. Потом тяжело вздохнула и повернулась к Оме.
— Булочек, наверное, объелся. Я ему говорила не налегать, а он...
Пока женщина рассказывала, Ома уже перебирала пучки трав. Лист подорожника. Ромашка. Шиповник. Немного володушки. Рецепт простой, но действенный.
Закончив, Ома затянула шнурок на небольшом мешочке.
— Этого хватит на три приема. Залей горячей водой, дай настояться. Пусть пьет маленькими глотками.
Берта взяла мешочек, но вместо того чтобы убрать его, снова посмотрела на Вирхо. В комнате повисла короткая тишина. Вирхо будто почувствовал ее взгляд:
— Это действительно поможет, Берта, — спокойно сказал он и улыбнулся.
Только после этих слов Берта облегченно кивнула.
— Спасибо… вам обоим. Доброй ночи.
Дверь закрылась. Ома молча смотрела на нее несколько секунд. В доме снова воцарилась приятная тишина, нарушаемая только шипением кипящей воды. Ома совсем забыла, что вообще ее ставила.
В котелке осталось меньше половины. Ома тяжело вздохнула и залила водой подготовленные травы.
— Не принимай близко к сердцу, — тихо сказал Вирхо.
— Я и не принимаю.
Но пальцы слишком сильно сжали деревянную ложку.
Выпив неприятно-горький отвар, Ома отправилась спать. Нира была права — день завтра предстоял долгий. Но сон упрямо не шел. Слишком много мыслей в голове, которые ходили по кругу: обряд, духи, Кйал… и руки, что смыкаются на шее.
Глава 2. Ритуал
Ома
Солнце еще только лениво показывало бок, не торопясь начинать новый день. Ома задержала взгляд на рассветном небе, слегка поежилась от утреннего холода и направилась в сторону обрядового дома на краю поселения.
Несмотря на ранний час, деревня просыпалась. Дверь дома пекаря уже была открыта. Берта, перепачканная мукой, выглянула на улицу и, заметив Ому, тепло махнула рукой. Ома ответила улыбкой.
Мысли были по обыкновению беспокойны. Скоро Видящий возьмет контроль над сознанием ворона, и небо расчертят черные крылья. Неизбежность, от которой Ома кусала губы, чтобы хоть немного успокоиться. Все время, с тех самых пор, как пришел зов, ее не оставляло плохое предчувствие.
— Все будет хорошо, совенок, духи ведут меня.
Она столько раз слышала эти слова, что даже в воспоминании они звучали голосом отца.
Ей хотелось спросить: «Откуда тебе знать, что они не ведут тебя на смерть?» — но вопрос так и остался незаданным.
Путь до дома на окраине казался бесконечным и, в то же время, — слишком коротким. Она вспоминала все разговоры по вечерам. Как отец смотрел за ней через глаза кота. Как смеялся, когда они обсуждали, что Мышелов совсем не оправдывает своего имени.
Смех отца — низкий и хриплый, почти как воронье карканье.
«Что, если я его больше не услышу?»
Она поспешила прогнать эти мысли. Не было причин для того, чтобы что-то пошло не так.
Ома остановилась перед входом в дом, не решаясь открыть двери. У порога уже лежали подношения: еще теплый хлеб, кувшин молока, корзина с овощами. Каждый житель принес что-то свое.
— Все будет хорошо, — пробормотала вслух Ома, стараясь убедить себя в этом, и вошла внутрь.
В нос ударил запах жженных трав. Глаза привыкли к полумраку. Рут уже окуривала комнату травяным дымом. Вирхо сидел на краю кровати, прикрыв глаза, а перед ним на коврике лежали пучки трав, бубен и поющая чаша.
Ома приблизилась к отцу. Ее пальцы уже почти коснулись его ладони, но Рут ее остановила:
— Нельзя, девочка. Любые контакты сейчас могут осложнить работу.
Вирхо улыбнулся Оме и кивнул. Он лег, сложив руки на животе. Его губы беззвучно зашевелились.
Ома знала, что он возносит молитву духам для устойчивой связи между ним и вороном. Он выглядел так спокойно, уверенно… ее же сердце заходилось в бешеном ритме, отдаваясь пульсацией где-то в горле.
Ома зажгла еще несколько пучков, положила их в глиняные миски. Дым вился тонкими полупрозрачными нитями, наполняя комнату терпким ароматом. На языке ощущался вкус крови. Ома одернула себя, поняв, что все это время обкусывала тонкую кожицу с потрескавшихся губ.
Когда молитва была окончена, Рут взяла бубен и пошла по комнате. Бой был глухим и тихим, но размеренный ритм постепенно вытеснял остальные звуки. Рут начала нараспев просить духов о помощи и защите:
— О, великие! Вы есть Первородным посланные,
Внемлите смиренному молению нашему…
Вирхо лежал неподвижно, но Ома заметила, как смягчились до этого напряженные черты лица. Кажется, Зов начинал ослабевать. Ома поставила миску с дымящимися травами на пол. Их запах становился все гуще. Рут же продолжала:
— Защитите, дабы путь далекий, нелегкий
Был пройден во исполнение воли вашей.
Дым лениво полз по полу, закручиваясь вокруг Омы. Густой и горький.
— Защитой станьте в мире среднем и переходном,
От враг видимых и невидимых,
От бед телесных и духовных.
Дорогой легкой направьте обратно…
Голова закружилась, когда Ома поставила последнюю миску. Ома моргнула, пытаясь удержать взгляд на лице отца, но сизая дымка уже размывала его силуэт.
Ритм бубна стал громче и реже. Ома села в центр, взяв в руки поющую чашу.
— Слава вам, великие, земель хранители!
Пусть силой наполнится дух его чистый,
Да не поколеблется разум его,
Да не омрачится взор его.
Последний удар бубна прозвучал особенно глухо.
— Да будет так.
Рут начала напев снова. Монотонный голос сливался с мерным гулом поющей чаши в руках Омы.
Дым забивался в ноздри, дышать стало тяжело. Комнату заволокло плотной молочной пеленой. Звук бубна стал глубоким, громким, отдавался пульсацией в голове.
Рут все пела. Один и тот же напев. Ома уже перестала понимать, сколько прошло времени.
Она пыталась выровнять дыхание, зацепиться взглядом хоть за что-то, чтобы сосредоточиться, не дать себе провалиться во тьму. Ей казалось, что дым движется, будто живое существо.
Ома задержала на нем взгляд — и дым стал собираться в причудливые фигуры над Видящим. Ей казалось, что сизое полотно обретало очертания животных: проплывающих мимо рыб, рассекающих пространство крыльями птиц, вышагивающих по воздуху лошадей и собак.
Звук бубна резко стих. Остался лишь тонкий звон поющей чаши.
А в следующий момент все пропало, растворилось, расходясь тонкими нитями к потолку. Когда Ома наконец смогла вдохнуть полной грудью, за окном раздался пронзительный звук вороньего карканья.
Вирхо
Мир — словно лоскутное одеяло из зеленого, желтого, голубого, коричневого. Поселения казались нелепыми нашивками на теле природы. Взгляд Видящего усилился в теле ворона. Духи людей мерцали, словно стайки светлячков. Их сияние переплеталось между собой тонкими нитями, превращая рыночную площадь в постоянно меняющееся полотно света.
Его взгляд задержался на мальчишке: его дух был лишь бледным отсветом угасающего пламени. Мальчишка сидел на повозке, держа в руках соломенного человечка, и смотрел в небо. На секунду Вирхо встретился взглядом с его голубыми глазами, а под перьями пробежал холод.
Умрет.
Мальчишка напомнил ему другого — из далекого воспоминания. Изможденного, с залегшими синяками под глазами, с острыми коленками, выделявшимися под тканью тонких льняных штанов. Рут прижимала его к себе, держала за тонкую, словно ветвь, руку — того и глядишь сломается.
— Пусть они заберут меня взамен, — она сидела на коленях, смотря на Вирхо покрасневшими, припухшими от бесконечных слез глазами.
Но ни просьбы к духам о разговоре, ни молитвы им о здоровье не помогали. Духи молчали.
Вирхо видел, как жизнь в мальчишке с каждым днем угасает. Как он слабеет, все реже приходя в сознание. Казалось, Рут умирала вместе с ним: в этой исхудавшей женщине со впалыми щеками едва ли можно было узнать бывшую избранную.
Он впервые нарушил правила и заставил духов ответить. На это ушло так много энергии, что последующие несколько дней пришлось провести в постели, но духи все же пришли к Рут.
— У всего есть цена. И ты ее заплатить не сможешь, — таков был их ответ на просьбу.
После этого духи больше не появлялись. Через несколько дней сын Рут умер. Вирхо не сомневался: духи озлобились, не простили Рут отказа становиться Видящей.
Вирхо взмахнул крыльями, чтобы подняться выше, отогнать навязчивые мысли о смерти. Он всегда знал, что спасти можно не всех. И этот голубоглазый мальчишка не был тем, кому он должен помочь, — не к нему вели его духи.
Солнце заканчивало свой путь по небосводу, постепенно склонялось к горизонту, окрашивая мир в оттенки желтого, красного и оранжевого. Бесконечная смена лесов, цветочных лугов, полей, засаженных пшеницей, — утомляла. Он так долго в полете, что каждая мышца отзывалась болью. Вирхо прикрыл глаза, отдавшись ощущению, как ветер нежно держит под крылья. Только он и бескрайнее закатное небо.
Ветер. Небо. Мысли короткие, обрывистые. Когда так долго ворон, кажется, что птичье сознание берет верх, сливается с его. А духи продолжали тянуть. Зов почти умолк.
Вдалеке виднелись военные палатки, красные в последних лучах солнца. Целый палаточный город, который не окинуть взглядом даже с высоты птичьего полета.
В области сердца вспыхнуло энергией. Зов вел его именно сюда.
Снова война. От этого осознания перья приподнялись, пуская к тонкой птичьей коже холодный воздух.
Перемирие держалось больше трех лет. Духи увели их людей далеко на северо-восток еще тогда, когда чужеземцы из Дипрамора впервые ступили на земли Окпары. После этого Вирхо перестал следить за ходом войны. Неважно, сколько городов пало и кто заключал союзы, — духи неизменно уводили их прочь от сражений.
Но теперь сами привели обратно. Зачем?
Над лагерем стоял тяжелый запах крови, пота, навоза и раскаленного железа. Дым от десятков костров стелился над палатками, смешиваясь с вечерним туманом. Даже отсюда слышались удары молотов, ржание лошадей, окрики командиров и стоны раненых. Несколько солдат подняли головы, провожая ворона взглядами.
Один дух уже покинул тело и беспомощно метался среди живых. Он еще пытался заговорить с людьми, хватал их за руки, кричал, но пальцы проходили сквозь чужую плоть. Никто не замечал его. Кроме ворона, что пролетал мимо. Скоро он поймет.
Кузнец ремонтировал погнутые в бою доспехи, стучал молотом, бранился на мальчишку. Совсем юный, но уже видевший смерть. Мальчишка едва волочил ногу, морщился от боли при каждом шаге. Кровь все еще сочилась из рассеченного виска. Но он продолжал вести лошадь к кузнецу. Потому что сначала подкуют ее. Потому что ее жизнь стоит дороже.
Нужно было понять, куда они идут. Тогда у него будет время увести людей.
В центре лагеря возвышался большой шатер. Над ним развевался черный штандарт с крылатым львом. Именно там говорили о войне.
Вирхо сложил крылья и начал снижаться. Приблизиться, сесть на штандарт. Послушать их разговор. Запомнить. Вернуться домой.
Что-то коротко свистнуло в воздухе, и перед глазами ярко вспыхнуло. Крылья перестали слушаться. Мир накренился, земля стремительно летела навстречу. Птичье тело глухо упало, подняв облачко пыли.
Уже сквозь накрывшую сознание темноту он услышал:
— Мы знали, что ты появишься, Видящий.
Ома
Свечи менялись одна за другой. Как только одна догорала, Рут зажигала следующую. Но полумрак в комнате не рассеивался. Травяной дым, поднимавшийся от пучков в глиняных мисках, отбрасывал на стены причудливую вязь полупрозрачных теней.
Ома наблюдала за этими пляшущими тенями, пыталась угадать в дыму силуэты и образы, как было во время перехода сознания отца в тело ворона, но ничего не происходило; иногда она тихо напевала просьбы духам, слегка покачиваясь из стороны в сторону, — что угодно, только бы не уснуть.
Нельзя было понять, сколько шел ритуал: через небольшую щель меж створок она видела, как солнце зашло, взошло снова, сейчас — вновь клонилось к закату. Целых два дня? Всего два дня, которые растянулись вечностью.
«Нельзя, чтобы чаша замолкала», — повторяла себе Ома, пытаясь прогнать усталость. Спина онемела, колени давно перестали разгибаться, пальцы ныли от бесконечных движений стиком по краю чаши. Но она заставляла чашу петь: этот звук поможет отцу вернуться обратно, найти его разуму дорогу к оставленному телу.
Вирхо лежал, а его веки подрагивали, будто он видел сон. Но Ома знала, что отец сейчас где-то далеко, рассекает небо вороньими крыльями. Ей хотелось однажды и самой испытать чувство полета, посмотреть с высоты на мир, — невероятно огромный и цветной. Но сейчас мир сузился до сизых дымных всполохов, звука чаши и стойкого запаха трав, который уже, вероятно, въелся в одежду и волосы.
Что-то глухо ударилось о стену. Ома вздрогнула. Кровать. Тело Видящего било крупной дрожью.
— Бабушка! — Ома вскрикнула, но Рут уже бросилась к Вирхо.
Ома дернулась к отцу.
— Не бросай чашу!
