И цепь существ связал всех мной.
Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих,
Черта начальна Божества;
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь – я раб – я червь – я бог!
Но, будучи я столь чудесен,
Отколе происшел? – безвестен;
А сам собой я быть не мог.
Твое созданье я, Создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ Податель,
Душа души моей и Царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! – в бессмертие Твое.
Неизъяснимый, Непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображении бессильны
И тени начертать Твоей;
Но если славословить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к Тебе лишь возвышаться,
В безмерной разности теряться
И благодарны слезы лить.
Последний катаклизм
Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных:
Все зримое опять покроют воды,
И божий лик изобразится в них!
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа —
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде царь небесный
Исходил, благословляя.
И чувства нет в твоих очах,
И правды нет в твоих речах,
И нет души в тебе.
Мужайся, сердце, до конца:
И нет в творении Творца!
И смысла нет в мольбе!
Шел Господь пытать людей в любови,
Выходил он нищим на кулижку.
Старый дед на пне сухом в дуброве,
Жамкал деснами зачерствелую пышку.
Увидал дед нищего дорогой,
На тропинке, с клюшкою железной,
И подумал: «Вишь, какой убогой, —
Знать, от голода качается, болезный».
Подошел Господь, скрывая скорбь и муку:
Видно, мол, сердца их не разбудишь…
И сказал старик, протягивая руку:
«На, пожуй… маленько крепче будешь».
Ветер-схимник шагом осторожным
Мнет траву по выступам дорожным.
И целует на рябиновом кусту
Язвы красные незримому Христу.
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет – Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»
И забуду я все – вспомню только вот эти
Полевые цветы меж колосьев и трав —
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленям припав.
Ледяная ночь, мистраль
(Он еще не стих).
Вижу в окна блеск и даль
Гор, холмов нагих.
Золотой недвижный свет
До постели лег.
Никого в подлунной нет, только я да Бог.
Знает только Он мою
Мертвую печаль,
Ту, что я от всех таю…
Холод, блеск, мистраль.
На один восхитительный миг,
Словно отблеск заката-рассвета,
Словно чайки серебряный крик
Мне однажды почудилось это.
Просияла – как счастье во сне —
Невозможная встреча-прощанье —
То, что было обещано мне,
То, в чем Бог не сдержал обещанья.
1952
В белом венчике из роз —
Впереди – Иисус Христос.
А время, облики меняя,
идет, шумя как города,
о нем мы слышим иногда,
но вечным заняты мы, зная,
что Бог обстал нас, как простая
рубаха или борода.
Как жилки в камне нас сжимая,
порода Божия тверда.
Post scriptum
Пожалуй, к этому семинару необходимо послесловие. Очень содержательная и хорошо структурированная, похожая на грандиозную симфонию, первая часть семинара обещала перейти в доверительный рассказ Кузнецова о его открытиях и тонких интуициях в области Священной истории. Но… все стремительно съехало в какие-то наиглупейшие претензии к Кузнецову. Это было совершенно неожиданно, по крайней мере, для большинства участников семинара. Чтобы стала понятна вся крайняя нелепость случившегося, скажу несколько слов о группе слушателей семинара ВЛК, к которой автор этих строк присоединился в качестве вольного слушателя. Если сказать о них одним словом, то этим словом будет: они были .Или – «они старались быть поэтами». Рассказывать о них подробней, как о поэтах, на страницах данного конспекта нет смысла. Отмечу только, что это были люди взрослые и совершенно нормальные, насколько «взрослыми» и «нормальными» могут быть поэты. У большинства из них, правда, был один странный «пунктик». За два года посещения семинаров с некоторыми из семинаристов я вошел в приятельские отношения. Хотя я и не был «небожителем» – поэтом, я, все-таки, был тоже «человеком пишущим», то есть не чужим для них. Они дарили мне свои книжки, я приносил им свои рассказы. Однажды, с одним из семинаристов мы шли вместе к метро. На только что прошедшем семинаре состоялся основательный «разнос» Кузнецовым подборки стихотворений моего спутника. Я счел уместным подбодрить его и сказал что-то вроде: «Ты не расстраивайся, это Кузнецов критикует с высоты своей поэзии, а так, ты пишешь хорошие стихи и т. д. и т.п.» «А ты знаешь, как могу разнести в щепки Кузнецова с высоты моей поэзии?» – ответил он. Я сначала подумал, что он шутит. Посмотрел на него – нет, не шутит. Да и говорил он без какого-либо ажиотажа, как само-собой разумеющуюся мысль. Короче говоря они, по большому счету считали себя поэтами, такими же, как… и Юрий Кузнецов! Они, почему-то не видели той колоссальной разницы в размере собственных крохотных фигурок и исполинской фигуры их преподавателя. Но даже этот странноватый «пунктик» в мировосприятии семинаристов Кузнецова не сыграл роли в досадном нелепом завершении семинара. Если бы они «предъявили претензии» к поэме «Детство Христа» с поэтических позиций, это было бы полбеды. Но претензии очень быстро приобрели форму обвинения «церковной инквизиции» в жанре: «У вас нет христианского смирения». И кто озвучивал эти претензии? Может, старцы, тридцать лет и три года спасавшиеся в Египетской пустыне? Нет, в основном это была группа поэтов, опоздавшая к началу семинара, с веселым шумом вошедшая в аудиторию. При этом позвякиванье бутылок в их сумках выявляла причину их веселого настроения. И вдруг: «А вы воцерковленный?» поэтами
Кузнецов, конечно, по окончанию семинара имел вид очень расстроенный. Многие были обескуражены. Лично мне все представилось тогда в трагическом освещении. Но время идет, время шло и время прошло. Эти строки пишутся спустя два десятка лет после семинара, и сейчас видно, что ничего непоправимо трагического не случилось. Во-первых, Кузнецов к следующему семинару совершенно восстановился, и пребывал в своем обычном творчески бодром состоянии. Вообще, наблюдая Кузнецова в течении двух лет я только могу подтвердить высказывание одного профессионального психиатра о Гоголе: «Мозг гения чрезвычайно устойчив к потрясениям». Юрий Поликарпович, кроме всего прочего, был бойцом, десятилетиями ведущим сражение за русскую и мировую культуру в одиночном окопе. Не замыкаясь, не погружаясь в обиженное состояние, не очерствляясь сердцем, он умел очень быстро восстанавливаться после неприятностей разного рода.
Что можно отнести к невосполнимым потерям? Кузнецов был готов поделиться своими открытиями в области истории жизни Иисуса Христа, и, вне всякого сомнения, это действительно были открытия – новые мысли, которых никто еще не озвучивал. Что-то, все-таки, прозвучало на семинаре, что-то прозвучало позже, на семинарах, что-то было высказано в статьях и интервью Кузнецова. Но, по-видимому, что-то новое могло прозвучать на поверхности земли, но не прозвучало. Чтобы закрыть тему недосказанного Кузнецовым, приведу слова Батимы, вдовы Юрия Поликарповича. Разговор состоялся в феврале 2008 года. Я спросил:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
