Если бы чай предложила мать, он бы, конечно, согласился.
– Грызите сами свои пряники, а меня ждет гранит науки. Прошу не беспокоить.
В комнате Андрей включил настольную лампу, вытащил из сумки учебник с замысловатым названием «Организация работы железнодорожных направлений и системы вагонопотоков» и погрузился в чтение. Читать не хотелось совершенно, но выхода не было. Преподаватель, которого не любили в техникуме железнодорожного транспорта абсолютно все студенты, ясно дал понять: кто не сдаст зачет – не будет допущен к практике. И пальчиком еще так грозно по столу постучал, зараза.
Осилив несколько страниц скучнейшего текста, Андрей зевнул и полез в ящик стола, где хранились сигареты. Распахнув окно и поежившись от холодного весеннего воздуха, он присел на подоконник и щелкнул зажигалкой.
Вечерний двор привычно мерцал огнями окон и светом фонарей. Андрей вспомнил, как в детстве с отцом подолгу стоял у окна, глядя на далекие звезды. Тогда их шестнадцатиэтажный дом был единственной высоткой, возвышавшейся над частными домами, поэтому ничто не мешало обзору. Отец показывал на яркие точки, чертил контуры созвездий и объяснял: «Это Сириус – самая яркая звезда, вон там – Малая Медведица, а вот этот ковшик – Медведица Большая…»
Как же это было давно…
Андрей вздохнул и попытался разглядеть звезды, но из-за высоченных двадцатиэтажных человейников, разросшихся на месте частного сектора, увидел лишь маленький кусок неба, да и тот – затянутый хмурой пеленой.
Он затушил сигарету в пепельнице и с тоской посмотрел на учебник. Представив недовольное лицо препода, решил почитать еще немного – авось в голове что-нибудь да осядет.
Едва он лег на кровать и взялся за книгу, на столе завибрировал телефон. Звонил Паша.
– Андрюха, ты чего трубу не берешь?! Звоню-звоню! – недовольно прогудел товарищ.
– Да забыл перезвонить тебе, – ответил Андрей.
– Забыл он. Как все прошло? Стерва, да? Вот чую, что стерва. Не шантажировала? А то, знаешь, есть такие.
Андрей улыбнулся, вспомнив миловидное лицо Марины и ее тихий голос.
– Нормально прошло. Даже поблагодарила.
– А заяву забрала?
– Она ее и не писала. Но собиралась.
– Я же говорю, стерва! Молодая?
– Ну, примерно нашего возраста. Девятнадцать-двадцать.
– Подрастет – стервой будет! – авторитетно заявил Паша. – А ты что делаешь?
– Читаю.
– Это очень хорошее занятие. Значит, ты дома?
– Дома.
– Ты не перестаешь меня радовать. Слушай, дай ключи от гаража.
– Зачем? Опять Катя?
– Что значит «опять»? Она – мое «всегда»! Я, может, на ней жениться собираюсь. Когда-нибудь. А любви хочется сейчас. Большой, чистой и незамутненной. Да и стресс сегодняшний снять.
Андрей усмехнулся.
– Насчет незамутненности – это прям точно про тебя. Ладно.
– Через пять минут буду! – обрадованно выкрикнул приятель и отключился.
Андрей снова раскрыл учебник. Поняв через минуту, что просто бездумно водит взглядом по строчкам, даже не понимая смысл написанного, он отбросил учебник и, заложив руки под голову, уставился в потолок. Снова вспомнил Марину.
«Какие у нее были печальные глаза, – подумал он. – Может, требуется помощь? Позвонить и спросить, что ли?»
Он включил смартфон и ткнул в «исходящие вызовы». Вот ее номер, первый в списке. Палец в сомнении покрутился вокруг иконки с телефонной трубочкой и нажал на боковую кнопку. Экран погас.
«Ни к чему это. Кто я для нее? Никто. Да и впечатление, наверное, оставил не из приятных».
Андрей нехотя потянулся к учебнику, но тут позвонили в дверь. Он взял со стола ключ от навесного гаражного замка и вышел из комнаты. Отчим уже открывал дверь.
– Это ко мне.
Отчим все же открыл и ушел на кухню.
– Ключ! – потребовал Паша, едва переступив порог. Он благоухал туалетной водой и был аккуратно причесан.
Сжав заветную железяку, открывающую доступ к большой и чистой любви, он улыбнулся и шепнул:
– С меня пиво.
– Иди уже!
Закрыв за ним дверь, Андрей решил, что пора спать – все равно уже ничего в голову не влезет.
***
Какой-то гад налепил жвачку прямо на стекло, и не просто налепил, но еще и размазал. Жвачка засохла, превратившись в розовую, намертво прилипшую полосу. Андрей аккуратно снял ее скребком и, морщась от приторного запаха клубники, побрызгал моющим средством из пульверизатора. Размазал ветошью пену и принялся тщательно протирать стекло.
Над дверями расположился горизонтальный рекламный стикер, с которого смотрела симпатичная девица в строгих очках и тесной блузке. Девица предлагала взять кредит под смешной процент, без поручителей и бюрократических проволочек. А грудь, вываливающаяся из блузки, вероятно, должна была отвлекать внимание от информации, помеченной «звездочкой» и прописанной мелким шрифтом в самом низу объявления.
«Похожа на ту Марину, – подумал Андрей, задрав голову и елозя тряпкой по стеклу. – Если очки убрать, то очень похожа».
– О чем мечтаешь, Андрюша? – спросила напарница по имени Варя, крепко сбитая двадцатипятилетняя девица, протирающая сиденья и спинки в конце вагона. В ее сильных и точных движениях угадывалась та самая расторопность хозяйки, привыкшей к ведению домашнего быта.
– Да так, ни о чем, – ответил он и макнул тряпку в ведро, затем тщательно выжал и принялся полировать стекло, сгоняя остатки пены.
– Спросить хотела, ты завтра вечером свободен?
Андрей замедлил движение руки и повернулся.
– А что?
– День рождения у меня. Приглашаю.
Варя сняла правую перчатку и уселась на сиденье, по-мужски широко раздвинув ноги, затянутые в серые форменные штаны. Поправила выбившуюся из-под косынки соломенную челку и улыбнулась, отчего простоватое лицо посветлело и стало привлекательным.
– А кто будет?
– Да немного. Из наших, деповских: Макарыч–приемщик, Данилыч–обходчик, Саныч–электромеханик.
Алкоголиков Макарыча и Данилыча он знал хорошо, а вот электромеханика Саныча не видел никогда, но, судя по разговорам в курилке, тот от первых двух отличался ровно ничем: такое же алкогольное хобби, частые прогулы и многочисленные выговоры.
– Не знаю. Посмотрим.
Варя засмеялась.
– Дело твое! Адресок после смены черкну, надумаешь – буду рада. Насчет подарка не заморачивайся. Не это главное.
Она встала, натянула перчатку и стала протирать блестящие штанги поручней. Андрей передвинул ведро к другому окну и посмотрел в ее сторону.
– А что – главное?
Варя задумалась на секунду и пожала плечами.
– Внимание, наверное.
– Но ведь внимание выражается в подарках, так? Цветы те же самые.
– Подарки и цветы – это, конечно, хорошо, но иногда достаточно просто слова.
– Какого слова?
– Своевременного. Когда ласкового, когда ободряющего. Лично для меня это и есть внимание. А еще есть поступки. Но это другая история.
Андрей увидел, как на лице напарницы совершенно четко обозначились скорбные складки, идущие от крыльев носа к уголкам рта. Варя будто разом постарела, словно вспомнила что-то очень неприятное, ранящее. Он никогда не видел подобного выражения на ее всегда улыбчивом лице, хотя встречались часто – все-таки уже почти год вместе работают в вагонном депо.
– Приду! – неожиданно для себя сказал Андрей и с удовольствием заметил, как разгладились скорбные складки и появилась улыбка. Та самая, привычная.
***
Профессор выглядел именно как профессор, в классическом понимании этого слова: костюм-тройка, строгий галстук, солидный живот. Очки в толстой оправе и седая борода прилагались. Чинно, внушительно и благородно. Правда, когда он вытягивал руку с указкой, рукав строгого пиджака задирался, и взору студентов открывались красные смарт-часы. Но профессору это прощалось – главное, предмет он свой знал, к студентам не придирался и на экзаменах не лютовал. Нормальный мужик.
Марина, относящаяся к учебе очень серьезно, слушала внимательно и старательно записывала, пользуясь собственной системой конспектирования и сокращений. Остальные студенты просто слушали (или делали вид), полностью уповая на включенные в смартфонах диктофоны.
Мажор по имени Влад теребил локтем Никиту, худенького паренька невзрачной наружности.
– Ну, долго еще?
– Готово, – ответил Никита и протянул ему лист А4.
– Крутяк! – восхитился Влад и бесцеремонно ткнул локтем Марину. – Свиридова, зацени!
Марина скосила взгляд на рисунок: оскаленная волчья пасть и надпись на латыни: Homo homini lupus est.
– И что?
– В смысле? Знаешь, как переводится?
– Человек человеку – волк. И что?
– В смысле?! Круто же! Хочу татуху такую! Вот сюда!
Влад похлопал по левому плечу. Сделал он это слишком громко – звук хлопков разнесся по всей аудитории. Профессор постучал указкой по трибуне, призывая к тишине, и снова продолжил вещать об истории древнейшей шумерской цивилизации. Марина уткнулась в тетрадь, а Влад, выждав паузу, прошептал:
– Что думаешь о татухе?
– Тебе мое благословение нужно? Сам решай.
– Хо-хо, сам решай! – передразнил Влад и вытащил из кармана модного блейзера пятьсот рублей. Небрежно протянул Никите.
– Держи, Пикассо!
Затем вытащил айфон и сфотографировал рисунок. Быстро накидал сообщение, видно, с призывом «заценить», и разослал абонентам. Почти сразу посыпались звуковые уведомления о входящих сообщениях. Судя по широкой улыбке Влада, рисунок заценили по достоинству.
Прозвенел звонок. Профессор глянул на свои модные часы, сложил бумаги в кожаный портфель и, поблагодарив за внимание, вышел из аудитории. Студенческая толпа с шумом потянулась на выход. Влад, расталкивая всех, понесся по ступеням вниз, громко стуча подошвами белых кроссовок.
Марина аккуратно положила тетрадь в сумку и встала.
– Марина, можно тебя на минуточку?
Светлые глаза Никиты смотрели чуть настороженно.
– Конечно.
Она села. Никита подождал, пока в аудитории они останутся одни, и полез в свой рюкзак. Вытащил прозрачную папку-конверт и щелкнул кнопкой.
– Тебе, – сказал он, протягивая лист.
Марина чуть не вскрикнула от удивления, взглянув на свой портрет, выполненный простым карандашом. Да, это была действительно она: ее длинные ресницы, большие глаза, тонкий, с легкой горбинкой, нос и чуть припухлые губы. Без прикрас, как есть.
– У меня нет слов! – пораженно прошептала она. – Спасибо!
Никита, довольный произведенным эффектом, сказал:
– Я только волосы решил распустить. Мне кажется, так лучше.
Ей вдруг очень захотелось соответствовать портрету, она даже потянулась к резинке, стягивающей волосы в хвост, но сдержалась и лишь коснулась мочки.
– Никита, что ты на истфаке делаешь? Да тебе в художественную академию надо.
Никита от смущения покрылся пунцовыми пятнами.
– Да ладно тебе!
