– Я…
– Ну не увезу же я тебя против воли. Это статья, – проговаривает раздраженно.
– Ладно, – опускаюсь на сиденье.
Лёша хлопает дверью, забрасывает мои вещи в багажник и садится за руль.
– Где мой телефон?
– Купим новый, не беспокойся. – Подключает шнур зарядки к своему смартфону. – Пару минут придется подождать.
Киваю, а Ершов трогается с места.
– Куда мы едем? – хватаюсь за ручку, пытаюсь открыть дверь, но она не поддается.
– Не нервничай, просто прокатимся.
– Лёша, пожалуйста…
– Алин. – Ершов бьет по тормозам и обхватывает мои щеки ладонями. – Прости меня. Слышишь? Прости. Я тебя люблю. Я хочу все исправить. Позволь мне все исправить. Это еще возможно. Наш ребенок нам поможет, родная, – касается губами моих. – Дай мне еще один шанс.
– Лёш, – всхлипываю.
Я ничего не понимаю больше. Что мне делать дальше?
– Просто подумай, как ты будешь одна с малышом на руках? Ты же привыкла к другой жизни, не в квартире с тараканами. Ты хочешь, чтобы твой ребенок жил в нищете? Когда после родов ты сможешь выйти на работу? Какие мизерные платят декретные, ты хотя бы представляешь себе? Нет, я, конечно, помогу всем, чем смогу, но, Алина, мы взрослые люди, если у тебя кто-то появится, то я…
Лёша отстраняется, смотрит в лобовое стекло, сжимает руль до хруста в пальцах.
– В конце концов, если ничего не выйдет, мы всегда успеем разбежаться. Но как ты будешь себя чувствовать, зная, что не дала шанса нашему ребенку на полноценную семью? Даже шанса, Алин.
Отворачиваюсь. Молчу. В голове каша. Лёша нагнетает, понимаю это вроде, но мысли дурные лезут все равно.
– Что касается моей матери, она сегодня же съедет к себе. Мы будем жить вдвоем, как раньше. Ты помнишь, как нам было хорошо вместе? Ты же помнишь, родная?
Лёша сжимает мою руку, поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони.
– Я не знаю, – качаю головой.
– Я не давлю. Не принуждаю. Но просто подумай… Я сниму тебе квартиру. Хочешь? Будем жить отдельно пока. Налаживать отношения. Или ты можешь жить в нашей квартире, а я – в отеле. Тебе будет привычнее в своем доме. Хочешь?
Жму плечами, а Лёша целует мои пальцы.
– Мы справимся с этим, малышка, вывезем. Я тебе обещаю. Я никогда больше тебя не обижу. Никогда. Поверь. Лучше пулю в лоб себе пущу, чем… Поверь.
Сердце сжимается. Ему тоже больно. Это не любовь, это про разбитые мечты и надежды. Про обиду и предательство. Про недоверие, дикое, бешеное просто.
Но в то же время это про рациональность. Про заботу о себе и благополучие своего ребенка.
Нужно быть с собой откровенной: я не решусь на аборт просто из боязни последствий. Что, если потом не смогу родить вообще?
Это мучает, как и то, что Лёша не отстанет от меня, пока нас связывает ребенок.
Он не отступит. А я не смогу сделать все для того, чтобы он исчез.
Глава 8
– Привет, доченька.
– Мамуль, привет. Как вы?
Услышать маму в такой дурацкий жизненный период, оказывается, вдвойне приятнее. Жаль, что своими переживаниями и проблемами я с ней поделиться не могу. Не потому, что не поймет или осудит, нет. Просто будет нервничать. Переживать за меня сильно. Она меня родила, когда ей было тридцать семь, поэтому возраст у нее сейчас уже такой… То сердце прихватит, то давление подскочит…
– Мы, ой, Алина, потихоньку.
По голосу слышу, что ничего у них там не в порядке.
– Мам, – произношу строже, отодвигаю тюль.
Я живу в квартире Ершова уже неделю. За это время он, конечно, успел утопить меня в своей заботе, причем в плохом смысле. Как банный лист, ей-богу.
Уйти мне некуда. Симу отправили в командировку в Москву почти до конца года, там преподавательница попала в аварию, и Симу выслали на замену. Снять комнату в ситуации, когда мое тело меня так подставляет, будет проблематичным. Если я вдруг снова слягу и не смогу выйти на работу, деньги по щучьему велению у меня не появятся, вот и приходится терпеть…
Хотя мне, наверное, не привыкать, я столько лет терпела. Мой брак ведь не по щелчку пальцев разрушился, я и сама не раз думала, что нужно все это прекращать. Рвать. Уходить. Только духу не хватало.
Теперь вот и дух есть, а жизненная ситуация такая, что все равно это болото меня держит. Причем крепко.
– Костю подставили, Алин. Нам пришлось дом продать.
– Что? – моргаю и упираюсь ладонью в подоконник. В глазах немножечко темнеет. – А вы? Где вы теперь живете?
– На деньги с дома, после раздачи долгов, хватило купить однушку на окраине города. Ты только Косте и папе не говори, что я тебе рассказала.
– Конечно, мам. Конечно, и как вы там?
– Знаешь, бывало и хуже. Главное, что мы вместе. Я так рада, доченька, что у тебя все хорошо. Так боялась тебя в Москву отпускать. А ты вон у нас какая молодец.
Да уж, та еще молодец.
– Мам, если нужна какая-то помощь…
– Ты что такое говоришь? Не нужно нам помощи. Все наладится. Костя СТО закрыл, сейчас у Марка в сервисе работает, плюс шабашки всякие. Отец тоже на стоянку охранником пошел. Люба в салоне больше смен берет, а я с Танюшкой сижу. Все при деле. Не переживай за нас. Я тебе не к тому рассказала, чтобы ты нам помогала. Врать не хочу, Алин. Ничего хуже вранья в семье не бывает.
Ну, тут бы я с мамой поспорила, конечно…
– Ладно. Звони почаще, мам.
– Буду. На пенсии времени много, – мама смеется, а на заднем фоне слышится Танюшкин смех. – Ты лучше про себя расскажи. Как у тебя дела? Как работа? Как Алексей?
– Все нормально. Работаем. Живем.
– Деток не планируете?
Так резко хочу выпалить – нет. Не хотим. Не планируем. Но вместо этого просто хватаю воздух ртом и молчу. Ребенок уже живет внутри меня. Я его не хочу, особенно от Лёши, но и прервать эту беременность духу не хватает.
– Алин? Ты там?
– Да. Тут. Связь плохая. Мама?
– Алина? Алина!
– Не слышу тебя. Мама…
Вешаю трубку. Не могу я ей признаться сейчас. Что-то держит, наверное то, что семьи у меня с Алексеем никакой теперь и нет.
Прохожусь взглядом по пустой кухне. Нет, здесь все та же мебель, но от стен веет холодом. Неуютно мне здесь. Плохо. Я четыре года в этих самых стенах прожила, а сейчас чувствую себя тут чужой.
Звонок в дверь отрезвляет. А человек, что за ней стоит, бесит.
Пока я иду открывать, Ершов уже успевает это сделать своим ключом. Вваливается в прихожую с очередной корзиной цветов, пакетами с едой и игрушками для малыша.
– Думал, ключи забыл, – разувается. – Позвонил, а потом нашел. Ты как?
Лёша улыбается, ставит все добро, что принес, на пол, подходит ближе. Хочет поцеловать меня в щеку, но я уворачиваюсь. Вижу, как в его глазах блестит укор, недовольство и даже ярость, но он все это не озвучивает. Все это безмолвно остается только в его глазах.
– Нормально.
Ершов приходит каждый день. Иногда не по разу. Мы почти не общаемся. Точнее, говорит в основном он всегда. Рассказывает, какая прекрасная нас ждет жизнь.
– А выглядишь расстроенной.
– Так, – отмахиваюсь. – Ты что-то хотел?
– Может, прогуляемся? Солнце сегодня. Подморозило. Но вполне комфортно. Врач советовал тебе бывать на воздухе почаще.
Прогуляться я и правда хотела, только без Лёши.
– Алин, ну хватит из меня врага делать. Гордость, понимаю, но и ты меня пойми, все могут ошибаться. Нам же хорошо было. А теперь втроем еще лучше будет. Родишь, улетим на месяцок-другой куда-нибудь в Черногорию. За это время как раз ремонт в доме закончится.
– В доме?
– Я не сказал? Черт, забыл совсем. Вот, – протягивает мне свой телефон, на котором открыто фото с залитым фундаментом.
– Стройка уже началась. Говорю же, – сжимает мою ладонь, – я серьезно настроен. Ты мне нужна. Я все что угодно сделаю, чтобы ты осталась.
– Почему?
Лёша хмурится. Мой вопрос звучит не то что невпопад, скорее, трудно понять, к чему именно относится.
– Почему ты изменял? Неужели из-за того, как я одеваюсь? – улыбаюсь, рассматривая свои широкие брюки и такую же широкую вязаную кофту.
– Алин, давай мы не будем это обсуждать. Было и было. Главное, что впредь такого не повторится.
Лёшин телефон издает короткий писк. Вверху экрана появляется уведомление о сообщении.
«Котик, мы сегодня увидимся?»
Мы оба это читаем. Только реагируем по-разному. Я ухмыляюсь, а Ершов, стиснув зубы, вырывает у меня из рук свой мобильник.
– Было и было? – приподнимаю бровь.
Алексей сует руки в карманы, поворачивается ко мне спиной, меряет прихожую шагами, отдаляясь от меня на пару метров, а потом, круто развернувшись на пятках, очень быстро оказывается рядом, прижимая меня к стенке.
Замираю. Смотрю ему в глаза. Они у него стеклянные. Озлобленные на весь мир.
– Я же с тобой по-хорошему хотел. Цветы, фрукты, дом. Тебе нужно было просто заткнуться и не отсвечивать. Сидеть тихо и делать вид, что счастлива. Это так сложно? – повышает голос. – Так сложно быть нормальной женой и матерью, когда живешь на всем готовом? – отрывает меня от стены, а потом резко прижимает обратно. – Я тебя, дуру, из нищеты вытащил. В свой дом привел. Дал тебе право на нормальную жизнь, и вот это все твоя благодарность?
Бьюсь затылком. Не больно, но в ушах все равно звенит.
– Мне нужен этот ребенок. И ты его выносишь. Слышишь? Будешь жить, как я сказал. Ты моя жена, и ты должна делать все, что я скажу. Ты моя собственность. Я тебя с потрохами купил. Помни об этом!
Он снова меня встряхивает. В глазах темнеет в этот момент. Боль внизу живота невыносимая, меня словно раз за разом протыкают острыми лезвиями.
Хватаю воздух ртом, а ноги уже не держат. Только Лёшин стальной хват помогает не скатиться по стенке к полу.
Ершов орет, обзывает по-всякому, его основной тезис – я должна быть удобной. Молчать. Закрывать глаза на его похождения, играть в идеальную семью – и за это ни в чем не нуждаться. Никогда.
Он орет так громко, что в какой-то момент, мне кажется, начнет рвать на себе волосы.
Всхлипываю, а на губах улыбка. Хочется зарыдать, а выходит только рассмеяться.
Ершов прищуривается, встряхивает за плечи, до клацанья зубов, а когда отпускает, у меня не получается устоять на ногах. Падаю на пол, а картинка перед глазами исчезает.
Я проваливаюсь в темноту. Она убаюкивает. Кажется, что за последний месяц мне еще никогда не было так хорошо, как сейчас…
Открываю глаза в небольшой палате. Здесь только кровать, тумбочка и какой-то шкаф. Голова раскалывается.
Стены белые, свет выключен. Моргаю.
Обшариваю глазами пространство, медленно погружающееся в сумерки, и почти не чувствую ног. Кое-как сползаю на пол, чтобы посмотреть в окно. Толстые стеклопакеты. Ручки сняты. За окном заснеженный задний двор больницы. У крыльца стоит парочка мужчин в белых халатах. Курят.
Судя по тому, что на улице уже включили освещение, время близится к вечеру. Часов шесть-семь.
Упираюсь ладонями в подоконник. Слабость накатывает волнами. Я вроде и могу нормально передвигаться, а вроде и вот-вот рухну на пол.
Когда открывается дверь, вздрагиваю. Молодая медсестра зажигает свет и ахает.
– Вам нельзя вставать, Алина!
