— Я знаю, — резко прервал ее Степан, чувствуя, как внутри него новой волной нарастает злость. — Но иногда кажется, что никто не понимает, что…
— Что? Что у тебя свои методы? — перебила его она, её голос стал холодным. — Ты не в одиночку работаешь. Мы команда. А ты ведёшь себя так, будто всё знаешь лучше. А это, уж прости, совсем не так.
Степан взял время на раздумья, прежде чем ответить. Он не хотел, чтобы их разговор превратился в ссору.
— Команда… — попробовал он на вкус произнесенное Катей слово. —
Катя на мгновение замерла, разглядывая его и все пытаясь распознать, что же в нем изменилось, затем произнесла мягче:
— Степан, ты не можешь всё контролировать. Порой нужно доверять другим. Я знаю, что ты переживаешь из-за своей неудачи, но если мы объединим усилия, у нас всё получится.
Он поднял взгляд на неё и увидел, как её выражение лица меняется. Власть злобы уступила место пониманию.
— Если бы я мог тебе кое в чем довериться…
Катя кивнула, и в её взгляде появилась искра надежды.
— А ты попробуй.
Степан колебался.
— Давай начнём с чистого листа, — предложила она. — Если у тебя есть новая информация, давай работать вместе. Поможешь мне. Ведь теперь мне поручено найти гражданина Мелешко. А я готова помочь тебе.
Степан почувствовал, как его заглушенная уверенность начинает пробуждаться.
— Спасибо,— сказал он, искренне. — И прости.
— Ладно уж, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Мы на одной стороне. Надо это помнить. Нельзя идти вслепую и ложиться под каждый приказ Корнейчука. Это добром может не кончиться.
Степан неуверенно согласно кивнул, но его глаза теперь неотрывно смотрели прямиком в глаза Кати, и это вызывало в нем необыкновенный восторг.
Подполковник Корнейчук в это самое время, стоя у окна кабинета и наблюдая за вымершей улицей, сопоставлял детали несуразного рассказа старшего лейтенанта Бакулина и фрагменты докладной записки, рапорта участкового и доклада дежурного после событий, разворошивших привычный ритм жизни ресторана «У Гиви». И чем дольше он сопоставлял, тем больше параллелей находил и тем четче ему представлялась тонкая, едва нащупанная меж ними взаимосвязь.
вызов
Глава 25
Подготовка межпространственного перехода — это не техническая процедура. Это священный, почти сакральный, ритуал. Не магический даже, экзистенциальный. Тот, кто хоть раз пытался шагнуть из одной реальности в другую, знает — пространство не терпит насилия. Оно сопротивляется. Сначала отстраняется, не вступая в контакт, потом сжимается, как мышца под скальпелем, принимаясь вибрировать на частотах, недоступных обычному слуху, словно шепча предупреждения на языке, который нельзя понять. Нельзя открыть дверь на языке формул и заклинаний, только почувствовать. Что, в общем-то, почти одно и то же. И Ментор чувствовал. И всегда чувствовал. Воспринимал, ощущал, осязал его. Даже сейчас, стоя в центре своего дома, где время текло не линейно, а спирально, наматываясь на ось собственных вариаций, он ощущал, как воздух вокруг становится гуще, вязче, насыщеннее — не кислородом, а возможностью. Вариантами альтернатив.
Межпространственный туннель не строят. Его приглашают. Как гостя, которого не ждешь, но которому не можешь отказать. И встречаешь его как порывы ветра перед грозой – с радостью, но настороженно. Иная реальность всегда вызывает внутреннюю дрожь, благоговение, даже инфернальный страх. Потому что с началом масштабирования все меняется, и первоначальная аффирмация создателя тоннеля плавно трансформируется в меланхолию утраты. Истончения себя, исчезновения самости, схлопывания внутрь сознания, и далее – пустота. Сделать с этим ничего нельзя.
Потому что для сотворения инореальности не нужны устройства — никаких тебе резонаторов на основе квантово-запутанных кристаллов, генераторов фазового сдвига, стабилизаторов топологической целостности, ничего подобного. Нужны намерения. Чёткие, предельно концентрированные как лезвие. Спокойные, как глубина. Проработанные, проступающие текстурой под светотенью. И, парадокс, одновременно гибкие, как тень, скользящая по стене в предутренний час.
Ментор знал: малейшая дрожь в воле, тончайшая трещина в концентрации — и туннель схлопнется, не успев пробудиться, или, что хуже, родится искажённым. Ведущим вовсе не туда, куда задумано, а в карман реальности, в боковое ответвление, где время течёт вспять, а причинно-следственные связи так запутаны, словно нити в клубке, который разматывает слепой и настойчивый в своем упорстве кот. Потому что туннель не вёл. Он — позволял. Позволял сознанию, отягощённому тяжестью выбора, соскользнуть с привычной фазовой пространственно-временной плоскости и, подобно капле дождя по наклонному листу, мягко, без сопротивления, перетечь в иную конфигурацию реальности. Туннель, принимая, впуская, в свою очередь тестировал волю входящего. Насколько проникающий в него готов. Готов к последствиям, к возможным угрозам, потерям, готов поступиться если придется. В отсутствие ясного понимания физики и запредельной геометрии за первым шагом могло последовать все что угодно. Входящий должен был, обязан это понимать. Понимать и принимать. Поэтому твердость его воли была важна как никогда. Только существо с твердыми намерениями, осознающее и себя, и необходимость своего выбора, пропускалось внутрь. Чего — было уже не так уж важно. Внутрь того, куда оно стремилось попасть.
Возможно, тестированию подвергалась не только воля. Весь морально-волевой, когнитивно-этический набор индивидуальных характеристик. Но точно этого никто сказать и подтвердить не мог.
Он начал с настройки и юстировки перехода. Не механической — ментальной. Каждая грань этого сверкающего всеми цветами радуги эфемерного кристалла требовала настройки не частоты, а состояния. Первый — на принятие неопределённости. Второй — на удержание парадокса. Третий — на готовность отпустить контроль в самый критический момент и предоставить тоннелю право и возможность самостоятельного функционирования, автоподдержания активности и компенсации любых возможных противофаз. Это было похоже не на работу инженера, а на медитацию воина, который знает: в решающий миг побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто пуст, холоден и свободен. Но главное пуст. От страха. От неуверенности. Пуст от желания победить. Пуст даже от самого себя, от инстинктов и страстей. Только в такой пустоте может возникнуть мост между мирами — не конструкция, а возможность. Не путь, а разрешение пройти.
Ментор не шагал — он разрешал себе быть перенесённым. Не через расстояние. Через состояние. Через осознание того, что пространство — это не контейнер, в котором мы находимся, а язык, на котором говорит сама возможность существования. И сейчас этот язык менял диалект.
Воздух, ещё недавно пахнущий костром и угольной пылью, озоном резонирующего пространства, начал меняться. Сначала — едва уловимо: исчезла металлическая нота, растворилась вязкая тяжесть гнетущего дня. Затем — отчётливее: потянуло солью, йодом, влажным деревом, чем-то тёплым и пряным, отстраненно знакомым, как воспоминание о сне, который снился в детстве и остался в памяти на всю жизнь, возникающий иногда из небытия. В воспоминаниях о котором зрительные образы поменялись местами с обонянием и осязанием.
За спиной, за окном, где-то там, за горизонтом, за низкими и темными холмами, город жил своей жизнью — индустриальной, серой, упрямой. Комбинат неизменно выдыхал «лисий хвост», который, клубясь и раздаваясь в размерах, хищно тянулся к горизонту, словно пытаясь дотянуться до незримого края. Ментор усмехнулся про себя: люди думают, что дым это отходы. А он — сигнал. Маркер. След, который оставляет реальность, когда её слегка… сдвигают. Каждый выброс, каждый всплеск электромагнитного фона, каждый резонанс в подземных коммуникациях — это не шум. Это язык. Язык, на котором говорит ткань бытия, когда её тревожат. И Ментор учился этому языку годами. Не в институтах, в тишине ночных бдений, год за годом, век за веком, в напряжённом вслушивании в гул земли, в звон воды, в писк струны из луча солнечного света. Проводя часы и дни в наблюдении за тем, как тени вытягиваются навстречу солнцу, а не бегут от него, как марево горячего от бешеного зноя асфальта оседает на него кристаллами льдистого снега. Как крадущийся рассвет, передумав, возвращает мглу и полночный мрак предгрозовому дню.
Трепещущее на месте канувшей в бездну двери фантомное марево, струящееся к рвущимся краям огненными всполохами, настороженно наползало, надвигалось, поглощая и свет и тьму на своем пути.
Теперь, когда резонаторы были «настроены», наступила фаза стабилизации. Параметры входа вполне соответствовали фигуре Ментора. Генерация фазового сдвига, индуцируемая где-то в районе мозжечка, заработала с тихим, почти неслышным гулом — не звуком, а вибрацией, которая проходила не через уши, а через кости черепа, через кровь, протекая через саму структуру восприятия. Пространство в просторной гостиной начало… мерцать. Не как изображение на старом экране — как воспоминание, которое пытается стать явью. Воздух стал преломляться, подобно воде под лучами солнца, но не создавая радуги, а создавая разрыв. Не дыру, портал. Не проход, приглашение.
И он принял приглашение. Медленно обойдя стол, Ментор сделал шаг вперёд. Не физически. Он просто реализовал свое намерение шагнуть. В межпространственных переходах тело следует за сознанием, а не наоборот. Он представил точку назначения, хотя никогда там ранее не был. Просто нужно было представить любое подходящее помещение, обладавшее признаками, отвечавшими намерениям. Релокация сама воссоздаст условия, отвечающие намерениям. И масштабирует их таким образом, чтобы и принимающая сторона не испытывала дискомфорта от пространственных эволюций.
Итогом всех манипуляций была инореальность, физически не существующая, а, подобно сверхтяжелым трансактинидам, существующая в микроскопическом временном отрезке как возможность, сжатая в пространстве и растянутая во времени. В ином секторе фазовой реальности, где география подчиняется не координатам, а смысловым, сущностным связям. Где стены были не преградой, а мембраной. Где расстояние измерялось не километрами, а степенью волевого упреждения между теми, кто пожелал встретиться лично.
Туннель отозвался, утробно вибрируя. Не звуком — ощущением. Как будто кто-то невидимый взял его за руку, не чтобы вести, а чтобы подтвердить - путь открыт. Ментор почувствовал лёгкое головокружение, но опять же не от движения, а от множественности, многовариантности. Это особое, непривычное состояние. Мозг не сразу способен оперировать многовариантным пространством. На миг он увидел себя со стороны: человек в потонувшем во мраке доме, делающий шаг в мерцающую, жирно чавкающую пустоту. И следом, но почти одновременно — человек, уже идущий по песку, кристально белому, искрящемуся, которого нет и не могло быть на континенте. И одновременно — человек, ещё не решившийся сделать этот шаг. Три состояния. Три версии реальности. И все истинны. Все в своем триединстве сосуществуют и являются следствием общих первопричин. В этом вся суть перехода: не перемещение из точки А в точку Б, а разрешение существовать в нескольких точках одновременно, пока не произойдёт коллапс волновой функции выбора.
Он шёл. Или скорее его вели. Или он позволял себе быть ведомым. Коридор туннеля не имел стен в привычном понимании. Скорее это было пространство, сотканное из намёков, из отблесков, из эха чужих мыслей и собственных воспоминаний. Мимо проплывали образы: город в дожде, лицо почтальона, комбинат на рассвете, строки кода на экране, тень, отделившаяся от предмета и пошедшая своим путём. Это не были галлюцинации. Это были маркеры, точки привязки, которые не давали сознанию раствориться в многомерности. Ментор цеплялся за них взглядом, как альпинист за выступы скалы, зная: стоит отпустить и потеряешь не направление, а себя.
Время в туннеле текло иначе. Не быстрее, не медленнее — иначе. Оно не было линейным потоком. Оно было… струящейся складками тканью. И Ментор чувствовал, как его собственная биография вплетается в эту ткань, как нить в гобелен, где узор ещё не проявился полностью. Он видел отрывки возможных будущих: вот он возвращается в кабинет — но кабинет пуст, и на столе лежит записка, которую он ещё не написал. Вот он говорит с коллегой — но слова звучат на языке, которого он не знает, и всё равно понимает. Вот он стоит перед выбором, и делает не тот, что логичен, а тот, что необходим. И каждый из этих отрывков был одновременно и реальным, и потенциальным, и уже прошедшим.
И тогда он понял: туннель не просто средство перемещения. Он одновременно и инструмент настройки. Он не переносит из одной точки в другую. Он перестраивает. Меняет фазу. Сдвигает угол восприятия. Готовит к диалогу не как к обмену информацией, а как к со-творению реальности. И Ментор позволил этому процессу продолжиться. Не сопротивлялся. Не контролировал. Просто был. В этом был ключ. В этом была защита. Теневая защита.
Свет тоже трансформировался, степенно превращаясь из рассеянного, серовато-зимнего, пробивающегося сквозь плотную облачную дымку в мягкий, золотистый, льющийся прямо сверху, отбрасывающий резкие короткие тени, подчёркивающие объём, глубину и фактуру.
Второй шаг, третий, пятый.
Иллюзорный коридор начал сужаться, прижиматься к плечам, касаться рук. Не физически опять же, ментально. Витающие неопределенные образы стали тусклее, вибрация чётче, ощущение множественности сосредоточеннее. И вот впереди принялся концентрироваться свет. Сначала не яркий, не ослепляющий, а мягкий, как свет лампы в тумане. И за этим светом обозначился неясный контур. Дверь? Окно? Граница? Ментор не знал. И не хотел знать заранее. Он сделал последний шаг, уже не ногой, а волей. И туннель, выполнив свою задачу, мягко затянулся за его спиной, не оставляя следа, не оставив выбора сейчас же вернуться тем же путём. Потому что обратный путь это всегда новый путь. И это условие тоже часть защиты.
Наконец, туннель завершил свою работу. Не схлопыванием, не каким-то магическим преобразованием, а растворением. Как сахар в чае, он не исчез, а стал частью иного. Ментор ощутил под ногами не бетон, не металл решётки, а тёплую, погружающую в себя слегка шероховатую поверхность — дерево? камень? — и понял - он прибыл.
Песок. Белый, горячий после уходящего полуденного зноя, он широкой полосой раскинулся направо и налево, куда хватало взгляда, и, упиваясь накопленным жаром, погружался в нескольких шагах впереди в пенящийся океан. Размеренно накатывавшиеся низкие волны лизали песчаный берез, оставляя то там то тут раковины, щепки или сдернутые со дна бурые водоросли.
Ментор просто стоял, прищурив глаза, принимая новую реальность, новый мир, впитывая запахи, краски затухающего дня, наполняясь теплом и светом. Это было неописуемо хорошо. И неожиданно. Последний, и единственный доселе, раз он пользовался тоннелем более полста лет назад, накануне страшной, невиданной по жестокости войны. Когда стало понятно, что мир ждет неописуемый ужас, который на долгие года вселится в душу каждого сопричастного, и далеко не каждый получит шанс пережить этот кромешный опыт, возникло желание все исправить. Без плана, без намека на выбор, просто убежденность в необходимости последней попытки. Однако попытки ни к чему не привели. И не только потому, что такой же ментор, к которому Степан Ильич проник по тоннелю на другой континент, не захотел, не увидел, не счел нужным. Было понятно, что его не том другом континенте последствия планетарной схватки вряд ли достанут и коснутся. Скорее, мир был не готов. Не желал. Напротив, шел, рвался вперед к намеченной цели самоуничтожения. Сорвался с извилистого пути и летел вниз, набирая скорость. Мир нуждался и в таком опыте. Это как обучение болью. Через инстинкты. Через память прошлых неудач. Наверное, человечеству дано, предписано свыше, идти вперед, теряя части себя, рассыпаясь и собираясь вновь, зализывая обугленные раны. Но даже тогда, вдыхая подступающую гарь предстоящих сражений, он понимал – это еще не конец. Развилка, поворот, тупик. Но не окончание жизни. Сегодня же такой уверенности нет.
Заслышав позади себя какой-то новый звук, Ментор медленно повернулся.
Шагах в двадцати, под тенью склонившейся пальмы, на ротанговом стульчике рядом с таким же плетеным столиком нежился, зарывшись ступнями в песок, невысокий, смугловатый человечек. Удерживая улыбку на сморщенном и обветренном лице, он пристальным колким взглядом всматривался в непрошенного гостя.
Позади сидящего, скрываясь в прибрежных зарослях цветущих бугенвиллий, осторожно выглядывала плетеная, с остроконечной крышей, лачуга. На невысоком и ничего не ограждавшем кособоком заборчике из деревянных кольев нежились сорванные диковинные фрукты. При этом, не взирая на явную и исключительную отчужденность этого места от хижины не тянуло ни заброшенностью, ни опустошением. Скорее, веяло умиротворением, даже сакральностью. Очевидность прямого и умышленного выбора свидетельствовала о стремлении единения с природой, а не о прозябании и отсутствии возможности что-то изменить.
Ментор не спеша направился в его сторону. Остановившись перед ним так, чтобы его тень не касалась сидящего, приложив руку к груди, сдержанно и с достоинством поклонился.
— Приветствую тебя, мастер Нгуен. Рад видеть в добром здравии.
Человечек, продолжая приветливо улыбаться, в ответ молча кивнул и жестом указал справа от себя, на незамеченный ранее ротанговый стул. Или появившийся незамеченным.
Пока Ментор с легким кряхтением опускался и устраивался на стуле, к ним неслышно подошла смуглая стройная девушка-подросток, в короткой белоснежной тоге, и переставила с подноса на столик кувшин, две умело выточенные деревянные кружки и глубокую миску с фруктами. Пока ментор любовался удивительной резьбой, исполненной по неидеально вышкуренной поверхности кружек, девушка скрылась в лачуге.
Наполняя стаканы играющим в лучах заходящего солнца фруктовым нектаром, человечек кидал полные неприкрытого любопытства взгляды на гостя.
Степан Ильич не спешил. Да и куда спешить, когда рядом теплые волны океана, кокосовые пальмы и греющий немолодые чресла тропический зной.
— Хорошо тут у вас. Благостно, — продолжая свои мысли вслух произнес он, вытягиваясь на стуле. Ментор прекрасно понимал, что разговаривать они могут каждый лишь на своем языке. Но в силу разного рода физических, пространственных и ментально-физиологических свойств, присущих функционированию тоннеля, в процессе коммуникации создается полная иллюзия идентичности языка и взаимопонимания. Иначе как объяснить, что мимика лицевых мышц говорящего в полной мере соответствует речевым особенностям понимаемого собеседником языка. Вот только в абсолютной идентичности перевода дефиниций и смысловых идиом Ментор до конца не был уверен. Поэтому и поздно спохватился, упомянув благостность. Но, кажется, его поняли верно. Нгуен улыбнулся шире и часто но мелко закивал. Его сложенные перед лицом в замок кисти рук мелко и суетливо поглаживали друг дружку.
— Хотя, если задуматься, то вечная благостность не есть благо, так ведь?
Сидевший в расслабленной позе азиат вопросительно приподнял бровь, испрашивая обоснования сделанного гостем заявления.
— Ну как же, — откликнулся Степан Ильич, — Откуда тогда страждущий великой истины, высоких знаний, нирваны, высшей точки в самадхи узнает, что путь его верный, что он вступил на этот путь, что близко или далеко еще до совершенства? Все, как известно, познается в сравнении, и все имеет отправную точку. А путь отмеряется вехами. Если не знать голода, не испытать холода, не быть оплеванным в спину или битым камнями, как узнать что есть Путь? Что у Пути есть одно лишь верное направление? Что ты уже в процессе, вступил на Путь и следуешь ему, точно осознавая затраченное время и пройденное количество ступеней? Видя каждый день перед собой незатененный простор, неунывающую красоту природы, дарующей в протянутую просто руку изобилие, как может вообще появиться желание сделать первый шаг? Зачем?!
Ментор до конца не знал, насколько его высокие размышления сейчас уместны, говорил по внутреннему наитию, пытаясь просто увязнуть в атмосфере, выяснить нюансы правил игры, начатой его внезапным появлением здесь, на краю света, у теплого южного берега океана. Вдали от городской суеты, холодных древних гор и смутных, веющих катастрофой проблем. В конце концов, восточные люди всегда представлялись некими философами, видящими жизнь иначе, и иным образом к ней относящимися.
Внимательно слушая и наблюдая за тем, как рука гостя безуспешно пытается в одиночку отсоединить от связки банан, мастер Нгуен кивал, наслаждаясь то ли ходом мысли гостя, то ли изощренными извилистыми путями его рассуждений, то ли неожиданностью произведенных выводов. Немного помолчав, глядя куда-то за слитый с темнеющим небом океанский горизонт, он наконец ответил.
— Мне понятно то, о чем вы говорите, бан чан. И мне понятно ваше первое желание остановиться, — он улыбнулся еще шире, вспоминая что-то свое. — Понимаю и принимаю. Решение – идти или остановиться, принимает идущий, верно? И убежденность в том, что все ступени пройдены и дальше только лишь ничто, — он сделал движение ладонью, словно гладил воздух перед собой — тоже приходит к тому, кто завершает путь. Так можно ли их судить за это? У каждого свой путь, свое начало, свой конец. Пути не похожи. Даже у идущих рядом сандалии изнашиваются не одинаково.
Мастер Нгуен помолчал, стирая улыбку с губ и наблюдая за пролетом чаек.
— Знаете, покой тоже может являться началом пути, а не его конечной точкой. Скажем, высокогорное озеро, гладкое, спокойное, или ледник, рождающие бурные горные потоки. Знаете, бан чан — немного оживился азиат, словно что-то вспомнив, — я как-то слышал, есть такой удивительный способ, когда человека кладут в наполненную ванну с температурой воды, соответствующей температуре тела. И заставляют там лежать недвижимо многие часы. И человек, наедине с собой, своими мыслями, не ощущая окружающего мира, многое переоценивает. Очищается. Знаете о таком?
— Флоатинг, или сенсорная депривация, — кивнул утвердительно Степан Ильич.
— Вот-вот, наверное. — Согласился Нгуен, часто закивав. — Говорилось, что после такого испытания люди меняются. Приходят к себе, меняются их убеждения, появляются новые потоки их внутренних сил. Разве это не начало нового движения? От переосмысленного покоя к радующему позитивному действию. От чистой воды к чистому свету?
Ментор неопределенно повел головой. Процедуру такую он никогда не проходил и ничего в подробностях о ней не знал, поэтому спорить ему или соглашаться с суждением мастера Нгуена, он не знал.
— Получается, вопрос начала пути не самый важный, он не определяющий. Важнее последствия?
Поерзав немного на стуле, сменив позу, Нгуен продолжил.
— Цель тоже не важна. Вернее, она может быть важна для других. Для себя – нет. Это не так. Я как-то слышал об одном русском мудреце, мечтавшем о звездах, но так никогда их не достигнувшем. Время звезд еще не пришло. Но в своем желании этот человек оставил после себя много книжной мудрости. И сам стал началом пути, для других.
Ментор кивнул, озирая горизонт.
— Вечером, когда бриз потянет с воды прохладу, я вернусь в свою хижину. Туда, где меня ждут теплый ужин, уютный очаг и сладкий шелест страниц. Вот и будет мой путь из одного благостного рая в другой.
Ментор, подумав, снова кивнул.
— Выбор между двумя сторонами рая очевиден, прост и не нуждается в обосновании. Но это же не Путь — уход ко сну?
Теперь согласно кивнул Нгуен.
— Тут вы правы, бан чан. Можно подобрать более достойный пример, но я оставлю этот. Для цели вашего появления он вполне подходит.
Степан Ильич крякнул, поднимаясь на ноги. Не хотелось сидеть. Хотелось пройтись по приятному чистому песку, сняв обувь, наслаждаясь моментом. Обувь он снимать не стал, но прошелся немного вперед, туда, где он появился. Оставленные им следы были на месте. Дойдя до первичной точки выхода из тоннеля, он повернулся к берегу, оглядывая заросли, лачугу, начинавшее темнеть над пальмами небо. Разительная разница между тяжелым и приникшим снежными тучами к мерзлой земле небом его города и высоким, прозрачно-голубым куполом южных широт, почти без облаков приводила сначала в восторг, потом в изумленное оцепенение. И без этого далекие, слабо представляемые проблемы чужого народа представлялись тут чужеродными, избыточными, несущественными.
Ментор вернулся к копившимся внутри и искавшим выхода мрачным мыслям. Побарабанив пальцем по колену, он, скорее про себя, нежели для другого, тихо произнес:
— Туннель… он изменился. Стал… глубже.
Голос прозвучал тише, чем он ожидал — не потому что говорил шёпотом, а потому что пространство поглощало лишние вибрации, оставляя только суть.
Нгуен склонил голову немного набок, плавным, почти незаметным движением, несущим в себе целый спектр смыслов, проведя рукой по воздуху.
— Он не изменился, бан чан. Он отразил твоё состояние. Туннель всегда зеркален. Он показывает не то, где ты находишься. А то, кем ты становишься, пока идёшь.
Повисла пауза, наполненная неловкостью, как пространство между неверными нотами в музыке, где рождается мелодия.
Ментор вернулся, развернулся к Нгуену месте со стулом, который не скрипнул, не прогнулся, он просто принял его вес, как часть общего равновесия.
— Ты чувствовал? Нестабильность. Не в секторе — в самой ткани. Будто кто-то пытается… уплотнить реальность. Свести многомерность к плоскости.
Нгуен помолчал, сосредоточенно о чем-то соображая.
— Этого невозможно было не почувствовать. Очень сильны расходящиеся круги от брошенного камня. Что-то стесывает грань, меняя свет и тень местами. Грань… Да. Она последние дни особенно зыбкая. До нас доходят какие-то колебания. И это совсем не то, что бывало прежде.
Мастер Нгуен махнул неопределенно рукой куда-то за спину.
— Вчера я ходил в селение. Шел и видел. Дети в школу в молчании, собаки жмутся по углам, дворник метёт то, что нельзя подмести.
Ментор сосредоточенно смотрел на Нгуена, соображая, куда тот клонит. А если всё это — всего лишь декорация? Если за этим видимым фасадом другой сценарий?
— Мне показалось, что все стало иначе. Вот, посмотри на волны.
Ментор внимательно всмотрелся в набегающие на песчаный берег пенные буруны. Вначале никакой разницы он не заметил. Однако спустя несколько секунд стало заметно, что волны, спешащие выкатиться на берег, иногда на самое короткое мгновение замирают, или даже отбрасываются на считанные сантиметры назад. Все это напоминало плохо смонтированное видео.
— Раньше видел такое? – вопрос Нгуена вывел ментора из созерцания магии волн. Он отрицательно покачал головой.
— Все вокруг становится более неопределенным. Или, если предложить такой вариант, двойственным. Вот эта волна – она или уже вышла на берег, или еще нет, кто скажет?
Ментор, после долгого внутреннего усилия, говоря скорее не с Нгуеном, а с самим собой, тихо проговорил вслух:
— Такая двойственность, мастер Нгуен, ни к чему хорошему не ведет. Это даже не отрицание. Это выбор без выбора. Что-то привело к утрате стабильности. Повсеместно.
Да, — Нгуен потянулся к тарелке с фруктами, пытаясь достать красный, округлый плод, — да, но ничего же не происходит. Что вам дает эта стабильность? Лично вам?
— Мастер Нгуен, полагаю, твое отшельничество наложило свой отпечаток на образ ваших мыслей. Весь остальной мир по-прежнему живет в тесном и многолюдном контакте. И при неизбежно возникающих вокруг и по соседству очагах напряженности, бесконечных конфликтах, больших и малых, человек нуждается в стабильности. В единообразии там, где оно еще возможно. Человек слаб. Извечно слаб и подвержен страстям. В которых он не видит выхода. Только как сопровождение, как неизбежный фон. Он всегда хочет предсказуемого будущего. Покоя. Он устал от всех этих войн, от конфликтов, от необходимости каждый день делать выбор, не зная последствий. Он готов отказаться от свободы действия ради иллюзии безопасности. Но что-то все время ему мешает, покой ускользает, иногда уносимый ветром перемен, а иногда дымами катаклизмов.
Нгуен отстраненно улыбнулся, едва заметно, как колебание листа на ветру.
— Человек хочет покоя, — повторил он, — Но разве океан… разве река хочет покоя? Разве она не течёт, потому что таков её путь? Разве она не меняет русло, не размывает берега, не несёт в себе и ил, и рыбу, и отражение неба? Покой — это не отсутствие движения. Это — движение, которое не сопротивляется самому себе.
Мир всегда был нестабилен. Войны неизбежны. Конфликты это не ошибка системы. Это — её способ существования. Человечество не хочет спасаться. Оно хочет, чтобы его спасли. Чтобы пришел спаситель и сделал все за него, сам, по своей воле. А оно лишь будет пожинать плоды спасения. Разом обновится и утратит память о мрачном прошлом. Ему важно, чтобы его избавили от необходимости выбирать.
Нгуен помолчал, а Ментор в это время старался понять, куда все же клонит мастер.
— Нестабильность… А что такое стабильность? Разве гора стабильна? Она стоит миллионы лет, но каждый день с неё осыпаются камни. Каждая капля дождя меняет её форму. Каждый корень дерева, пробивающийся в трещину, это уже изменение. Стабильность это не отсутствие изменений. Это способность изменяться, не теряя себя.
Повисла долгая пауза. Глубокая. Как колодец, в который можно смотреть бесконечно, видя не дно, а отражение неба. Нгуен воззрился куда-то вдаль, Степан Ильич, напротив, придирчиво рассматривал свои руки, облизывая сухие губы. Вся эта возня с иносказаниями его могла бы позабавить, но в другой ситуации. Сейчас требовалось какое-то решение. Нет, не какое-то. А решение, способное воссоздать прежний мир. Без неопределенности, без угрозы извне. Такой, который бы воспринимался целостным, единым, без странных инверсий.
