— Все сразу, — отрезал Андрей. — Власть — потому что она не строит институты, она их имитирует. Она мимикрирует под власть. Хотя на самом деле это что-то, пожирающее всё. Делает вид, что управляет, а на деле просто латает дыры по мере протечек. Хмыри эти, олигархи — потому что приучили потреблять суррогат вместо культуры. А мы разучились требовать качества. Мы… — он замолчал, глядя на мигающий жёлтый сигнал. — Мы просто лохи. Мы привыкли молчать. Думали, если будем работать, платить ипотеку, не лезть в политику, всё наладится. А оно не наладилось. Оно просто законсервировалось. И стухло. Замерло в той самой точке, когда все поняли, что правила игры не меняются, а менять их бессмысленно.
— Да пипец! Всё, хана, всё безнадёжно. — Валерон наигранно бросил руль и свил руки в узел на груди. Машина медленно потащилась в бок, норовя воткнуться в стоявший ярко-зеленый, безумно кичливый Форд. Валерон перехватил руль и вывернул на середину.
— Безнадёжно не всё. Безнадёжно — что нормальные люди устали.
— Нормальные это какие? — хохотнул Валерон.
— Устали видеть вокруг все это гавно. — не обращая внимания на выпад Валерона, продолжал бухтеть Андрей. — Ты же видишь, вокруг сплошь и рядом те, у кого вместо тахометра добра – калькулятор.
Валерон зашелся смехом, оценив внезапную идеому.
— А ты хотел, чтобы все как на «Холлмарке», здрасти да пожалуйста? Облизывали и щерились в тридцать два зуба?!
Андрей отвернулся.
С другой стороны, а чего он хотел. Ну нашло на него. Ну полоса черная. Так она у всех сегодня не белая. Чего нюни-то распускать.
Валерон снизил скорость уже до скорости пешехода, уставленная машинами дорога сделалась совсем уж малопроходимой. Продираясь меж двумя рядами, он то и дело всматривался куда-то вперед. Лобовуха со стороны Андрея еще толком не оттаяла, пятно сквозило в самом низу, и это не позволяло ему увидеть и рассмотреть что-то по курсу.
— Я иногда думаю, — сказал Андрей тихо, — что проблема не в том, что идиоты и сволочи получили трибуну. Проблема в том, что мы перестали отличать шум от сигнала. Раньше был редактор. Был главный. Был кто-то, кто говорил: «Это нельзя в эфир. Это не уровень». А теперь… теперь алгоритмы. Алгоритмам всё равно. Нужный контекст. Формат-неформат. Им нужна … ммм, вовлечённость. А вовлечённость даёт не мудрость. Её даёт скандал, хамство, пошлость, страх. Власть это видит. Мы это потребляем. И круг замыкается.
Валерон вдруг выпрямился, будто его пронзила внезапная мысль.
— А представь… — он замолчал, будто сам испугался своей фантазии. — Представь, что где-то, в заброшке, на краю тайги, в подвале, в каком-то незаметном центре управления, стоит один большой рубильник. Не тот, что отключает свет. Тот, что отключает… доступ.
— Доступ к чему?
— Ко всему. К эфиру. К толпе. Ко всем возможностям. Представь, что есть фильтр. Не цензура, нет. Не идеологический контроль. А базовый, человеческий отбор. Чтобы в эфир, в топ, в рекомендации, в учебники, в головы не попадал тот, кто не прошёл проверку на… ну, на адекватность. На то, чтобы не нести откровенный бред, прикрываясь «свободой слова» или «альтернативным мнением».
Андрей нахмурился. Идея была бестолковой, в стиле Валерона. Просто как визуализация образа, не более. Но он включился в нее.
— Кто будет решать? Ты? Я? Комиссия? Это же прямой путь к диктатуре вкуса. Кто-то обязательно начнёт фильтровать по своему удобству.
— Не диктатуре, — быстро поправил Валерон. — А гигиене. Как санэпидемнадзор для еды. Только для информации. Представь: ты хочешь вещать на миллионы? Пройди проверку. Не политическую — человеческую. Доказывал ли ты когда-то, что несёшь ответственность за свои слова? Есть ли у тебя за плечами что-то кроме скандалов и хайпа? Понимаешь ли ты разницу между мнением и фактом? Способен ли ты признать ошибку, не превращая это в шоу? Если нет — извини, твоё место в узком кругу, а не на национальной сцене. Не для того, чтобы заткнуть рот. А для того, чтобы не отравлять колодец.
— Звучит хреново. Утопически звучит. И опасно. — словоблудие Валерона, хотя и грамотно выстроенное, давало пищу для дальнейших размышлений.
— А что опасно сейчас? — Валерон ударил ладонью по колену. — Опасно то, что мы доверили формировать картину мира людям, которые сами в ней не разбираются. Блогеры, торгующие «успешными успехами», не сдавшие ни одного экзамена, кроме экзамена на наглость. Эксперты, меняющие позицию в зависимости от того, кто платит. Лидеры мнений, чье главное достижение — умение манипулировать эмоциями толпы. И всё это льётся в уши — детям, нам, старикам. А ориентира как не было, так и нет. Есть только шум, замаскированный под свободу.
О как. Так красиво мог резануть только Валерон. Причем только Валерон в ударе.
Андрей какое-то время молчал, пока Валерон изо всех сил пытался покинуть, миновать запруженную дорогу. Печь наконец-то проснулась, оттаяла сама и принялась в полную силу отогревать стекла и салон, шумно работая вентилятором.
— Ладно, — произнес он наконец. — Допустим. Рубильник щёлкнул. Что дальше?
Валерон оживился, будто только этого и ждал.
— Дальше? А дальше тишина. Сначала — оглушающая. Потому что привыкли к крику. А потом… потом начнёт пробиваться другое. Как раз то, о чем ты говорил. Нужное. Дельное. Полезное. Врачи. Инженеры. Учителя. Водители наконец — он ударил по рулю. — Эфир очистится. Не станет стерильным, нет. Просто будет наконец-то живым. Будут ошибки, будут споры. Но споры — на фактах. Ошибки — признанные. А не подмена понятий, не игра в «я так чувствую» вместо «я так доказал».
Андрей переваривал.
— И культура расцветёт, — продолжал разглагольствовать Валерон,— потому что перестанет быть конвейером. Вернётся глубина. Человеческая, настоящая. Потому что все устали от поверхностного. Нам подсовывали жвачку и говорили, что это стейк из мраморной говядины. — Валерон гоготнул, порадовавшись порожденной внезапным озарением аналогии.
— А власть? — сухо, без видимого интереса поинтересовался Андрей. Хотя вектор рассуждений был и так понятен.
— Власть станет скучнее, — оскалился Валерон. — И это хорошо. Потому что перестанет быть театром. Перестанет кормиться на эмоциях. Станет работать. Или не станет. Но хотя бы не будет мешать тем, кто работает. Мне вот например. — ткнул себя в грудь. — Общество начнёт взрослеть. Медленно. Болезненно. Но начнёт. Потому что перестанет смотреть на идиотов как на лидеров. Да просто перестанет их видеть.
Дорога внезапно освободилась от заставленных машинами обочин, стало просторнее. Машина выехала на свободную и, главное, очищенную от снега и наледи полосу. Валерон прибавил газ, но не сильно. Что-то впереди продолжало его беспокоить. Дворники работали ритмично, уверенно, счищая падающий снег чёткими дугами.
— Знаешь, — сказал Андрей, не отрывая взгляда от своего бокового пятна. — Это всё красиво. Молодец. Но рубильника нет. И не будет.
— Я знаю, — Валерон откинулся назад, скинув газ. — Поэтому я и говорю об этом. Не потому что верю в волшебную кнопку. А потому что когда мы месим это словоблудие, мы хоть на секунду перестаём соглашаться с тем, что есть. Мы ломаем внутренний конформизм.
Андрей усмехнулся и слишком наигранно кивнул. Словечки в стиле Валерона. Да и Гуля тоже. Сам он такими категориями не рассуждал. Для него самого все было проще, понятнее, приземленнее. Черное-белое. Теплое-холодное, правда-ложь. И не важно, что существуют полутона, что правда зачастую не бывает единой. Он верит в то, что видит, знает и чувствует. Остальное – останется Валерону. Валерон мог погрузиться вглубь любых рассуждений, вытаскивая зараз массу идей, решений или просто красиво вывязанных фразочек. Но за этим всем, как правило, ничего не следовало. Валерону было достаточно того, что выплескивалось из него наружу. Достигало другого, опрокидывало его мнение или убежденность, и превращало разумное в пыль. Наслаждение интеллектуальными спорами делало Валерона счастливее, полноценнее. Делало его активным, живым и деятельным. В его глазах.
— Может, ты и прав, — с сомнением согласился Андрей. — Может, дело и не в рубильнике. А в том, чтобы самим не включать его в головах. Не делиться бредом. Не аплодировать тупости. Не молиться алгоритмам.
— Оо! — затянул громогласно Валерон, — Да! Вот мы и вернулись к тому, с чего начали. К галстукам, сбору металлолома и заучиванию полученных структурами орденов. Покосившись на угрюмого пассажира, Валерон тут же поправился.
— Нет-нет. Ты прав. Мы не можем запретить идиотам говорить. Но можем перестать их слушать. При условии, что сами не идиоты — он захохотал в голос. — Мда. Это главный вопрос дня, кто же мы! Но, можем выбирать, кому верить. Можем учиться сами и учить детей отличать шум от смысла. Это и есть наш личный рубильник. Маленький. Свой. Но настоящий.
— Звучит как проповедь, — усмехнулся отогревшийся Андрей.— Или как отповедь.
— А звучит как единственное, что в наших силах, — парировал Андрей. — Систему не изменить за один день. Но можно не быть её частью. Можно стать теми, кто не транслирует гниль дальше.
Валерон повозился с радиоприемником, но, к удивлению, ни одна радиостанция не прорвалась сквозь шумы помех.
В ощутимой тишине слышался лишь рокот мотора с частыми провалами, шум вентилятора печки и бряцание незакрепленного груза в багажнике. За окнами медленно сменялись знакомые кварталы, вывески, остановившиеся автобусы. И ни одного человека, спешащего в будний день по своим делам.
— Помнишь, — сказал, помолчав, Валерон, — как мы в детстве строили шалаш во дворе? Кривой, с дырявой крышей, из старых досок и брезента. Но нам казалось, что это крепость.
— Помню, — улыбнулся Андрей. — Сидели внутри, затыкая дыры, пока лил дождь. — он даже прикрыл глаза на миг, с удовольствием вспоминая и смакуя подробности, бережно подсказываемые памятью. — Но было тепло. Было классно. Потому что мы сами его строили. Никто не дал. Мы взяли и построили.
А про себя подумал — «Может, и правда, не рубильник это. А фонарь. Зажжённый в своей комнате. Чтобы знать, что ты тут, есть, и все идет своим чередом. Что можно говорить тихо. Что можно думать. Что можно не кричать, чтобы быть услышанным.
— Ну вот и сейчас, крепость не построят сверху. Её строят те, кто внутри. По кирпичику. По отказу участвовать в цирке. — Валерон резко ударил по тормозам, машина ушла в занос и замерла, косо угодив в небольшой намет. — Что это там?!
Остановившись посреди улицы, они всматривались сквозь мутноватое влажное лобовое стекло, пытаясь разобрать происходящее впереди, на открывшейся площади.
Все пространство вокруг памятника былому вождю, от края и до края, было запружено людьми. Они стояли, плотно, почти вплотную придвинувшись друг к другу, и медленно, без сильной амплитуды, раскачивались. Ни звуков мегафонных призывов, ни оркестровой музыки, никаких иных звуков не доносилось. Сквозь гул работающего на холостых оборотах двигателя не доносилось больше ничего. И в этой кромешно тишине стоявшие плотными рядами и колонными жители города в едином ритме совершали плавные покачивания влево-вправо.
Сердце Андрея на миг зависло, кольнуло, заколотилось в бешенном темпе, разгоняя похолодевшую кровь. Валерон, все еще находясь в взбудораженном спором состоянии, недоверчиво присматривался к толпе, что-то соображая и додумывая для себя. Придумать объяснение происходящему у него так и не получилось. К моменту, когда Андрей, облизывая засохшие от волнения губы, принялся резко осматриваться, ища контуры и признаки, чего-то знакомого, обычного, допустимого, у Валерона задрожали руки. Теперь испугался и он.
Ближайший стоявший к ним спиной грузный мужик в огромной ондатровой шапке с развязанными ушами, медленно, как во сне, повернулся к ним и уставился невидящими глазами. Спустя мгновение также замедленно повернулся рядом стоявший юнец в крикливо-оранжевом пуховике. Следом медленно, неуверенно, повернулась женщина, удерживая в руках тяжелые продуктовые пакеты. И также остановила, найдя их в салоне автомобиля, свой взгляд. На шапке повернувшегося вслед за ней человека сверкнула кокарда. Кошмарный сон, о котором только недавно они в шутку высказывали свои глупые бредни, подъезжая к площади, начинал проникать в их явь и отравлять сознание.
Глава 27
— 27 —
Водрузив себя на криво приваренный поручень заборчика прямо напротив входа в райотдел полиции, Гриня закинул в зубы мятую сигарету из возвращенной перед выпуском на волю пачки, прикурил и, прищурясь, принялся следить за суетой. Похлопал себя по карманам, еще раз убедился в наличии ключей от квартиры, телефона, придурковатого чупа-чупса, полученного на сдачу в «комке», смачно харкнул под ноги проходившей мадмуазели «вся из себя», и громко пришмыгнул сопливым носом.
Суета была торжественная, прямо адская. Мать всех кипишей. Летехи и капитаны метались из здания и в здание, что-то вопили на своем ментовском, хрипели рации, бряцали затворы, трехэтажные маты беззастенчиво покрывали окружающую местность «вежливыми» указаниями и надинструктивными межличностными характеристиками. Внутренне радуясь наблюдаемому торжеству хаоса, Гриня, тем не менее, внешне сохранял положенный солидному человеку отрешенно-спокойный вид, убежденно полагая, что со стороны смотрится весомо и угрюмо.
Какой-то вылетевший из насиженного кабинета старлей, вращая бешенными глазами и поправляя хрустящую новенькую кобуру на боку выглаженной шинели, не стесняясь заорал в лицо Грине приказ «убираться рысью ко всем чертям, пока его обратно не приняли».
Гриня, изобразив кривую ухмылку, демонстративно глубоко затянулся, также нарочито небрежно подкинул недокуренный окурок под самые сапоги хамоватого бедолаги, спрыгнул с перил, нависнув над низкорослым «уполномоченным», и медленным шагом, продолжая открыто пялиться в окна РОВД, раскачивающейся походкой направился восвояси.
Маршрут он выбрал с тем расчетом, чтобы пройти недалеко от центра, где, по сбивчивым свидетельствам захомутанных вместе с ним в КПЗ забулдыгам происходило что-то несусветное. Хотелось, не доверяя этим ханурикам, самолично убедиться в происходящем в городе кипеше, а, возможно, даже и поучаствовать. Хотя урчащий голодный желудок настаивал на принятии иного плана, учитывающего первостепенные потребности организма. Но, Гриня был внутренне непреклонен. Когда еще доведется занырнуть в такое массовое беспантовое стоялово, как он про себя уже обозначил суть происходящего.
В армии, в своем греющем душу воспоминаниями спецназе, их учили всему, что могло пригодиться воину спецподразделения на войне. Бежать, плыть, прятаться, стрелять, убивать, преодолевать, полный джентльменский набор функций и условий выживания и превозмогания, до неминуемой победы. Вот только, в отсутствие отцов-политработников, инженеров солдатских душ, при угрюмом попустительстве закоренелых служак-командиров, способных и врага, и проштрафившегося рядового убить одним тяжелым взглядом, их партийно-политическим и морально-нравственным воспитанием занимался костяк старослужащих. Своеобразно, с точки зрения гражданских, но абсолютно закономерно, сообразно давно сложившейся внутривоинской традиции. Кулаком, пряжкой ремня, дужкой от кровати последовательно и системно вбивалась в головы молодых «духов» и «слонов» понятия чести, справедливости, уважения достоинства достойных, а параллельно — любви к родине и верности приказу. Получалось у дембелей это отменно, потому как ни один юный отпрыск, надевший форму и попавший в горнило института спецназа данной части, ни разу не высказал сколь-нибудь значимых и весомых возражений ни против порядка и организации службы в воинском подразделении, ни против международной политической обстановки, диктуемой кровожадными аппетитами империалистов, ни против устоев родины, стоящей на страже мирового добра и действующей руками командующего и спецназа.
Воинская часть, в которой довелось иметь честь служить и защищать родину молодому слону Грине, была новая, вернее новая старая. Сообразно мировой неспокойной политической обстановке бывшие отдельные роты спецназа при мотострелковых полках и дивизиях решено было преобразовать в более крупные и боеспособные самостоятельные подразделения. На их образование и комплектование оказались брошены могучие силы командного состава, пришедшегося не ко двору в местах прошлой дислокации.
Почти хронические алкоголики, свернувшиеся на почве прошлых войн и локальных конфликтов шизоиды, дисциплинарные девианты, да и просто приживалы от армии, направленные в целях комплектования штатов и материально-технических баз новых частей, раскрылись в своих «талантах» в полную меру. В условиях тотального недоконтроля, при наличии врученной присягой и воинскими уставами неограниченной власти, эти «послы добра и мира» утвердили в полевом, наспех разбитом, лагере атмосферу римского легиона, как это им представлялось.
Суровые будни мечтающего о минимальном комфорте уровня начала прошлого века солдатского контингента складывались из трех составляющих, о которых каждый понедельник на общем смотре не уставал напоминать командир части. Прозванный по мультяшной аналогии «Давно небритым Джо», майор Ветчинкин, мечтающий о лаврах подполковника, растирая перед строем белые, словно намазанные питательным кремом, кулачки, развязно и несвязно втолковывал только что не падающему от ночных сержантских воспитательных миссий личному составу о возложенной на них важнейшей функции созидателей и первопроходцев. Взывая о непреклонном соблюдении общевойскового устава и присяги, законов родины и приказов командования, Джо, периодически переводя дух от густого, с клекотом вырывающегося из горла перегара, выводил страшные кары и угрозы клятвопреступникам и ренегатам всех мастей. В это свято верилось. Потому как каждую неделю кого-то с чем-то или на чем-то ловили, устанавливали или объективно вменяли им вину, разными тайными методами, прекрасно проявляемыми на лицах в солнечную погоду, добивались раскаяния и скорби по совершенному, после чего демонстративно наказывали. В отсутствие в обозримом пространстве гауптвахты виновники торжества либо назначались на те же работы с двойной или тройной формой результата, опираясь на опыт ГУЛАГа прошлых лет, либо помещались в импровизированный зиндан, до протрезвения, осознания или опупения, что придет раньше. Второе, надо признать, действовало чудодейственно, особенно в осенне-весенние периоды. Зимой, во избежание смертельных исходов, яма благоразумно исключалась из кадастра принудительно-воспитательных мер, заменяясь на ответственную работу на открытом воздухе с аккордной системой исправления.
Часть где-то в анналах штабных кабинетов рода войск явно была заначена в конец списка, поэтому и материально-технические средства, и техника с вооружением, а главное, и комплектование ее личным составом происходили по некоему остаточному принципу, что в отдельные периоды ее становления и существования позволяло говорить о ней как о кадрированном коллективе, когда штатная численность офицеров и прапорщиков превышала число рядового и сержантского состава. Решение развернуть новую могучую силу легло на не менее серьезную, с гербовой печатью, бумагу, а затем было не менее одиозно слито в унитаз, с благословения и улыбчивого молчания гражданского командующего.
Познав все причитающиеся тяготы и лишения юного воина, Гриня на втором году службы, благодаря своим габаритам, физическим возможностям и благолепия прямого и непосредственного начальства, принялся возмещать моральные долги и нравственные потери, правда, новым, не знавшим о состоявшейся цессии, адресатам. Делал это он кропотливо, с упоением, не жалея ни сил, ни времени, воссоздавая из щуплых и заурядных новобранцев псов войны. Которые, уходя на дембель, уже где-то даже добрым словом поминали его усилия, в свою очередь вернув собственные долги новопризванным правопреемникам.
Неся в своих приобретенных и выстроенных жизненных принципах впитанный в той самой части мироуклад, Гриня свято верил, что любой иной путь ведет в никуда.
Самые важные тезисы «правильного пацана» и «справедливого мира» доходчиво и глубоко разъяснил ему младший сержант Петкеев. Однажды, когда Гриня за несдержанное слово выстаивал свою очередную десятиминутку в планке, перемежая личностные нелицеприятные характеристи Грини с анализом на скорую руку проблем бытия и сознания и элементами ременного внушения, Петкеев, по-дембельски подустав, присел на выглаженную руками Грини кровать и глубокомысленно изрек:
— Гриня, минует семь по два времени, и, попомни мои слова, если дашь слабину и выродишься в тухляка, тебе уже ничего не поможет. Ни батя-«мультимиллинер» (у Грини не было ни того, ни другого), ни бэха-митрил (так он называл спортивную модификацию), ни пухлый карман (это он имел ввиду оттопыриваемый кошельком) тебя уже из говна не вытащат. Поэтому только так. Только заранее. Попал, все, значит пропал. Говнище это тебе уже не отмыть никогда. Понял?
Гриня усердно кивал и продолжал пыхтеть под пристальным надзором дембеля.
— Угроза без последствий – петушиный писк. Запомни. Отпустил раз, второй раз опустят уже тебя, — Петкеев громко заржал, ища вокруг себя глазами поддержку придуманной остроте. Ответное ржанье только усилило его уверенность в собственной правоте и гениальности. Слова сержанта Петкеева суровым шрамом глубоко врезались в память Грини, продолжая изнутри воссоздавать образ брутала, скорого на расправу. Вот только реализовать эту эфемерную, пока еще, модель ему никак не удавалось. Прибившись к группе Погона, он продолжил существование «духа на побегушках», удовлетворяя тягу матерых и еще более крупногабаритных бандюганов к самоутверждению.
Поэтому, вернее, и поэтому тоже, он сегодня, по выходу из ментовского КПЗ, не спешил возвратиться под светлые очи лысого, стараясь оттянуть этот момент как можно дольше. Понимая, что последует жесткий допрос, прессинг, возможно сопровождаемый внушающими и вынуждающими к абсолютной правдивости, «маваши-гири аргументами». Универсальная и стопроцентная сыворотка правды вместо Содиомамотола в кино со Шварцем, который, как выяснилось, небрежный гнусавый переводчик перепутал с Пентоталом.
Гриня все помнил. Забетонировал в своем сознании, водрузил на сверкающий от мнительного самолюбования щит и только искал повод подвергнуть мудрые доводы Петкеева проверке. Армейские годы уже канули в Лету, шел второй год его полукриминального существования, но поводов все не обнаруживалось. Или они просто были ему не по зубам.
Походкой одесского майданщика Гриня вышагивал по заскорузлым от неметеного и неровно натоптанного снега тротуарам, удивляясь всеобщему безлюдью, покинутости и еще более усугубившейся от этого захудалости родного городка.
Абсолютно еще не представляя себе, зачем он выбрал намеченный через центральную площадь маршрут, Гриня все явственнее понимал, что бомжи и бедолаги из камеры не врали. Что-то действительно происходило до жути странное и до нелепости необъяснимое. Ни одного пешехода навстречу. Ни одной машины, припаркованной вкривь-вкось и наперекосяк. Ни единого трамвая или автобуса, собирающего замерзающих на остановках по маршруту. Даже птицы. Их не было. Ни одной тени не промелькнуло за миновавшие полчаса. Все по отдельности не показалось бы ему чем-то из ряда вон выходящим. Но все вместе, в едином цельном наблюдаемом ахере действовало на нервы максимально угрожающе и тревожно.
Гриня сунул руку в карман куртки, внимательно исследовал свой возвращенный телефон, убедился, что журнал звонков и СМС не удален и попыток вторжения во внутреннюю память не имеется, проверил не отвеченные вызовы. Было только два, от Мазура, одного из близких окружения Погона, и от мамы. Второй неотвеченный заставил его нервничать. Мама не знает, где он был более суток, а ведь Гриня всегда старался быть с мамой на связи и не заставлять ее переживать.
Гриня забеспокоился. Что-то, какая-то тонкая, не оформленная мысль не давала ему покоя, заставляя возвращаться к звонку от мамы еще и еще раз.
Наконец, он понял. Звонок был лишь один, единственный. Мама не успокоилась бы, не получив от него ответа, напротив, забеспокоилась бы еще сильнее. И телефон должен был раскалиться добела, пока Гриня не принял бы вызов и не объяснил своего долгого и немого отсутствия.
Вызов был только один.
И от Мазура тоже…
Резко развернувшись, перемахнув через полускрытый от наметенного снега заборчик, отделявший дорогу от заснеженного газона и скользкого тротуара, Гриня изменил изначально выбранный маршрут, заторопившись домой.
Через полчаса он уже стоял, слегка запыхавшийся, перед дверью, пытаясь отомкнуть упрямо клинивший от старости замок задубевшими от морозя пальцами.
Наконец, удалось ввалиться внутрь теплой квартиры. Мамы не было. Был накрытый пластмассовой миской несъеденный им вчерашний ужин, была заправленная мамина кровать, были неизменно отключаемые от сети при выходе из дома телевизор и приемник радиоточки. Не было маминых сапог.
Душившая и росшая по мере приближения к дому тревога улеглась. Никаких следов внезапности, поспешности, катастрофичности видимые предметы в доме не несли. Все находилось на своих неизменных, излюбленных хозяевами местах, и только сам факт отсутствия мамы свидетельствовал о …
Черт! Но звонок! Один лишь звонок!
Гриня опять ощутил навалившийся ком тревоги и отчаяния. Мама не оставила бы попыток связаться. Такое уже бывало. Не оставила бы.
Безвольно рухнув в старое, еще бабушкино, кресло, Гриня принялся растирать лицо и руки, судорожно пытаясь сообразить, куда могла направиться мама и почему больше не делала попыток позвонить. Осматривая вновь и вновь обстановку в комнате, он понял, что этим ничего не добьется. Требовалось что-то решить. Тут же вспомнил о Погоне, Мазуре и необходимости прояснить свое долгое отсутствие. Его будут выспрашивать обо всем, что предшествовало и последовало после заключения в КПЗ. И о проверке дома тоже. А вот слова о беспокойстве о маме вызовут у бандюганов только насмешки и приведут его прямиком в гавно. То, о котором ему говорил сержант Петкеев. Этого допустить было нельзя ни в коем случае.
Гриня поспешно поднялся из застонавшего расхлябанными болтами соединений кресла, переобулся в более плотные, с втиснутыми дополнительно войлочными стельками кроссы, захватил в прихожей вязаные перчатки и, кинув еще один обшаривающий взгляд внутрь квартиры, выскочил вон.
Через час, усаженный в другое, новое кожаное кресло, в номере по соседству с стойким запахом болотной тины, Гриня опасливо косился на Мазура, растягивавшего вдоль мощной развитой груди пружинный эспандер, временами закусывавший ремни наплечной кобуры.
— На кой ляд ты потелёпался до хаты, когда нужно было объявиться тут? Ты Погона нервничать и переживать заставил, ирод.
Мазур, не выпуская при этом чадящей сигареты изо рта, продолжал методично и которую уже минуту распружинивать на всю длину дребезжащий, полностью снаряженный эспандер.
— Переодеться мне надо было. И искупаться. Я ж с бомжами сидел, пёрло от них, — пытался оправдываться Гриня, понимая, что версия так себе.
Погона меньше всего волновали его гигиена, забота о собственном здоровье и обонятельные перцепции. Ему важно соблюдение ключевых установок, среди которых уважение, выполнение, правдивость, и, наконец, ответственность. Получалось, Гриня нарушил их все. Разом. Сейчас он это понимал, хотя еще час назад казалось, что его поведение нисколько не обнаруживает обесценивание установок Погона. Тогда нет. А сейчас понимал.
Понимал и Мазур. Но сознательно, с привкусом наслаждения, раз за разом выспрашивал у Грини разные несущественные подробности, позволяя ему самому достичь просветления и ощутить всеми фибрами неверно выбранную им сторону. По мнению Мазура, сторону тьмы. Поскольку Мазур, погон и остальные неизменно находятся на пути к свету. Даже если этот путь временами скользит от крови и слез. Просто таков этот путь, заложен самой вселенной, и никакими оправданиями и свершениями его не изменить. Мазур это знал доподлинно. Его долгая и омраченная разного рода и разной степени жестокости событиями жизнь подтверждала этот тезис полностью и безупречно. И истину эту должен постичь каждый, через себя.
Но Мазур игрался, как сытый и опытный в охоте удав. Позволяя Грине погружаться в тьму собственных сомнений и страхов самостоятельно, лишь наблюдая за ним со стороны и помогая утонуть глубже.
— То есть, твои кроссовки — он кивнул на смененную Гриней обувь, — с мохнатой стелькой важнее Погона? — Мазур усмехнулся, пристально вглядываясь из-под эспандера в напряженное лицо Грини.
— Я ж говорю, воняло там… — в десятый раз уже упавшим голосом пробовал оправдаться тот, понимая уже, что никто от него никаких объяснений не ждет. Какие там объяснения. Ясно же как божий день. Положил он на главаря и на близких с прибором, попёрся к себе на хату супчика похлебать да в ванной поублажаться. Потом небось еще подрых немного, с устатку же. И вот только теперь соизволил предстать пред доверчивые очи Мазура.
— А где твоя золотая справка? — внезапно и резко подавшись вперед, скручивая эспандер, поинтересовался Мазур.
— Какая еще золотая справка? — не понял Гриня.
— Формы «А», бедолага ты! Об освобождении твоем, из карцера с бомжами!? — Мазур весело гневался, и выходило это у него действительно угрожающе, подкрепляемое грудой накаченных и взрощенных на стероидах мышц.
Гриня напрягся, припоминая подробности своего освобождения, выдачи у дежурного изъятых предметов, расписку в ведомости возвращенного и…
И все.
Никакой другой справки он не получал и не подписывал.
Прочтия на его лице крайнюю степень замешательства и волнения, Мазур удовлетворенно хмыкнул. Вывод, сделанный им только что про себя, уже оформился в подобие приговора. Гриня об этом факте еще не знал, но скоро узнает. М азур в этом уже не сомневался. Еще засланных сексотами казачков им тут не хватало.
Гриня действительно ничего этого еще не ведал, но что-то почувствовал. Какую-то незримую дымку между собой и Мазуром. Что-то явно препятствовало его дальнейшему нахождению в этой, вроде привычной уже, среде. Медленно, наощупь, неуверенно, но понимание ткнуло его наконец в самый лоб.
