– Он живой, – настаивал Ларс, и они с Железнодорожником с тревогой наблюдали за ним.
– Скоро мы это узнаем, – сказал Энигма. – На болоте полно чистых и сухих мест. Это обычная система троп, и пересечь его не составит труда. У нас есть два часа до заката, и сегодня мы отдохнем на этой зеленой траве. Там должна быть пресная вода.
– И жемчуг, – добавил я.
Мы подхватили рюкзаки и двинулись в путь, при этом Ларс держался позади.
– Мне это не нравится, – сказал он, когда я проходил мимо него. – Выглядит так, будто там лежат мертвецы.
– Джунгли действуют тебе на нервы, Ларс, – усмехнулся я в ответ.
Как и сказал Энигма, болото состояло из тропинок из твердой, засохшей грязи, которые пересекались и перекрещивались во всех направлениях между участками жидкой трясины и застойной воды, где росли высокие тростники и огромные кусты пилильщика, резавшие одежду, как бритвы.
Время от времени мы видели пестрых змей, скользящих в камышах, а вокруг было полно маленьких птичек траурного цвета, которые носились с бешеной скоростью – то тут, то там, как китайские мыши, – словно в поисках чего-то. Они никогда не отдыхали и не обращали на нас ни малейшего внимания, а их лапки издавали диковинный мягкий стук по твердой грязи. Трава и тростник были выше наших голов, и лишь изредка нам удавалось разглядеть остров или джунгли, которые мы покинули; тем не менее мы сворачивали то влево, то вправо, как нам казалось необходимым, чтобы достичь цели.
По истечении трех четвертей часа мы наткнулись на очередной перекресток и еще один глубокий, тихий и грязный водоем.
Мы исследовали еще несколько тропинок с тем же результатом, работая лихорадочно и без должного рассудка, стремясь перебраться на другой берег до наступления ночи; и вскоре мы так основательно заблудились, что нам было бы одинаково трудно снова добраться как до острова, так и до исходной точки. Тропинки были слишком узкими, тростник и трава хлестали нас по лицу, и все они казались совершенно одинаковыми.
Внезапно мы вышли на берег озера примерно в четверти мили от вершины острова. Открытая вода простиралась прямо от нас до белых скал, а дальше – до прорехи в лесу, откуда поднимался дым.
С другой стороны остров выпирал в озеро еще одним крылом, придавая ему еще большее сходство с чудовищем, и мы видели, что это не совсем остров, поскольку между ним и болотом не было открытой воды.
– Пальма! – воскликнул Ларс.
Мы молча смотрели на нее.
Последние лучи солнца, тонущего в болоте, блестели на ней, и вдруг верхушка дерева затрепетала, развернулась и затряслась, переливаясь самыми изысканными цветами. И тут с другого берега озера донесся далекий рев, как из множества глоток.
Он был нестройным, диким, полным бравурного гула и, казалось, навевал картины долговязых фигур и мощных глоток.
– Много же горлопанов там, за холмами, – медленно произнес Железнодорожник. – Хорошо, что у нас много патронов.
Когда он это говорил, то держал руку на горле, и я увидел, что его лицо побелело.
– Жаль, что у нас нет лодки, – сказал Ларс, все еще глядя на пальму. – Мы могли бы добраться до острова за пятнадцать минут и посмотреть, что же там, у пальмы.
– Мы могли бы доплыть до острова вплавь на бревне, если найдем его, – предложил я.
– Нет, нет! – вскричал дон Инносенсио. – В этой мутной воде могут водиться рептилии. Не стоит доверять ей себя.
– Мы не можем провести здесь ночь.
– У последнего водоема, к которому мы пришли, было открытое пространство футов шестьдесят или около того в поперечнике, – сказал Энигма. – Давайте переберемся туда. Мы сможем расположиться посередине.
– В этом весь фокус, – одобрил Железнодорожник. – Я, например, не хочу ни рыскать по этому болоту ночью, ни оставаться здесь, когда трава бьет меня по лицу. Слишком легко всякой твари на нас наброситься.
Таково было единодушное мнение, и мы в мгновение ока оказались на месте.
Круглое, как бычье кольцо, высушенное солнцем до необходимой твердости, оно граничило с небольшим озерцом, которое мы прощупали длинной палкой и обнаружили, что оно бездонное, если судить по нашим измерительным приборам.
Однако камыши и трава вокруг были не такими высокими, и мы могли хорошо видеть остров, когда стояли. Железнодорожник принес флягу с водой из озера. Она была свежей и приятной, несмотря на то, что была теплой и сероватого цвета; не успели мы закончить нашу короткую трапезу, как наступили сумерки.
– Это печальное место, – сказал Ларс. – Грустнее всего в сумерках. Меня очень заинтересовала та пальма. Я не смогу успокоиться, пока не узнаю, что это было.
Он встал и подошел к краю открытого пространства и стоял в дюжине футов от зарослей пилильщика, глядя в сторону острова. В тусклом свете его фигура, вырисовывающаяся на фоне неба, казалась гигантской.
Вдруг из камышей, как вспышка, взметнулась длинная неясная тень и с треском ударила его в бок, отбросив на двадцать футов к краю водоема. Тварь взвилась вверх, казалось, до самого неба, упала всей своей длиной вперед и оказалась на его обмякшей фигуре.
Энигма выстрелил в ту же секунду, а мы с доном Инносенсио последовали за ним, крича друг другу, когда стреляли. Некоторые из наших пуль попали в цель. Я в этом уверен.
Но тут тварь разинула пасть во всю ее длину и схватила моряка. Раздался громкий всплеск, и только взбаламученные воды бассейна указывали, где исчезли человек и чудовище.
Железнодорожник вскрикнул:
– Что это было?
– Это был дьявол! – пробормотал дон Инносенсио.
– Это был чудовищный крокодил, – мрачно сказал Энигма. – Он ударил его хвостом и отбросил к краю пруда. Затем он схватил его и погрузился в воду.
– Неужели мы ничего не можем сделать? – в отчаянии вскричал Железнодорожник.
– Мы можем только оставаться посреди открытого пространства, – ответил дон Инносенсио. – Болото может быть полно их. Лучше сидеть здесь тихо – и спиной к спине.
Мы последовали его примеру, и через мгновение последние полоски света исчезли, и стало черно, как в гробу.
– Слушайте! – прошептал Энигма. – Это место ожило!
Поднялся легкий ветер и зашумел в камышах, словно шипение тысячи змей. В камышах послышался клекот и плеск тяжелых тел в воде.
Одинокие ночные птицы то и дело пронзительно кричали, а вокруг слышалось бесконечное щебетание самых разных птиц. Это был жуткий шум, и на душе становилось муторно от мысли, что темнота полна коварных чудовищ, которые только и ждут, когда мы окажемся на расстоянии взмаха их могучих хвостов.
Первым нарушил тишину Железнодорожник.
– Бедняга Ларс добился своего, – прошептал он.
– Это был удар, который убил бы и быка, – ответил дон Инносенсио. – Они могут хлестать хвостами, как молния. Удар чуть не разрубил его на две части. Эти чешуйчатые хвосты – как ножи.
– Что это было? – настороженно спросил Пвайроадер.
Из бассейна доносился тихий булькающий звук.
– Пузырьки, – многозначительно сказала Энигма.
Мы поняли и вздрогнули.
Тварь разрывала нашего спутника на куски и пожирала его на дне водоема.
II
Мы ждали восхода луны. Она была в стадии убывания и должна была взойти около десяти часов.
Я был обращен лицом к востоку и острову, и над верхушками тростника я видел, как небо тускло светится, а затем становится ярко-красным, как будто весь мир охвачен огнем, и можно видеть пламя сквозь тяжелые клубы дыма Железнодорожник, стоявший спиной к спине со мной, внезапно вскочил на ноги. Все остальные тоже почувствовали это, и мы с доном Инносенсио тоже мгновенно поднялись и схватились за карабины.
Это было равномерное шевеление, которое, казалось, кружило вокруг нас, то приближаясь, то отдаляясь.
Внезапно порыв ветра хлестнул меня по лицу. Для моих расшатанных нервов это было как удар. Я инстинктивно попытался увернуться, и мы с доном Инносенсио кувырком полетели на Энигму, который не успел подняться.
Пока мы барахтались в беспорядке, мы услышали голос железнодорожника, который в ужасе кричал.
– Держите меня! Стреляйте! – кричал он. – Оно схватило меня…
Слова оборвались тихим бульканьем. Было слышно, как что-то тяжело волочится по камышам. А потом все затихло, как в могиле, – даже болото прекратило свою шумную возню, словно замирая.
Мы прижались друг к другу и закричали в сторону железнодорожника, и при звуке наших голосов болото, словно почувствовав успокоение, снова зашумело.
Мы зажгли фонари и оглядели открытое пространство. Оно было пустым, как и прежде.
Вода в бассейне была тихой и спокойной, грязь на краю была изрыта когтями там, где крокодил утащил с собой Ларса, а шляпа моряка лежала у самого края. Но Железнодорожник исчез так внезапно, словно земля разверзлась и поглотила его.
– Лучше присядьте, – посоветовал Энигма. – Он может вернуться.
– Да, – прошептал дон Инносенсио. – Меня что-то сбило с ног – кажется, крылом. И пока мы барахтались на земле, меня что-то укусило за ногу.
Мы зажгли побольше фонарей, осмотрели окрестности на предмет змей и проверили ногу дона Инносенсио. На ступне был крошечный прокол, вокруг которого плоть была слегка потемневшей.
Пока я чиркал спичкой, Энигма разрезал ее острым ножом и выжал из нее столько крови, сколько смог. Кровь текла чистая и красная, никаких изменений в цвете не было, и дон Инносенсио не чувствовал никакой боли, кроме боли от пореза. Что бы это ни было, оно прокусило сапог насквозь.
– Ничего особенного, – сказал он наконец, а затем, поморщившись, добавил:
– Но что унесло Железнодорожника?
– Это было что-то летающее, – ответил Энигма. – Должно быть, это то, что мы заметили на пальме. Завтра мы его подстрелим.
– Нет, нет. Давайте завтра же уберемся из этого болота как можно раньше. В этом месте есть что-то чужое, и я не хочу больше здесь оставаться.
– Это мы решим завтра. А сейчас нам лучше помолчать, пока не взойдет луна. Он может вернуться.
Мы прижались к земле так близко, как только могли, и стали наблюдать.
Над скалистой вершиной острова появилась золотая кайма, и болото словно наполнилось светящейся розоватой дымкой, которая становилась все ярче по мере того, как медленно всходила красная, как кровь, луна.
Ветви одинокой пальмы на мгновение блеснули на этом фоне, словно огромный паук на красном расплавленном металлическом шаре, а затем – закрутились и задвигались, как будто паук, съежившийся от жара этого шара, корчился в предсмертных муках.
Это продолжалось секунду, а затем прекратилось, когда поднимающаяся выше луна вырвалась из пальмовой ветви и из угрюмо-красной превратилась в белесую. И мне показалось… я каким-то образом знал, что Хозяин Болот снова на своем месте. Тот, кому на закате приветственно кричали люди на берегу озера.
Луна разом пробилась сквозь марево и залила болото зыбким светом, который, казалось, заполнил каждый уголок и покрыл сверкающей белизной каждую травинку и листик. Мы могли видеть, как колышутся и изгибаются тростники, и даже невзрачные птицы, ставшие теперь белоснежными, непрерывно порхали вокруг. Это было отрадное зрелище, и ночь лишилась половины своих страшилок.
Мы встали и огляделись по сторонам, но ничто не встретилось нашему взгляду, кроме колышущихся просторов серебристого болота и темной линии леса за ним.
– Ни малейшего следа, – наконец произнес Энигма. – Но если он вернется, мы в любом случае сможем его разглядеть и выстрелить. Одно это уже утешает.
– Он не вернется, – уныло сказал первый.
Мы снова сели и погрузились в молчание, нарушаемое лишь краткими расспросами о ноге дона Инносенсио и однообразным успокаивающим ответом.
Усталость начала бороться со страхом и недоумением. Время от времени я задремывал, и мне казалось, что я вижу, как Ларс и Железнодорожник сражаются с жуткими монстрами. Они всегда казались далекими, как будто я наблюдал за ними в телескоп, и каждый раз я просыпался от ужаса.
Временами я чувствовал, как дон Инносенсио беспокойно подергивается, и задавался вопросом, не испытывает ли он того же самого.
От постоянного напряжения во мне зародилась мрачная ярость. Я наблюдал за борьбой этих двоих с философским спокойствием и закрыл бы на них глаза, если бы не знал, что все закончится, как только я отведу взгляд. Почему они не сдались, не покончили с этим и не позволили мне заснуть?
Чудовища в болоте – тварь на пальме! Пусть приходят! Я устал и собирался во что бы то ни стало закрыть глаза. И я их закрыл.
Потом, когда все закончилось, вернулись те двое – тени, которые смотрели на меня укоризненными глазами.
Это было хуже всего, и я в ужасе бросился бежать, но обнаружил, что проснулся и что уже наступил светлый день.
Мне потребовалось время, чтобы выпрямиться из своего неудобного положения и оглядеться. Солнце зашло за остров, переливаясь всеми цветами радуги; болото дымилось, как котел. Энигма доставал из рюкзака еду, а дон Инносенсио был на ногах и пристально смотрел куда-то. Проследив за его взглядом, я также внимательно и долго рассматривал пальму.
– Ничего на ней нет, – сказал он наконец.
– Как нога? – спросил я.
– Немного опухла, но не болит. Ничего особенного.
– Это какое-то насекомое заползло в ваш сапог, – сказал Энигма.
– Нет, в сапоге есть дыра. Возможно, это был какой-то шип.
Мы ели молча. Энигма был как всегда сфинксоподобен, а вот дон Инносенсио под смуглой кожей сделался болезненно бледным, и это придавало ему жуткий вид. Лицо его было осунувшимся, а большие темные глаза стали непомерно большими для всего остального тела.
– Это было ужасно, – сказал он, когда мы закончили есть.
– Да, – ответил я. – Крокодил, который забрал Ларса, оказался слишком ужасным…
Мы все на мгновение уставились на воду.
– Еще одна проблема – какая-то огромная летающая тварь, – сказал Энигма. – Она сидит на пальме. Если она сегодня появится, мы ее пристрелим.
– Полагаю, нет смысла… – начал я.
Энигма махнул рукой.
– Мне показалось, что я услышал, как что-то тащится через кусты, но вы видите, что ни одна тростинка не оторвалась. Боюсь, искать его бесполезно.
Мы все выпили по стакану агуардиенте и отправились в путь. День был очень ярким, солнце разогнало туман, и над болотом висела лишь туманная дымка, сквозь которую, как и прежде, подрагивало чудовище острова. Из просвета в лесу все еще поднимались струйки дыма.
