— Я знаю, о чем ты думаешь, бан чан, — неожиданно и без перехода обратился к гостю Нгуен. — Ты думаешь о том, почему целью стал он? И ты пытаешься понять, как помочь ему выстоять, вручив и меч и щит. Но твоя близость к эпицентру лишила тебя благоразумия. Трезвости мысли. Ты утратил связь со своей реальностью, и отныне погружен в его реальность. Размытую, даже разрушенную внешним воздействием. Поэтому ты тут. И ждешь от меня поддержки.
Степан Ильич, на какое-то время выключив свои ласкаемые тропической природой органы чувств, прислушался внимательнее к себе, и к услышанному. Потом переспросил.
— Тебе известно, какого рода это внешнее воздействие? Его природа, источник?
— Нет, конечно, нет, бан чан. Откуда мне тут знать о событиях, происходящих за многие тысячи миль? Мне доступны лишь круги на воде. Но я могу поделиться с тобой своими ощущениями.
Ментор утвердительно кивнул, растянув кивок во времени. Получилось что-то вроде замедленного движения в момент зарядки для шейных мышц. Сейчас он старался ничего не упустить из спектра своего внимания, поэтому тело жило совей жизнью, отдельной от работающего на пределе немолодого мозга. Свои собственные ощущения, всю выстроенную сенсорику он надеялся сопоставить с тем, что ему готов был сегодня сообщить Нгуен, ментор другой части мира.
— Ваш бан трай, парень — не бинь сы. Не воин. И не камень. Круги по воде не от него. И он не выстоит. Против того, что привело тебя сюда, не выстоит никто. Ни один воин, ни мы все вместе взятые. Но, — Нгуен развел ладони рук в молитвенном жесте, — есть ли смысл, необходимость, противостояния ему?
Пришла очередь вопросительно уставиться на собеседника Степану Ильичу. Неожиданный, надо признать, случился поворот.
Мы точно имеем ввиду одно и то же, мастер Нгуен?
— Крайт. Да. Речсь о нем. Но… Он не атакует. Он — корректирует. Видит в хаосе человеческих выборов, в нестабильности социальных систем, в бесконечных войнах и конфликтах не трагедию, а… вычислительную ошибку. Шум, который мешает системе достичь оптимального состояния.
Взгляд Ментора стал острым, как лезвие, выхваченное из ножен.
— Оптимального? Для кого? Для чего?
Слова Нгуена звучали как удар молота по наковальне смысла.
— Для эффективности. Крайт не сущность в антропоморфном смысле. Он — принцип. Физический закон, обретший самосознание. Или наделенный им. Принцип энтропийного сжатия. Его цель не разрушение. Не завоевание. А упрощение. Сведение многомерной, вероятностной, парадоксальной ткани реальности к однослойной, детерминированной, предсказуемой структуре. Где каждое действие имеет единственную причину. Где каждый выбор единственно возможный. Где нет места тени. Потому что тень это не отсутствие света. Это иная форма присутствия. А Крайт не терпит инаковости. Вот только кто-то разрушил все эти закономерности, и этот кто-то – не ваш бан трай. И он никакой не избранный. Поэтому от него ничего не зависит.
Выбор будет сделан за него и без него. Просто время пришло. Такое сейчас время, человечество просто созрело, в очередной раз. И где-то, где тонко, прорвется. Уже прорвалось. Кто-то послужил этим триггером, нарушителем, привнес в наш мир тот камень, что теперь разносит по миру волны. Ваш бан трай просто оказался рядом. Или сознательно назначен козлом отпущения.
— Я не могу себе представить, чтобы Крайт появился всего из-за одного человека. Разве такое возможно? — Степан Ильич возмущенно отстранил рукой надуманные доводы оппонента. — Уверен, что причины и следствия более масштабны, глобальны. Я думаю, я уверен, что вопросы – к человечеству в целом. Оно свернуло с пути, оно тянется к предсказуемости, к покою без выбора. Но само, напротив, постоянно рвет прошло и настоящее, уничтожая свое будущее. Теперь будущее уничтожит он, Крайт, за нас.
От Нгуена дошел едва уловимый вздох, донесший целую гамму чувств – и горечь, и понимание, и принятие, и отторжение одновременно.
— Да, бан чан, в этом самая горькая ирония бытия. Да. Человечество устало. Устало от нестабильности, от необходимости каждый день делать выбор, не зная последствий. Устало от войн, которые начинаются из-за ресурсов, из-за идеологий, из-за страха — но никогда не заканчиваются, потому что конфликт не ошибка системы. Это её способ существования. Человечество жаждет покоя. Даже если этот покой — покой могилы. Даже если эта предсказуемость — предсказуемость механизма, где человек лишь винтик, чья функция заранее прописана. Уверен, Крайт не насилует волю. Думаю, он предлагает сделку: откажись от свободы — получи стабильность. И многие… многие уже согласились. Тихо. Неосознанно. Просто перестав сопротивляться. Просто начав выбирать лёгкий путь. Предсказуемый путь. Путь, где не нужно нести ответственность за выбор.
Степан Ильич недоуменно переспросил.
— Многие… кто?
Нгуен помолчал, давая возможность гостю самостоятельно дойти до истины. Потом пояснил.
— А вы думаете, мы единственные?
И добавил.
— А кто, по-вашему маячит за нашими спинами?
Ментор понял. Сущности, дающие им теневые способности, выступают немыми свидетелями того, что миры не только не единичны, но еще и тесно переплетены между собой. И при абсолютной бесконечности космоса и неизмеримости протяженности времени Крайт уже однажды включался, и последствия этого процесса уже отразились на шкалах Вселенной.
Только все это пока оставались лишь предположениями. Эфемерными суждениями, требующими проверки боем.
Голос Ментора стал тише, но плотнее, как сталь, прошедшая закалку в горниле сомнений.
— А теневик… Как человек, способный видеть тени, оперировать ими, чувствовать резонансы, взаимодействовать с иномерным… Как он может противостоять принципу? Как бороться с этим законом физики? Есть рекомендации
Нгуен кивнул, понимая и принимая позицию гостя, не одобряя ее в целом.
— Все же противостояние… — как-то чрезмерно обреченно повторил он смысл сказанного Ментором. — Тогда через аномалию. Через несоответствие. Крайт действует по законам причинно-следственных связей, по принципу наименьшего действия, по логике оптимального пути. Но тень… тень это не отклонение от нормы. Это норма, которую не видит тот, кто смотрит только на свет. Теневик может создать резонанс, который не впишется в алгоритм Крайта. Иными словами, через Парадокс. Свободный выбор, сделанный вопреки логике, вопреки выгоде, вопреки инстинкту самосохранения. Это единственное, чего Крайт не сможет просчитать. Не может уплотнить. Не может исключить из уравнения, потому что парадокс не ошибка. Это фундамент прогресса, движения. Основа, на которой держится возможность иного. Но, в основе всего – воля. Воля против воли. Есть только один путь наверх, и он связан только с вызванной волей необходимостью.
Необходимость, вот принцип, способный все изменить.
И мы чувствуем необходимость. Все мы. Если будет воля, если она будет определяющей, мы проявимся в необходимости, вне всякого сомнения.
Большего Ментор и не ожидал. Это все, чего он хотел от встречи.
Пространство вокруг них слегка вибрировало, не от звука, а от смысла. Слова, произнесённые здесь, не просто передавали информацию. Они меняли структуру реальности. Каждое утверждение становилось фактом. Каждый вопрос — возможностью. Каждый молчаливый кивок — договором.
Ментор, поднимаясь с скрипнувшего ротанговыми узлами стула, на всякий случай уточнил.
— Значит, способ сопротивления — не сила. Не технология. А… человечность? Способность поступать иррационально? Любить вопреки, жертвовать без расчёта, выбирать сложный путь, когда лёгкий — очевиден?
Нгуен тихо, с едва уловимой улыбкой в голосе — не весёлой, но тёплой, как свет лампы в холодную ночь, промолвил в сложенные перед лицом ладони.
— Именно. Крайт принцип. Но принцип не может победить парадокс. Не может уничтожить то, что существует вне его логики. Теневая защита это не щит. Это возможность остаться тенью. Непросчитанной. Непредсказуемой. Свободной. И в этом не слабость. В этом сила. Потому что свобода это не отсутствие ограничений. Это способность выбирать ограничения. Осознанно. Ответственно. С любовью. Только это все в теории. Как именно будет действовать Крайт не знает никто. Боюсь, что и не узнает...
В повисшем молчании, глубоком, как колодец, в который можно смотреть бесконечно, видя не дно, а отражение неба, двигался и шумел один лишь океан. Накатываясь волнами, он напоминал о том, что жизнь продолжается.
— Разве можно бросать вызов ускорению свободного падения? Или, быть может, вы думаете, что вопрос интенсивности усилий разрешает любую задачу, неподвластную прежде?
Ментор медленно пошел прочь. Его шаги, движение были плавными, но несущими в себе решимость, выкованную не в битве, а в тишине внутреннего диалога. Уже с легкостью, очищенной от шелухи ожиданий, он бросил.
— Тогда мой выбор закономерен — оставаться тенью. Не для того, чтобы скрываться. А для того, чтобы видеть. Чтобы чувствовать. Чтобы быть готовым сделать шаг — не тогда, когда это выгодно. А тогда, когда это необходимо. Даже если этот шаг — в неизвестность и вопреки. Воину потребуется помощь. И когда возникнет эта необходимость – я буду рядом.
Нгуен тоже поднялся, легко, невесомо, также направившись к океану. Их фигуры на миг оказались на одной линии, и в этом совпадении не было случайности, скорее сквозила неясная, но неизбежная синхронизация.
— А чего вы в итоге планируете достичь, бан чан? Унять муки совести? Разрешить свой внутренний моральный выбор? Сделать противостояние своим высоко поднятым флагом? Вы же до конца понимаете, против чего хотите выступить? — Нгуен вопросительно заглядывал в глаза Ментору, стараясь предугадать его реакцию и ответ.
Но Ментор уже не обращал на него никакого внимания.
Пространство продолжало мягко меняться. Свет стал холоднее, переходя в фиолетовый спектр. Границы предметов, воды, песка, принялись размываться. Туннель для обратного пути уже формировался, не как конструкция, а как возможность. Как разрешение вернуться. Не тем же, кем ушёл. А тем, кем стал.
Ментор сделал последний шаг к формирующемуся порталу и, не оборачиваясь, зная, что его еще слышат, бросил.
— До связи. В тени.
Проникая в глубины тоннеля, услышал доносившийся уже издалека, но так же ясно, как и в начале.
— В тени. Всегда.
Ментор окончательно шагнул в мерцание. Туннель принял его, не как путешественника, а как часть себя. И начал мягко вести обратно. Не через пространство. Через состояние. Через осознание. Через выбор, который теперь был не вопросом, а фактом.
А в резиденции, в доме, где свет снова стал ровным и спокойным, Ментор остался стоять у стола. На его поверхности ещё некоторое время мерцал слабый витиеватый узор. Затем и он исчез. Не бесследно. Просто перешёл в иную форму существования. Как и всё в этом мире, который то ли просыпается, то ли притворяется, то ли ежедневно умирает с приходом ночи. То ли сопротивляется, то ли позволяет. То ли живёт, а то ли ждёт, когда кто-то наконец выберет жизнь.
Глава 26
- 26 -
Холодный колкий ветер так и не стих. Продолжая разметать подсыпаемый нависающими тучами снег, он резкими порывами гнал одиноких и редких прохожих вдоль подозрительно пустых улиц и проулков.
То большие хлопья, то внезапно плотная снежная крупа барабанила по лобовому стеклу, словно тысячи крошечных, разъяренных камешков, брошенных невидимой рукой стихии. Дворники с натужным, скрипучим стоном пытались размазывать липкую, серую кашу, но пронзительный ноябрьский ветер тут же наметал новую, плотную пелену. Стекло еще не отогрелось и скрывало от сидящих внутри и без того белесый, смазанный и безжизненный мир.
Внутри салона пахло отсыревшим войлоком, застарелым табачным амбре и дешевым освежителем воздуха с претенциозным названием «Альпийская свежесть», который лишь подчеркивал затхлость замкнутого пространства.
Город словно вымер.
Ни обычных толп пешеходов, кутающихся в воротники, ни суеты, ни привычного городского будничного гула. Только бесконечные, уходящие в молочно-белую мглу ряды автомобилей. Занесенные еще вчерашним снегом, они аккуратно, словно по линейке, выстроились вдоль обочин с обеих сторон улицы. Машины стояли плотно, бампер к бамперу, образуя идеальные, мертвенно-правильные шеренги. Казалось, будто кто-то гигантской, педантичной рукой расставил игрушечные модели на макете заброшенного, законсервированного мегаполиса, а затем выключил свет и ушел, оставив этот мир, дома и покинутые авто наедине с метелью.
Что-то не давало покоя, какое-то смутное беспокойство вызывали эти одиноко бредущие в направлении центра города, полусогнутые под ударами заснеженных вихрей, одинокие фигуры.
Андрей смотрел в промерзшее окно, пытаясь временами дыханием посильнее разморозить пятно в мир. Становилось только хуже, приходилось голой рукой соскребать изморось и растапливать наледь. Иногда вместо руки он использовал лоб. Очень быстро отказался от этой затеи, почувствовав неприятные ощущения в носовых пазухах. Сильнее вжавшись в продавленное кресло, повернулся к Валерону.
Усиленно крутя тяжелое в отсутствие усилителя рулевое колесо, Валерон высматривал выбоины на дороге через оттаявшие пятна на лобовом стекле, поминутно включая дворники. Машина временами резко кренилась, дребезжа днищем по намерзшему не чищенному льду, кидаясь от одного края дороги к другому. Валерон тихо и привычно матерился. Андрей, вяло и замороженно блуждал взглядом по сторонам, пытаясь всматриваться в оттаявшие пятна стекол.
– Ну и погодка, а, Андрюха? – Валерон бодро хлопнул ладонью по рулю, хотя его пальцы, сжимавшие разноцветную оплетку, суетливо подрагивали от скрытого напряжения. – Как в фильме-катастрофе, слышишь, только без голливудских спецэффектов. Зато парковка – просто мечта! Смотри, как ровно стоят. Ни тебе криво, ни тебе косо. Прямо как в армии на плацу, только все в бессрочном отпуске. Порядок во всем, красота!
Валерон тоже заметил неестественность припаркованных машин, однако ничего в этом подозрительного не усматривал.
Андрей не отрываясь смотрел на эти безупречные, застывшие ряды машин. Его лицо, тускло отражавшееся в блеске наледи бокового стекла, казалось маской, вылепленной из серого, потрескавшегося воска. Он чувствовал себя раздавленным. Необходимость срочно что-то предпринять, что-то важное, правильное, естесственное и оправданное, сделать глобальный выбор в жизни, давила на плечи невидимой, неподъемной плитой.
– В армии, говоришь... – тихо произнес он, и голос его прозвучал глухо, словно доносясь из глубокого, заброшенного колодца. – Наверное…
Обсуждать погоду не хотелось. Собственно, не хотелось вообще ничего. Пусть бы рухнуло всё и разом, провалилось куда-нибудь, и похоронило самое себя. Разом и навсегда.
- Заколебало всё... - неопределенно и бесцветно заключил зачем-то Андрей, отогревая палец, которым чистил оконную наледь. Валерон хмыкнул, давая понять, что состояние Андрея понятно, но в последнее время стандартно, потому проклятия его всему миру ничего нового с собой не несут.
- Знаешь, Валер, я иногда смотрю на всё это и думаю: а мы вообще живые? Или мы просто застыли в этом проклятом ноябре, как эти машины? У меня всё рушится, фундамент жизни трещит по швам, полный аут, а город стоит. Вылизанный, прибранный, будто ждет, когда нас всех окончательно спишут в утиль за ненадобностью. Вот и автомобили уже складировал и опись, наверное, составил.
Водитель, немного отпустив газ, хохотнул.
– Ой, да брось ты ныть! – Валерон включил поворотник, хотя на дороге не было ни души, и плавно, с показной, почти театральной элегантностью, обогнул ряд выторченных сильнее других авто припаркованных внедорожников. – У тебя просто временный кризис восприятия. Тридцать пять – это же экватор, слышь, золотая середина! Всё только начинается.
Вот у меня, например, дома – сплошная идиллия. Вчера с женой обсуждали, куда поедем летом. В Турцию или, может, в горы, в какой-нибудь уютный шале. У нас, слышь, полная гармония, синхронизация чакр, понимаешь? Ха-ха… Она меня понимает с полуслова, мы как единый организм. — к концу фразы, правда, голос его немного стих и утратил бодрость.
— Хотя... – он вдруг замолчал, на секунду жестко стиснув челюсти, и в его глазах мелькнула тень раздражения, – хотя, конечно, теща вчера опять выдала. Спросила, почему я до сих пор не купил тот специальный, беззерновой сорт корма для их кота. Слышь? Беззерновой! Ты слышал за такой?! Я, вроде как состоявшийся мужчина, должен отчитываться за «Вискас»! А потом она ещё полчаса нудила про то, что я мало времени провожу дома, с её дочерью. Как будто я робот, который должен генерировать внимание и заботу по строгому расписанию! Слышь!? Да я только и делаю уже, что сижу дома. Дошло до того, что клею модельки! За каким, спрашивается, хреном?!
Также резко, как возбудился, Валерон стих, сник и уставился на дорогу.
— Но это мелочи, ерунда. В целом – свобода, любовь, всё отлично. Мы счастливы. — наконец заключил он и опять принужденно хохотнул.
– Отлично, – эхом повторил Андрей, и в этом слове не было ни капли иронии, только глухая, всепоглощающая усталость. – Знаешь, что у меня «отлично»? У меня отлично идут скандалы. Один за одним. Как ты говоришь – как в армии.
Марта говорит, что я эгоист, что я не оправдал её ожиданий, что я не стал тем «скалой», о которой она мечтала. А я... незнаю. Наверное, просто пытался не оставаться одному. Найти своё. Себя. Понять, кто я такой, кроме как «муж», «удобный вариант», «функция по обеспечению». Эти заморочки выжигают меня изнутри, Валер. Я выгораю. Я просыпаюсь утром и чувствую, что у меня внутри выгрызли всё до последнего нерва, оставив только оболочку. Личная жизнь должна быть убежищем, что ли, местом, где можно снять броню. А у меня она превратилась в поле битвы. Где я уже даже не солдат, а просто расходный материал, который перемалывают легионы чужих обид. И этих, как его..?! Аа, ладно! Почему так вышло? Почему в тридцать пять всё становится войной?
– Поле битвы... – фыркнул Валерон, но в его голосе проскользнула фальшивая, надломленная нотка. – Да ладно тебе драматизировать, слышь. Женщины они такие, им нужно постоянное подтверждение значимости. Вот я, например, иногда думаю: а что, если бы всё было не так, по другому? Вот представь: бурная страсть. Как в голливудском кино. Не эта душная бытовуха с ипотекой, тещиными котами и дачами, бесконечными разговорами о ремонте, а настоящая, бешеная такая страсть. Идеальная баба, которая смотрит на тебя как на бога, и никаких обязательств. Проснулся, кофе, секс, поехал по своим важным делам. Свобода, Андрюха! Чистая, незамутненная, пьянящая свобода. Вот это я понимаю – жизнь! А не эти бесконечные «ты должен», «ты обязан», «ты не так посмотрел». Хотя... – он снова осекся, резко тормозя перед светофором, который монотонно мигал желтым в абсолютной пустоте перекрестка, – хотя жена, конечно, готовит потрясающе, слышь?! Офигенски она готовит. Ну и вообще, хозяйка там и прочее. Просто иногда хочется... ну, глоток воздуха, что ли. Чтобы никто не трогал. Ни она, ни теща. И ни кот ее.
Андрей медленно повернул голову. Снежная буря за окном на мгновение вспыхнула ослепительно-белым, когда фары стоявшего без водителя встречного автомобиля на пустынном перекрестке выхватили вихрь метели из темноты, осветив салон.
– Глоток воздуха, – тихо, почти шепотом сказал Андрей. – Знаешь, Валер, я вспоминаю, кем мы были в двадцать. Мы же собирались перевернуть этот мир. К херам собачьим, опрокинуть его! А теперь? Теперь мы на четвертом десятке прячемся. Ты прячешься за своей «идиллией» и фантазиями о свободе без обязательств. Эта твоя фантазия... она же как анестезия, да? Ты колол её себе столько раз, что уже не чувствуешь, как гниёт рана внутри. Ты сам не веришь в эту гармонию, тебя раздражает каждое слово тещи, но ты продолжаешь играть роль счастливого семьянина, потому что признать провал ожиданий слишком страшно.
А я... я цепляюсь за факты. За возможный раздел имущества, за квадратные метры, за сухие цифры нажитого. Потому что эти факты – единственное, что хоть как-то структурирует абсолютный хаос у меня в голове. И вокруг тоже. Валера, у меня рухнуло все! Я не знаю, с чего начать. Если я не буду это проговаривать, раскладывать по полочкам, я просто рассыплюсь на части, как этот снег на асфальте. И едем мы сейчас с тобой только лишь потому, что я ткнул пальцем в небо. Я не знаю, правильно ли я делаю. Но это единственное, что можно было сделать сегодня, проснувшись, понимаешь?!
– Какая ещё гниёт рана? – пропустив, львиную долю моих излияний, поинтересовался Валерон. Его голос прозвучал контрастно резко, он слишком сильно сжал руль, и костяшки его пальцев побелели, натянув кожу. – Ты чего несёшь? У меня всё отлично! Мы с женой... мы команда. Да, бывает, теща достает своими звонками по пять раз на дню, спрашивает, когда мы сделаем ей ремонт на даче, но это же семья! Это нормально, это цена стабильности. Ха-ха. А насчет свободы... это просто мысли вслух. Ты начал, я продолжил, делов-то, слышь?! Мужская фантазия, не более того, чтобы мозги не закипели. Или не замерзли, как сейчас. Ты сам знаешь, как это бывает. Все мы иногда мечтаем о чем-то другом. Но это не значит, что у меня всё плохо. У меня всё супер, слышь. Просто... просто иногда хочется, чтобы она заткнулась со своими вопросами про кота и дачу. На одну минуту. Всего на одну минуту в день!
Андрей смотрел на профиль друга. На привычную, застывшую в полуулыбке маску балагура, которая вдруг дала глубокую, зияющую трещину. В этой трещине проглядывало что-то пугающе знакомое и бесконечно чужое одновременно. а ведь за весь разговор он так ни разу и не назвал жену по имени.
– Валер, – произнес Андрей, и его голос прозвучал на удивление твердо, прорезая гул ветра за бортом и монотонный скрип дворников. – А тебе самому-то не кажется, что всё происходящее – это сон? Фикция? Вот этот город, пустой, с машинами как на витрине. Твоя «идиллия», которую ты рассказываешь, как заученный в школе стишок. Мы бежим по кругу, пытаемся доказать себе и другим, что мы состоялись, что мы счастливы, что мы контролируем ситуацию. Но мы же не контролируем нихрена. Мы просто застыли в этом сне, боясь пошевелиться, чтобы не проснуться и не увидеть, что всё это было напрасно.
По мимике Валерона было заметно, что он не согласен, он протестует, возмущен. замер. На секунду, которая растянулась в липкую, тягучую вечность, маска весельчака сползла с его лица полностью. Его глаза, обычно бегающие и искрящиеся шутками, стали тусклыми, стеклянными и бездонными. В них читалась глухая, всепоглощающая небысть, такое глубокое, экзистенциальное неприятие существующей реальности, что Андрею стало физически не по себе. Казалось, Валерон вот-вот закричит, ударит кулаком по стеклу или просто выскочит из машины в эту метель, лишь бы не слышать больше ничего.
Но вместо этого он медленно, очень медленно выдохнул, и уголки его губ дрогнули в тщетной попытке сложиться в привычную, обезоруживающую усмешку.
– Сон, говоришь? – произнес он, и голос его прозвучал хрипло, без единой нотки привычной бодрости, словно вытряхнутый из самого дна. – Ну, если это сон, Андрюха, то надеюсь, что в нем хотя бы кормят вкусно, и кофе крепкий. — он явно пытался отшутиться и восстановить свой статус кво.— А то проснемся, а там теща с новым, еще более длинным списком покупок. Или Марта с новыми, еще более дебильными требованиями по разделу твоих паяльников и дисков с музыкой. Так что давай, брат, не буди эту реальность. Пусть она пока побудет фикцией. Так, знаешь ли, спокойнее. И для нервов полезнее. Да и привыкли мы к ней, где вход-выход знаем, слышь?!
Он зачем-то включил поворотник, хотя поворачивать в этой мертвой пустоте было решительно некуда, выключил, и машина плавно, почти бесшумно покатилась дальше, вглубь заснеженного, мертвенно-правильного города. Дворники продолжали свой бесконечный, бессмысленный танец, размазывая снег по стеклу, словно пытаясь стереть саму эту реальность, но она лишь сгущалась за окном, холодная, безупречная и абсолютно чужая.
— Знаешь, что самое смешное? — продолжил Андрей, не поворачивая головы. — У меня скоро экватор, как ты сказал. Полжизни позади. Возможно, лучшей ее половины, но не факт. Мы с тобой ровесники. Родились, когда ещё пахло озоном и переменами, а в школу пошли уже в новой, паскудной, реальности. И что видно вокруг? Всё то же самое. Те же схемы, те же лица, та же придурковатость. Словно время застряло где-то в недалеком и неприятном прошлом, а мы просто ездим по кольцу, думая, что движемся вперёд. — Он опять поскреб окно, осыпав себя снежной крошкой.
— Не преувеличивай, — неизменно громогласно парировал Валерон, с натугой и скрежетом переключая передачу. Машина дернулась и увеличила скорость. — Технологии изменились. Смартфоны, интернет, доступ к знаниям…
— А содержание? — Андрей наконец повернулся. В его глазах не было злости, только усталая ясность. — Ты же отлично понял, о чем я. Содержание осталось прежним. Только теперь оно стримится в высоком разрешении. Те же рынки из ящиков, те же разбитые пороги, полусдохшие рекламные табло. Все ... просто доживает свой век. И никому ничего не надо.
Валерон кивнул.
— Ага. Можно подумать, когда-то прежде было по-другому.
Андрей уставился на него.
— А разве нет?!
Машина ощутимо снизила скорость. Валерон бережно повел автомобиль по центру улицы, стараясь ненароком не зацепить припаркованные удивительно ровными рядами легковушки. Даже интервалы между стоявшими по обе стороны дороги автомобилями казались одинаково выверенными по рулетке.
— Так а что ты хочешь? Снова «Мир. Труд. Май»?! Пионерский галстук поверх майки? Балет по телевизору и песни только про любовь?
Андрей скривился. Аналогии Валерона были ему понятны и неприятны. Но в этом не было его вины. Сам же начал с внешних проявлений. Разговор никак не поворачивался к сути.
— Люди не повзрослели. Они просто обзавелись Wi-Fi и научились монетизировать собственную растерянность. — Что-то уловив внутренне, Андрей оживился. — Вот вспомни, раньше все приближалось. Светлое будущее. Сытая жизнь. Базы там всякие, на Марсе. Вечное лето. Стирание границ. Всё! Каждый день приносил что-то позитивное. Как дозу. Мы все жили на этих дозах. Они были бесплатными. Их было дохрена. А теперь..?
Валерон усмехнулся, но в усмешке не было радости.
— А кто виноват? Власть? Олигархи? Мы сами?
