Оттуда мы поспешили в Портсмут, где собрался большой флот, занявший всю гавань
Мы вернулись в свою квартиру поздно вечером, проехав по пустынным улицам весь путь от Бэттерси. Поезда не пересекали реку из страха перед аннигилятором.
Мы разослали в газеты сообщение о том, что аннигилятору известно о приготовлениях против него и что, если они не будут прекращены, он в качестве дополнительного предупреждения уничтожит армию, а также флот, британский или иной, находящийся сейчас в Портсмуте. После этого каждый житель страны будет уничтожен, если в течение двадцати четырех часов правительство полностью не подчинится его воле. В знак капитуляции на колонне Нельсона должен был быть вывешен белый флаг, а на площади Пикадилли должен был быть отправлен уполномоченный для переговоров.
Мы поужинали и прогулялись по пустынным улицам. Затем легли спать. Утром мы встали рано и пошли делать новые снимки. Мы видели сигнальщиков на мостах и слышали горн. На дальней стороне Вестминстерского моста стояла артиллерия.
– Они собираются нас обстрелять! – спрогнозировал Харви. – Мы должны нанести последний удар. Они больше не захотят сражаться, вот увидите!
Мы бежали всю дорогу, но когда мы проходили мимо того места, где находилось военное министерство, в районе вокзала Чаринг-Кросс упал снаряд. Судя по звуку падающей каменной кладки, он должен был произвести большие разрушения. В тот момент, когда мы проходили мимо театра "Хеймаркет", еще один снаряд сильно повредил его, а другой разрушил дом неподалеку от нашего.
Мы взбежали на лестницу и принялись за работу с аннигилятором. Через несколько минут стрельба прекратилась. И больше не начинался.
Харви стоял у аппарата и включал синий свет. Я вставлял в щель псиграфии одну за другой. Мы не произнесли ни слова, пока не закончили с каждой псиграфией полевой армии и флота. Он дрожал от возбуждения и покачивался на ногах, когда мы закончили.
– Император мира! – приветствовал я его и преклонил колено.
– Император мира! – выдохнул он, прижал руку к боку, упал на пол корчась… и умер!
VI
Я думаю, что потрясение, вызванное смертью бедняги Харви, на какое-то время нарушило мое душевное равновесие. Я перенес его тело в другую комнату и накрыл его. Затем я вернулся к аннигилятору и около часа бесцельно расхаживал взад и вперед по длинной комнате. Я снова и снова повторял себе, что теперь я – единственный правитель мира, что я могу навязать свои условия, что народы мира примут их без борьбы.
Они бы так и сделали. Для этого нужно было лишь несколько часов мужества. Я потерял всю землю из-за отсутствия такового. Я боялся остаться один.
Мне казалось, что вокруг меня кружатся призраки тех, кто исчез, тех, кто был изгнан с глаз земли, но все еще "продолжал жить". Казалось, они взывают ко мне, чтобы я их вернул. Почему, спрашивал я себя, я не могу вернуть их, да еще на своих условиях?
Я написал прокламацию, напечатал несколько экземпляров и разложил их на видных местах, прикрепив к шестам в центре Уайтхолла, на Трафальгарской площади, на больших мостах и в других местах.
Я показал свою силу, заявил я, и даю миру один шанс покориться. Я верну всех и вся. Если они не подчинятся моим желаниям, они и многое другое должны исчезнуть и на этот раз исчезнуть, чтобы никогда не вернуться. Моих требований было три: десять миллионов наличными, полная амнистия и леди Констанс Харфорд в качестве моей жены. Они должны были прислать ее ко мне одну, с поручительством британского правительства об амнистии и уплате. В случае невыполнения этого требования в течение шести часов, а также в случае причинения беспокойства в дальнейшем, Англия исчезнет, пригрозил я. Я подписал текст "Аннигилятор".
Затем я вернулся в свою комнату, разложил псиграфии одну за другой на свои места и включил желто-розовые лучи восстановления – сначала на леди Констанс. Я помнил страх Харви, что они могут снова появиться рядом со мной, и был готов сменить лучи и уничтожить любого, кто это сделает, но никто не появился.
Я до последнего оставлял в покое поисковые отряды, которые появились в нашем районе. Услышав их крики на улице, я подошел к окну и выглянул. Они как ни в чем не бывало продолжали обыск. Офицер взял мою прокламацию и зачитал ее им. Когда он закончил, наступила тишина, и мужчины посмотрели друг на друга.
– Парни, – сказал офицер, – если бы он требовал только денег и амнистии, я не мог бы просить вас рисковать своими жизнями. Это более чем просто риск. Но он требует самую храбрую леди в Англии. А мы – англичане. Вперед!
И они пошли.
Я бросился к аннигилятору и направил свет разрушения на их псиграфию. Я смеялся, когда делал это, но мой смех внезапно прекратился. Их крики и беготня не прекращались. Я услышал, как упала входная дверь. Я слышал, как они поднимались по лестнице. Харви не предупредил меня, что нельзя использовать одну и ту же псиграфию второй раз!
Я включал свет все сильнее и сильнее. Я вскрикнул. Это была ярость, а не страх. Впоследствии это был именно страх. Дверь в лабораторию рухнула.
– Возьмите его живым! – крикнул офицер.
Меня взяли живым.
На следующий день меня судили в Палате общин. Новый состав правительства был моим судьей. Среди них была леди Констанс – первая женщина в Англии, занимавшая высокий политический пост. Я не просил и не протестовал, пока ей не пришлось голосовать за мою жизнь или смерть.
– Я потерял весь мир из-за любви к вам, – сказал я ей.
– У Бога есть много способов позаботиться о своем мире, – ответила она. – Он избрал меня своим орудием. Да помилует Он вас – смерть!
И тогда я зарылся лицом в свои руки. Голосов остальных было вполне достаточно. Она могла бы пощадить своим.
Они построили высокую виселицу, возвышающуюся над Лондоном, и там, завтра, я умру, и, возможно, "пойду дальше". Все продолжается, я думаю. И я подписался – Аннигилятор!
Надзиратели войдут, если я буду слишком громко смеяться.
1910 год
Место, где водятся чудовища
Томас П. Байрон
I
Это была тропа в виде просвета в верхушках деревьев – прореха в лесу, сквозь которую, насколько хватало глаз, простиралось небо, словно голубая полоса на темно-зеленом пологе. Потерявшись в дебрях джунглей, что лежат между двумя республиками, мы безнадежно заблудились, поэтому пошли вслед за пробившейся сквозь прореху полоской неба в надежде, что она нас куда-нибудь выведет, и вот уже два дня она вела нас прямо на северо-восток, насколько это вообще возможно.
Дон Инносенсио назвал ее "Небесной тропой", но железнодорожник переименовал ее в "Тропу тысячи и одного мучения". А они, муки, были здесь библейскими легионами, жужжащими свою бесконечную песню и жаждущими нашей крови. Каждый из них был жалящим, каждый из них был ядовитым, голодным… ненасытным.
Мы видели, как они плотными тучами слетались на пиршество; их было тысяча и одна разновидность, и миллион и один экземпляр каждой разновидности. Они ввели яд джунглей и в наши вены, сделав нас частью великого замысла. Мы больше не были людьми, но, с нашими распухшими, искаженными чертами лиц, стали чудовищами, которых природа создала в приступе безумия, как она когда-то создала все остальное.
Каждый куст, каждый лист, каждый атом этих коварных, ползучих джунглей был живым. Это была одна огромная, пульсирующая тварь, частью которой были и мы, и вы могли видеть, как ее жизненная сила течет в гигантском, пронизывающем потоке, подобном тому, который вы могли бы заметить, рассматривая кусочек протоплазмы под микроскопом.
Ларс называл его местом призраков. Временами здесь было шумно, а иногда – удивительно тихо. Мы слышали крики птиц и рев зверей, но они затихали при нашем приближении. Мы слышали, как впереди с грохотом проносятся огромные чудовища, но ни разу не смогли их разглядеть.
Нас бросало в дрожь от этого ужаса, источником которого были мы сами. Как будто вокруг нас было что-то ужасное, чего мы сами не могли рассмотреть. Мы недоверчиво поглядывали друг на друга, пытаясь понять, кто из нас проклят.
Все мы стали единой группой на озере Петен в тот день, когда белый человек вышел из джунглей, умирая от лихорадки и какого-то неизвестного яда. Он рассказывал о тварях, которые ползали по нему и жалили его, о тварях, которые преследовали его и обвивались вокруг него, и… об острове жемчуга посреди болота.
И в его руке, когда он умер, были зажаты пять огромных жемчужин.
Так мы впятером и отправились на поиски острова.
Железнодорожник, владелец жезнодорожной компании, – американский путешественник; Ларс – моряк-беглец, похожий на викинга; Дон Инносенсио – оживший манекен, вырезанный из кофейного зерна; Энигма – низкорослый, упитанный, безволосый сфинкс; и я… я был самим собой.
Ближе к вечеру второго дня мы продирались сквозь заросли, когда Железнодорожник, шедший впереди, прокричал.
– Впереди открытое пространство, – сказал он. – Я думаю, мы выходим.
Полные надежды, мы продирались сквозь густые заросли и вышли навстречу ослепительному солнечному свету, где перед нами раскинулся целый мир. Мы растерянно моргали и молча смотрели по сторонам.
Мы наткнулись на огромное, изумительного цвета, доисторическое чудовище, лежащее в своем логове.
Логово представляло собой серое, отвратительное болото – болото, в котором, возможно, водились огромные рептилии, когда земная кора была еще горячей и дымящейся.
Чудовище представляло собой остров, пестрящий красками тропической растительности, и лежало на краю болота. Неровная громада белой скалы образовывала отвратительную голову, в остальном же остров был покрыт радужной листвой ослепительных оттенков, а сквозь нее пробивались полосы зеленой травы. Огромное перепончатое крыло уходило в болото, а слева от нас виднелся длинный хвост, раздвоенный на конце.
Он был похож на огромного зверя, который лежал в болоте, давшем ему жизнь, с грустным видом и дремал, а затем, подобно хамелеону, засиял тысячью ярких оттенков, когда первые лучи солнца пробились сквозь облака, окутавшие дымящуюся землю. Сквозь тонкий туман, висевший над болотом, казалось, что оно дрожит, словно дышит и содрогается. Лишь яростный блеск солнца и безоблачное небо выдавали первозданный облик чудовища и его мрачного серого логова,
– Это обиталище змей и аллигаторов, – сказал Железнодорожник.
– Змей… да, – сказал дон Инносенсио, – но еще этот остров пристанище роскошных вещиц. Возможно, это и есть жемчужный остров.
Энигма ткнул пальцем. За островом было тихое серое озеро, на дальнем берегу которого до самой кромки воды стоял лес. В перерыве между ними в воздух поднимались спирали дыма, хорошо различимые сквозь туман над болотом.
– Там люди, – сказал он.
Ларс уставился на него со странным выражением лица.
– В чем дело, Ларс? – спросил я.
– Это мираж? – спросил он с тревогой в голосе.
– Не остров… дерево! Это мираж?
Мы все посмотрели туда. На вершине острова, среди белых скал, на фоне неба зеленела огромная пальма с густыми ветвями.
Это было единственное дерево такого размера на острове.
– Это точно не мираж – это действительно пальма, – сказал Железнодорожник. – А что с ней не так?
– Она живая, – ответил Ларс.
Мы разразились хохотом, а потом замерли и уставились на него.
– Мне кажется, я вижу там что-то светлое, – пробормотал Железнодорожник.
– Ты видишь кусты, – ответил Энигма.
– Это выглядит гораздо светлее, чем кусты, и кажется, что оно движется.
– Это из-за тумана с болота. Остров, кажется, тоже движется.
– Он живой, – настаивал Ларс, и они с Железнодорожником с тревогой наблюдали за ним.
– Скоро мы это узнаем, – сказал Энигма. – На болоте полно чистых и сухих мест. Это обычная система троп, и пересечь его не составит труда. У нас есть два часа до заката, и сегодня мы отдохнем на этой зеленой траве. Там должна быть пресная вода.
– И жемчуг, – добавил я.
Мы подхватили рюкзаки и двинулись в путь, при этом Ларс держался позади.
– Мне это не нравится, – сказал он, когда я проходил мимо него. – Выглядит так, будто там лежат мертвецы.
– Джунгли действуют тебе на нервы, Ларс, – усмехнулся я в ответ.
Как и сказал Энигма, болото состояло из тропинок из твердой, засохшей грязи, которые пересекались и перекрещивались во всех направлениях между участками жидкой трясины и застойной воды, где росли высокие тростники и огромные кусты пилильщика, резавшие одежду, как бритвы.
Время от времени мы видели пестрых змей, скользящих в камышах, а вокруг было полно маленьких птичек траурного цвета, которые носились с бешеной скоростью – то тут, то там, как китайские мыши, – словно в поисках чего-то. Они никогда не отдыхали и не обращали на нас ни малейшего внимания, а их лапки издавали диковинный мягкий стук по твердой грязи. Трава и тростник были выше наших голов, и лишь изредка нам удавалось разглядеть остров или джунгли, которые мы покинули; тем не менее мы сворачивали то влево, то вправо, как нам казалось необходимым, чтобы достичь цели.
По истечении трех четвертей часа мы наткнулись на очередной перекресток и еще один глубокий, тихий и грязный водоем.
Мы исследовали еще несколько тропинок с тем же результатом, работая лихорадочно и без должного рассудка, стремясь перебраться на другой берег до наступления ночи; и вскоре мы так основательно заблудились, что нам было бы одинаково трудно снова добраться как до острова, так и до исходной точки. Тропинки были слишком узкими, тростник и трава хлестали нас по лицу, и все они казались совершенно одинаковыми.
Внезапно мы вышли на берег озера примерно в четверти мили от вершины острова. Открытая вода простиралась прямо от нас до белых скал, а дальше – до прорехи в лесу, откуда поднимался дым.
С другой стороны остров выпирал в озеро еще одним крылом, придавая ему еще большее сходство с чудовищем, и мы видели, что это не совсем остров, поскольку между ним и болотом не было открытой воды.
– Пальма! – воскликнул Ларс.
Мы молча смотрели на нее.
Последние лучи солнца, тонущего в болоте, блестели на ней, и вдруг верхушка дерева затрепетала, развернулась и затряслась, переливаясь самыми изысканными цветами. И тут с другого берега озера донесся далекий рев, как из множества глоток.
Он был нестройным, диким, полным бравурного гула и, казалось, навевал картины долговязых фигур и мощных глоток.
– Много же горлопанов там, за холмами, – медленно произнес Железнодорожник. – Хорошо, что у нас много патронов.
Когда он это говорил, то держал руку на горле, и я увидел, что его лицо побелело.
– Жаль, что у нас нет лодки, – сказал Ларс, все еще глядя на пальму. – Мы могли бы добраться до острова за пятнадцать минут и посмотреть, что же там, у пальмы.
– Мы могли бы доплыть до острова вплавь на бревне, если найдем его, – предложил я.
– Нет, нет! – вскричал дон Инносенсио. – В этой мутной воде могут водиться рептилии. Не стоит доверять ей себя.
