Читать «Теневая защита» — Олег Поляков онлайн
Страница 19 из 26
Степан от неприкрытого начальствующего хамства окончательно смешался, не понимая, как реагировать на прямое, в общем-то, оскорбление.
Корнейчук ждал, играя желваками.
Степан решил действовать по уставу.
— Товарищ подполковник, старший лейтенант Бакулин, прибыл с дежурства согласно графика патрульно-постовой службы. Разрешите доложить?!
Корнейчук, прищурившись сильнее, все также врастяжку повел головой влево, к поднимаемой навстречу руке с наручными часами, напоминая медлительную в поворотах башню тяжелого танка КВ-2. Оценив показания стрелок и циферблата, вернул прицел к переносице старлея.
— Еще световой день не повернулся к закату, с какого такого дежурства ты уже вернулся?!
Степан понял, что ходить обиняком сейчас себе дороже. Нужно было брать быка за рога. Вернее, Корнейчука за интерес.
— Свободен – резюмировал начальник следствия, давая понять, что диалог, так и не начавшийся, уже окончен. И она рассчитывает, что тень старлея Бакулина прямо сейчас. Не теряя ни секунды, очистит от себя дверной проем и, проследовав в оружейку, самостоятельно застрелится.
Голос Корнейчука был глуховатым, с легкой проседью, как и его коротко стриженные виски. Он сидел, вернувшись к своим служебным заботам и склонившись над кипой рапортов, под светом настольной лампы, которая высвечивала каждую складку на его морщинистом лбу.
Ничего другого Степан, собственно, и не ожидал. И в лучшие, более удачливые периоды своей служебной деятельности, дождаться от непосредственного начальника радушия или похвальбы было практически невозможно. Куда уж сейчас…
Но именно сейчас, теперь, отступать было, несомненно, поздно и глупо.
Степан набрал воздуха в легкие, выпятил вперед упрямо вздернутый подбородок и, уже ничего не планируя и просчитывая, выпалил.
— Товарищ подполковник, сегодня, мною, на маршруте следования согласно патрульной ведомости, в ходе преследования подозреваемого, в Правобережном районе было установлено местонахождение Игнатия Мелешко.
Бумаги перестали шуршать и перекладываться с места на место. Щелкнула о столешницу отложенная ручка. Корнейчук, еще не поднимая глаз, жестом, велел прикрыть дверь. Степан шагнул внутрь кабинета и выполнил указание шефа. Дверь, шаркнув по самодельному поролоновому утеплителю, мягко примялась к дверному косяку, оставив гулкий и пустынный коридор наедине с навязчивым запахом вареной колбасы.
Корнейчук откинулся на скрипнувшую под его весом спинку расшатанного стула, внимательно разглядывая мнущегося и раскрасневшегося от тепла бывшего опера.
— А зачем мне это теперь?
Вопрос прозвучал, хотя и жестко, но противоестественно. Начальник намекал, что ложка дорога к обеду. Если в установленное приказом начальника время результат достигнут не был, то все последующее не имеет никакого смысла. И старлей Бакулин, пока еще старлей, теперь может катиться на все четыре стороны, расписавшись ранее в своей полной профнепригодности, о чем ему доходчиво было сообщено самым большим начальником. Начальником над его начальником, также огребшим со всей серьезностью и по самое не балуйся. И Степан внутренне был сейчас согласен. У него было все для того, чтобы достать результат в отведенные сроки. Не было только расторопности, включенного инстинкта самосохранения. Но, как бы там ни было, и невыполнение приказа, и последующее наказание не устраняли саму необходимость обнаружить Деда Игната. Исходя из совокупности фактов и обстоятельств, позарез нужного начальнику РОВД. Или тем, кто к нему обратился с такой просьбой.
Степан, шаря по кабинету широко открытыми глазами, старался нащупать то рациональное, разумное и необходимое объяснение, способное одной фразой вернуть расположение Корнейчука и сосредоточить его на сути. На сведениях, важность которых оставалась, несомненно, исключительно приоритетной. Но мозг молчал. Как стоило отреагировать на сбивавший с толку вопрос начальника он не понимал. А молчание и неловкость ситуации затягивались.
Корнейчук, пыхтя, придвинулся к столу и, навалившись грудью на столешницу и сложенные перед собой руки, ел красными от недосыпа бычьими глазами замершего и окаменевшего Степана.
— Бакулин. Ты, матьего, который год служишь. Звание имеешь. Выслугу, какую-никакую. – повторял он уже высказанную ранее мысль Никишина. — Премии получал. Отпуском … награждался. И все это время ты потратил впустую. Бумажки, отчетики… Ты главного не усвоил, Бакулин. Главного, что привнесли в твою жизнь твои хлипенькие – он с видимым презрением посмотрел на плечи стоявшего — погоны. Что есть приказ, и он, этот приказ, подлежит безусловному, неукоснительному выполнению. И что никакие обстоятельства объективной действительности — роды жены, поломка машины, смертельная температура тела, похищение инопланетянами, даже отсутствие, матьего, почтовых марок в отделе кадров, не приводят к возможности неисполнения приказа. Нет. Таких. Причин. Ни уставом — поняв, что ушел в сторону, он тут же поправился — ни федеральным законодательством таковые не предусмотрены. Утром приказ – днем доклад об исполнении. Днем приказ – вечером доклад об исполнении. Вечером приказ…
Корнейчук на секунду завис. Потупился, зевая. Но вновь набросился на старлея.
— Мы все, - продолжил он наставительным тоном, - вся страна, а скоро и, матьего, вся эта паскудная планета, живем в режиме подвига. Как включили его наши прапрадеды, так в этом состоянии и существуем. Выключатель потому что потерян. И рассчитывать на то, что когда-нибудь, в светлый, радостный, весенний день кто-то, такой как ты, его выключит, не приходится. Не надейся. А что такое режим подвига, Бакулин? Что это для тебя?!
Вопрос был риторический, Степан продолжал, наливаясь краской, молча таращиться на вещавшего в затуманенном невыспатом состоянии начальника, надеясь лишь ни словом, ни телодвижением не разозлить того еще сильнее.
— Правильно, Бакулин. Нехера тебе сказать. Потому как с режимом данным ты не знаком. Ты как народился на свет, как маманя тебя прижала к телу, так до сей поры и продолжаешь свое существование овоща, тепличного и удобрениями подкармливаемого. Да?! Любишь удобрения, Бакулин? Мамины пельмешки там, пирожки, супчики?
Степана посетила догадка, что причина нервозного и раздраженного состояния Корнейчука лежит не только в области сна.
— И вот приник ты к мамуле, своей кокардой — коротким кивком головы указал он на шапку Степана — уткнулся ей в рученьки, и радостно сучишь там лапками, имитируя бурную и, матьего, ответственную деятельность. Работу, по сотрясанию воздуха и маранию бумаги. Казенной, надо сказать, бумаги. А потом, внезапно, когда приходит время доклада, старший лейтенант полиции Бакулин произносит – Ой… Тихонечко так, чтобы никого не потревожить. Ой!
На лице Корнейчука оскалилась недобрая ухмылка. Разнос подчиненного, да еще и проштрафившегося, доставлял ему видимое удовольствие. В котором он не мог себе отказать, потому как очень многое уже накопилось внутри и требовало выхода, выплеска.
Степан замер, изо всех сил надеясь, что его силуэт сливается с фоном двери и мимикрирует под текстуру крашеного дерева.
— Ты сейчас меня понимаешь, старший лейтенант? Слышно меня?! - он подозрительно принюхался. - Доходит до тебя, что есть у последствий приказа лишь только две ипостаси? Доклад, и Ой, матьего?!
Степан продолжал мучительно молчать и глупо пялиться.
— Нихера ты не понимаешь. – устало выдохнул Корнейчук, что-то решив для себя. Он повернулся к окну за собой, плотно зашторенному тяжелой и дырявой замшевой портьерой, отодвинул одну занавесь, сверяясь с погодой за стеклом.
Степан, окончательно прибитый и сконфуженный, неуверенно брякнул «разрешите идти» и повернулся к двери, берясь за отполированную бронзовую ручку.
— Стоять! — не поворачиваясь, рыкнул Корнейчук. — Ты совсем страх потерял?!
Возвращая себя в прежнее положение, наваливаясь на стол, он испытующе всматривался в красного как рак старлея.
— Когда ж ты службу уже впитаешь, отрок из вселенной?! — застонал Корнейчук вымученно.
Степан, в попытке облизнуть пересохшие губы, метался взглядом от Корнейчука к стоявшему на приставном столике графину с водой. Не замечая этих красноречивых подсознательных немых знаков, Корнейчук подпер подбородок увесистым кулаком и, медленно успокаиваясь, вопросительно кивнул.
— Что там еще за подозреваемый?
Сухой камень языка принялся с натугой ворочаться, выплевывая шершавые и угловатые слова доклада Степана.
Пропустив мимо ушей все подробные эпитеты внешнего вида «черного пальто» и геодезические уточнения места его обнаружения Корнейчук повелительным жестом остановил речевой поток Степана, начавшего было восстанавливать самообладание.
— Сынок —подозрительно вежливо, на стыке язвительности, обратился к нему Корнейчук, — ты мне еще про блеск его глаз и мечтательность образа поведай. Я вот еле сдерживаюсь, чтобы прямо сейчас не написать рапорт о твоем неполном служебном. В чем он подозревается? В каком преступном деянии? Роль? Мотив? Преступная цель? Ты что, олух?! Театрально-художественную академию заканчивал?
И, уже распаляясь не на шутку, громогласно рявкнул:
— Факты мне сюда, бегом!
Степан сник. Мало того, что его всячески превратили в сосунка, непригодного несмышленыша, страшнее было другое.
Он заявился сюда с докладом, но фактов, как их затребовал Корнейчук, у него не было. Ни-ка-ких. Только сопли, слюни, и испачканные форменные коленки. О чем уж точно он рассказывать не планировал. Но ни прошлый разнос, ни бессонные ночи, ни подсохшие бутерброды не давали никому право унижать. Тем более сейчас для этого вообще не было никаких причин. Он пришел сам, с ценной, как ему представлялось, информацией. А мог не прийти. Просто отвалить в сторону и замереть. Но Корнейчуку такое не надо. Ему надо все и жертву. Причем можно жертву и до, и после всего. А вот хрен ему.
Степан, бессильно, но зло скрежетнув зубами, смотрел на своего начальника уже исподлобья, и перемена его настроения не ускользнула от подполковника.
Корнейчук, выдержав еще одну, натужную, паузу, поднялся. Видя, что своими наставлениями и претензиями окончательно уничтожил на сегодня личность сотрудника, но несколько перебрал с этим, принял решение смягчить тон. Иначе, не ровен час, действительно случится самострел или, чего доброго, самосуд.
— Добро. Рассказывай, старший лейтенант Бакулин, в подробностях, все, чему лично был свидетелем. Не упуская ни единой мелочи, ясно?
Степан кивнул. Сглотнув колючий комок, мешавший говорить, запинаясь и местами даже заикаясь рассказал все свои злоключения и наблюдения, от момента зрительного контакта с подозрительным незнакомцем и заканчивая качелями. Умолчав лишь о деталях, сопровождавших случайно подслушанный им разговор и физически противоестественное поведение качелей в старом парке.
Корнейчук в продолжение всего рассказа медленно прошаркивал расстояние от стены до стены кабинета, засунув руки в карманы и периодически растягивая мышцы шеи и хрустя в наклонах головы шейными позвонками.
Степан замолк, соображая, все ли ему удалось вспомнить и выложить начальнику, и не сказал ли он в процессе чего лишнего. Того, что не меняло картины произошедшего и не препятствовало оценке ситуации, но могло его скомпрометировать.
Словно подслушав его мысли, Корнейчук замер, обратившись спокойным голосом.
— Тебя кто-то видел? Пребывание твое заметил?
— Ннет, — неуверенно ответил Степан. — На ресепшене могли, но я бегом бежал, так что…
— Давай еще раз. Что это было за помещение, в котором ты оказался? Конференц-зал? Столовая? Подвал может быть?
— Ннет, — опять также неуверенно сообщил Степан, мысленно озираясь по сторонам, стоя на коленях. — Это вообще не похоже было на помещение в здании. Пещера какая-то, огромная, пол неровный, каменный, сырой. Эха даже не было. Не понимаю, откуда она там...
— Как узнал, про эхо? — почуяв что-то, нащупывая концы нити, подозрительно переспросил Корнейчук.
Степан сжался. Потом решил, что хуже чем есть уже не будет.
— Крикнул я там, один раз. Пока разговор не услышал.
Корнейчук кивнул, продолжая о чем-то размышлять.
— То есть как ты туда попал, ты не помнишь, и как вышел оттуда, тоже не понял, так?
Степан кивнул.
— А варяг этот, ты говоришь, ломал там кого-то, разматывал?
— Да, но как он это делал, не понятно было. Его голос не изменился, ни звука ударов, ни стука мебели, ничего такого.
— И, стало быть, о деде он говорил?
— Да, и так, будто он в соседней комнате находился. Только дед, но как бы и не дед…
Корнейчук скривился, закашлявшись.
— Меня уже Никишин с прокурором скоро на тушенку пустят, скальп к дверям мэра приколотят, что за клоунада с розыском спрашивают. А ты мне — вроде дед, вроде не дед…
Что это значит, Бакулин? Ты его нашел, а он оказался миражом? Или кентавром? Я тебе сколько раз говорил: меньше фильмов ужасов, больше реальной жизни. Ты мне сейчас будешь рассказывать, что он в вампира превратился, да?
Корнейчук вернулся в кресло, уперев кулаки в колени, словно пытаясь удержать мир от падения.
— Чужак этот, говоря о Мелешко, говорил, словно бы он – оно.
Корнейчук выругался.
— И из этого ты сделал вывод, что дед стал третьей сущностью и парит в эфире?! Бакулин, матьего, соберись! Давай без метафор. Что конкретно сказал чужак?
— Сказал что-то вроде «вон оно».
— И ты сделал вывод…? — продолжал упорствовать Корнейчук.
— Что дед теперь … не человек. Понимаете, из контекста такое звучало. — поспешно добавил Степан.
— Контекста?! – издевательски переспросил Корнейчук. — А эта контекста тебя там по голове не шарашила? Ты не дефектный у нас? Может, деменция? Альцгеймер какой? В роду шизики были?
Степан замкнулся окончательно, опустив глаза и пытаясь исчезнуть, растворившись в самом воздухе, целиком.
Восстанавливая в который раз недавние события, он вдруг разом осознал, что, во-первых, деда Игната ему действительно больше искать нет необходимости, с этого задания он снят. Во-вторых, раз уж он настолько плохой работник и сотрудник, то и нагибаться, стелиться тут ни перед кем он не будет, хватит. В-третьих, да пропади они пропадом все – и дед Мелешко, и чужак, и бандосы эти, и Корнейчук со своим кашлем и красным глазом. И прокурор с мэром тоже, сгиньте.
Еще недавно красное от смущения и унижения лицо Степана побелело, вытянулось, а глаза стали жесткими и безразлично спокойными. Он распрямился, и, распахивая резким движением дверь, бросил назад:
— Ищите сами. Мне в патруль нужно.
Корнейчук, задохнувшись, еще набирал в легкие воздух, чтобы проорать команду зарвавшемуся сопляку, но громко хлопнувшая дверь отделила его от ускользнувшего старшего лейтенанта Бакулина, оставив опешившим и обездвиженным от удивления.
Степан, грохнув дверью, метнулся к лестнице, надеясь успеть скрыться из просматриваемого коридора до того, как в дверь выскочит взбешенный Корнейчук. Странно, но никаких угрызений совести, чувства опасности или даже ощущения фатальности он сейчас не испытывал. Наоборот, стало невыразимо легко и радостно. Хотелось заорать, громко, но теперь не от страха или боли, а от невыразимого ощущения внутреннего счастья. Словно из неживого он сделался живым, легким, стремительным и всемогущим. Сбросив с себя годами нараставшую кору, мешавшую ему ощущать мир, себя, видеть и чувствовать других. А, главное, он получил свободу. Он теперь мог управлять собой, не доверяя это отныне никому другому.
Ноги сами занесли его в свой бывший кабинет. Распахнув дверь, он сразу встретился глазами с Катей.
Она сидела с обыкновенно ровной спиной, безукоризненно деловитая, но в глазах её читалась недовольство.
Степан, снимая шапку и расстегивая бушлат, прошел к своему столу. Опустившись под пристальным взглядом Катерины на свой стул, он с самым непосредственным видом уставился на нее. Катю такое положение вещей слегка смутило. Раньше Степан никогда не позволял себе задерживать на ней взгляд, а разговорах всегда прятал его в окружающих предметах. Сегодня что-то изменилось. Она это почувствовала, и это вызывало у нее неподдельный интерес. Котроый, впрочем, она постаралась скрыть.
— Что, снова за стариками следишь? Теперь уже и в патруле?— спросила она, скрестив руки на груди. Поняв по ответной реакции Степана, что ее саркастическая догадка попала в точку, усмехнулась. — Пуаро жаждет лавров.
Степан вздрогнул. В её голосе звучала ирония, но он не мог ответить так же. Опять не мог…
— Я... — начал было он, но слова застряли в горле.
— Ты что, опять собираешься оправдываться? — перебила его Катя, сжав губы в тонкую линию. — Степан, если бы ты только выполнил свои обязанности, возможно, и Мелешко был бы уже найден, и материалы твои вернулись бы к тебе. А не лишали бы меня домашнего отдыха, а таебя теплого кабинетика.
Он почувствовал укол в сердце. Её прямолинейность всегда поражала, но сейчас она была как нож. Неумолимый и справедливый.
— Я уже доложил Корнейчуку, что есть зацепка, — произнёс он, стараясь звучать убедительно. — Только Корнейчуку, похоже, от этого ни холодно, ни жарко.
— Зацепка? – Катя приподняла бровь.
— Да. Предположительно, он в «Парфеноне». Сам лично его не видел, но есть ощущение, что он там.
— И что с этого? — спросила Катя, её тон стал ещё более язвительным. — Предполагаешь, что мы будем искать его по твоему наитию? Существуют стандарты работы, Степан! Процессуальные требования правоохранительной деятельности. Слышал такое? Или в твоем детском саду обучали иначе?
И тут его опять пытались уличать, воспитывать, мордовать. Как же все это надоело. До жути, до скрипа зубов!
— Я знаю, — вместо ответной колкости тихо произнёс он, опуская взгляд. — Просто... это не так просто, как кажется. Не в этот раз. Я... я не могу просто взять и...
— И что? — прервала его Катя, её голос становился всё громче. — Не можешь просто взять и сделать свою работу? Именно потому, что ты не слушал моих советов, у нас не раскрыты дела! Мы теряем время, а ты упускаешь возможности. Напомни, сколько своих материалов ты сдал благодаря мне? А?! И сколько ты просрочил только лишь потому, что я была в отпуске или заняты своими «срочками»?
Степан ощутил, как его лицо горит. Каждый её упрёк проникал в него, как шипы. Он, как и прежде, не знал, как реагировать, и это лишь добавляло неуверенности. Но Катя опять была не права. Ему нравилось ее активное вмешательство в его работу, потому что ему нравилась она. И найти иной, более брутальный способ удержать ее внимание у него пока не получалось.
— Я пытаюсь, — выдавил он наконец, хотя и чувствовал, что это звучит слишком слабо.
— Пытаешься? — повторила Катя, её голова слегка наклонилась, как у хищника, готовящегося к прыжку. — Ты должен не просто пытаться, а действовать! У нас есть обязанности, которые мы обязаны выполнять. Нас всего четверо, на весь отдел, если ты забыл. И как только один сливается, остальные начинают страдать. В этот раз слился ты, теперь страдаем мы. Я страдаю. Пока идут эти дурацкие манифестации, нас не трогают. Но как только все закончится…