Прежде чем выскочить в коридор, я успеваю заметить, как побледнело ее лицо.
Уже на лестнице слышно всхлипы. Сердце в груди колотится как сумасшедшее, рука сжимает складной ножик – не помню, как его достал. Несколько ступенек, и я уже распахиваю дверь.
Но в комнате только она. Сидит на полу возле кровати и жмется к ее борту. Прячу ножик и опускаюсь рядом.
– Что случилось?
– Мм… мн-н…
По бледному лицу текут слезы. Облокачиваю ее на себя.
В дверном проеме вдруг возникает фигура, и я крепче прижимаю девушку к себе, в руке снова оказывается нож. Но это всего лишь Шейла… Она оглядывает комнату, как будто ищет кого-то. Вопросительно смотрит на меня – пожимаю плечами – кивает и исчезает внизу на лестнице.
– Давай-ка встанем… – Поднимаю девушку с пола и сажусь вместе с ней на кровать. Пытаюсь обнять, но она отползает к стенке, сжимается в комок. Черт…
– Хорошо… давай просто… просто возьми меня за руку.
Протягиваю руку, и влажные пальцы тут же вцепляются в ладонь.
Она поднимает голову. Маленькая, напуганная… Свободной рукой нащупываю одеяло сзади себя и натягиваю ей на спину.
–Всё закончилось. Он не придет.
***
Так и уснула, обняв мою руку. Сижу с ней и смотрю в единственное незашторенное окно. Смотрю, как меняется цвет неба – больше ничего отсюда не видно. Наверное, уже за полдень.
Вечером нужно уехать. Самое позднее – ночью.
Но я знаю, что обманываю себя. Можно уехать прямо сейчас – пока она спит. Шейла бы позаботилась о ней – я оставил бы мою попутчицу в надежных руках, но…
Глава 4
– Поешь. Я накрыла на кухне.
Шейлин голос. Наверное, девушка уже проснулась, и это она ей.
– Генри…
Лба касается теплая ладонь.
Открываю глаза. Она давно не прикасалась ко мне так – кажется, с тех лет, когда я был еще школьником. Рука морщинистая, немного грубоватая – не та, которую я помню.
– Иди. Я с ней побуду. – Она кивает на девушку у меня под боком.
Тянусь было протереть глаза, но расслабленные пальцы до сих пор держат мою руку. Осторожно высвобождаю ее и отлипаю от стены – шея и спина тут же отзываются болью.
Шейла все еще сидит рядом – как тень. И я почему-то вспоминаю, как она сидела точно так же лет семнадцать назад, когда я болел, и все перед глазами плыло от жара.
– Спасибо… Мы уедем вечером.
– Генри… – Голос у нее тихий-тихий. – Прости. Я… испугалась тогда… Я н-не хотела тебя прогонять.
– Знаю. Ты прости… Я не должен был убегать.
Она улыбается, а глаза блестят, как будто вот-вот заплачет. Наверное, она и раньше так улыбалась – по-матерински… только я, дурак, не понимал.
– Иди. Картошка остынет.
В кухню я спускаюсь почти бегом. Оттуда пахнет жареными грибами, и живот жалобно урчит.
Боже, как давно я не ел ничего домашнего. Картошка с зеленью, грибы, даже немного самодельной тушенки… Амброзия в сравнении с тем, что удается перехватить на заправках.
Я… буду скучать по такой еде.
Кладу вилку на тарелку. До сих пор я не вспоминал ни о медальоне, ни о Лесаже с его контрактом… И своем новом доме.
Откидываюсь на спинку стула. Надеюсь, получится оставить ее где-то по пути в Авалон.
Позже, в ванной, я все еще продолжаю думать об этом. Может, заехать к Одри, не такой уж и большой крюк будет – всего-то минут тридцать. Или к Изабелле. Уж кто-нибудь согласиться ее приютить. Даже если и нет, всегда можно поставить перед фактом и уехать. Некрасиво, но что поделаешь.
Выключаю душ и тянусь за полотенцем.
Шейла оставила мои старые футболку и джинсы. Все пахнет мылом, как в детстве… Тогда я делал вид, что ненавижу этот запах и смотрел в зеркало – проверить, насколько сильно смогу наморщить нос. Столько лет с тех пор прошло…
Протираю ладонью зеркало над раковиной. Отражение смазанное, в подтеках. Она удачно предложила взять отцовскую бритву – я и правда очень зарос. Вынимаю из стаканчика станок… Прям как когда решил поэкспериментировать с этой штукой мальчишкой.
Кое-как щетина выскребается, но стали заметнее царапины от шиповника. Хорошая примета для поисков, так что лицом лучше не светить. Сразу, как умываюсь, открываю аптечку. Хоть обеззаражу.
Когда возвращаюсь наверх, Шейла с девушкой все еще сидят на кровати. На коленях у гостьи картонка с листом. Слышно, как поскрипывает зажатый в пальцах карандаш.
– Теперь ты почти как раньше. Только… взрослее. – Шейла замечает меня первая.
Девушка отрывается от рисования – и карандаш вываливается у нее из рук.
– Эй… – У меня не выходит сдержать улыбку. – Это я.
Худые ручки отпускают плечо Шейлы. Присматривается… Сажусь на край кровати и протягиваю ей руку. Она пускает взгляд на мои пальцы – длинные ресницы взмахивают пару раз.
– Что ты рисуешь?
Протягивает мне картонку с листом. Какие-то фигуры… люди. Одна маленькая – как будто сидит, и от руки к краю листа тянется линия – другие три больше. С черными кляксами на месте паха.
– Черт...
Шейла тоже смотрит на рисунок: сощуривается – очки она оставила на тумбочке, – и лицо ее бледнеет.
Дыхание девчушки превращается во всхлипы, она заваливается на бок, но я успеваю притянуть ее к себе.
– Я принесу чаю – Шейла поднимается с кровати. – Побудь с ней.
Ее быстрые шаги затихают на лестнице, и мы остаемся одни. Девушка шмыгает носом мне в футболку.
– Знаешь… Она говорит, чтобы старые воспоминания ушли, нужно чтобы новые появились. Вот поедем, отыщем безопасное… место. – Говорю, а горло как будто сводит. Только бы Одри или Изабелла пережили Болезнь…
Глава 5
Шейла объяснила мне, как обрабатывать ожоги и синяки. Как и в каких случаях давать девушке успокоительное и прочие премудрости – вроде незамысловатых разговоров, чтобы отвлечь ее от дурных мыслей… Дала какие-то таблетки и пакет со всякими… «женскими» делами.
За все это время она не проронила ни слова не по делу. Когда ставил сумки в багажник, приоткрыл одну ради интереса. Все уложено так, как будто это делал не человек, а машина для укладки вещей. Кажется, прощаться не готовы мы оба.
Беру из бардачка фонарик, три комплекта батареек и коробку шоколадных трюфелей. Не заменит меня, но хоть порадует.
«Семейные» … Буквы на коробке переливаются, и я сглатываю комок в горле. Нужно рассказать. Про Авалон, про всё.
Закрываю дверцу и поднимаюсь из низины. Под ногами шуршат листья. Жидкий лес идет в гору, к поселению. Хорошо, что ближе чем в десяти минутах ходьбы машину оставить было негде, – меньше опасности для них с отцом, если на меня и правда объявят охоту.
С холма хорошо видно ряды домиков – даже поздним вечером. Так или иначе, без света местные не сидят – у кого-то генераторы, у кого-то все еще свечи и керосинки... Ловлю себя на том, что хочется пройтись по этим улицам – поглядеть, много ли народу уехало, не рухнула ли крыша в часовне… Старик Годарт, наверное, уже не работает могильщиком: даже когда я был мальчишкой, он жаловался на спину. Мы тогда дразнили его – горбуном – и…
Что-то мелькнуло у часовни. Фары.
Бегу так быстро, как могу. Автовладелец в Кюбьерете всего один, по крайней мере был раньше. Папа. Но у него не джип.
Перемахиваю через забор, прямо в огород. Сую в кучу листьев всю свою ношу и – к задней двери. Ключ не хочет проворачиваться, застревает и застревает, и я упираюсь коленом в дверь… Давай же… Наконец замок щелкает, распахиваю ее и бросаюсь наверх.
– Шейла! – Слава богу она здесь, заплетает девушке косу. – Они едут. – Хватаю девушку на руки. – Во дворе в листьях… кое-что полезное. Напиши мне в «Перекурку», как только они уедут. На старый псевдоним. И я… я люблю тебя.
Она обнимает нас обоих, на щеке у меня мокро от ее слез.
– И я тебя. Береги ее. И себя.
Сбегаю вниз по лестнице, распахиваю заднюю дверь и – через огород на холм. Заставляю себя не оглядываться. Девушка смотрит на наш дом. В какой-то миг мне хочется вернуться, закрыть их обеих своей спиной и вытащить нож – и будь, что будет… Но я знаю, знаю, что тогда будет. Поэтому бегу дальше – все дальше от дома. Так бывает: тебе нужно расстаться с кем-то, чтобы потом увидеться вновь, не оборачивайся же. Слышно, как хлопнула дверца машины, громкий мужской голос. Девушка у меня на руках всхлипывает, и я крепче прижимаю ее к себе.
Холм сменяется лесом – теперь ничего не слышно, только собственное дыхание и как ветки хрустят под ногами. Все кажется вот-вот услышу ее крик, но со стороны поселения тихо. Они не тронут ее. Они не знают, что это был я.
Ну вот, уже почти. Вот уже зеленое дерево, под которым я закопал медальон. Оскальзываюсь на листьях и хватаюсь рукой за ствол. Наступаю ногой туда, где лежит медальон – под подошвой чувствуется твердое. Но мне нужны свободные руки.
Спускаюсь к машине – ноги скользят по листьям, – и открываю заднюю дверцу.
– Забирайся.
Девушка ни жива не мертва – держится за меня и дрожит, и все смотрит куда-то назад. Осторожно расцепляю ее пальцы на своей шее и сажаю в машину. Глядит на меня, щеки в слезах.
– Сейчас…
Закрываю дверцу, стряхиваю с лобового стекла ветки и возвращаюсь к дереву. Что-то скользит под ногой, я падаю, но умудряюсь приземлиться на коленку. Откапываю медальон – он холодный в моей руке, «Жаклин» гранями впивается в ладонь, под пальцами скрепит земля. Наматываю его на руку и сажусь за руль. Теперь бы только выехать отсюда…
Получается все, наверное, только чудом – низина остается позади, и я сворачиваю в колею. Прибавляю скорости – дорога, как гладильная доска, одной рукой пристегиваюсь, другой удерживаю руль. Поле и жидкий лес на холме никак не кончаются, уже начинает казаться, что я съехал не на ту дорогу… но наконец впереди показывается трасса. Выезжаю на асфальт и вжимаю газ. Ну вот и все… если нас заметили, пусть погадают, куда я свернул.
Сзади слышится тихий всхлип.
Наклоняю зеркало, чтобы увидеть мою пассажирку. Дрожит. Забилась в угол сидения.
– Все… будет хорошо. Смотри в окошко, какие звезды…
Сам смотрю на стрелку бензобака. Час-другой – и будем на нуле, но Шейла дала с собой бензина. До «Перекурки» дотянем.
Мимо проносятся деревья, столбы с обрубленными проводами… Снова и снова – меняются только указатели. Но я хорошо помню дорогу – заезжал в «Перекурку» перед кражей. Пробыл там день – плавил подделку, заменял дворники, покупал бензин… Шоколадные трюфели тоже оттуда.
Заставляю себя глубоко вдохнуть. Все будет хорошо. И оглянуться не успеешь, как от нее придет весточка.
***
Но перестать думать об этом так и не выходит, несмотря на все мои попытки сосредоточиться на дороге. Когда руки заняты, мысли почему-то всегда так и прут… Из этого состояния меня выводит только мигание топливного датчика.
Приходится остановиться.
– Эй?.. Я… выйду на минутку.
Включаю фонарик и оглядываюсь на сидение. Девушка свернулась калачиком под моим одеялом. Вроде спит.
На улице хорошо… Прохладно, и после звука мотора приятно тихо. Пахнет цветами – правда, когда я заправляю бак, запах бензина все перекрывает. Наверное, я бы постоял здесь подольше, если б не спешил. Подышать и размять ноги в долгой дороге всегда приятно.
А она будет долгой.
Закрываю багажник с пустыми канистрами и возвращаюсь за руль. До «Перекурки». Устроим пикник. Вряд ли девушка знает, что это такое.
Оглядываюсь на заднее сидение. Все еще спит. Даже завидую немного – все-таки хорошо спать, когда кто-то тебя везет.
Завожу мотор, и все начинается по новой: дорога в свете фар, поля, столбы и остатки проводов… В 9:20 по встречке проезжает машина, – что за марка, я не увидел за светом фар. В 10:13 в лесополосе показываются костры…
В 2:00 небо по-прежнему темное. Стрелка бензобака ползет к нулю. Перед глазами рябит от дороги; деревья, столбы, поля – все теперь только фон. Смотрю на указатели и пытаюсь воскресить в памяти нужный поворот – в который уже раз, пока вдалеке наконец не показывается указатель на «Перекурку». Ржавый огромный щит, на котором и днем-то ничего не разберешь.
Установили его не так давно, как может казаться – просто что нашли, то и поставили. Выбор сейчас не особо велик. Пять лет назад – тогда я проезжал здесь впервые, – тут была автозаправка. Потом, как мне уже рассказали, она превратилась в лагерь гуманитарной помощи для тех, у кого Болезнь отняла слишком многое. Тогда же тут появилось отделение голубиной почты, одно из немногих, что сообщается с Кюбьеретом. После очередной волны эпидемии, когда показалось, что все закончилось, гуманитарку свернули. А беженцы остались – в итоге заправка обросла магазином, ремонтной мастерской, маленькой ночлежкой… Люди останавливаются, меняют батарейки на еду, еду на бензин. Для всего этого потребовалось название, с которым особо не стали заморачиваться. И щит, с которого это название почти что стерлось.
Заезжаю в железные ворота под щитом. Кроме моей, машин всего две – старенький пикап и наполовину перекрашенная газель. Плохо… Случись что, скрытно ретироваться не выйдет.
Останавливаюсь на заправке – подальше от обеих машин, и от большого костра перед двумя хлипкими зданиями. Выключаю зажигание и откидываюсь на спинку кресла. Колеса подо мной как будто все еще едут. В ушах звенит тишина.
Девушка сзади задвигалась. Оборачиваюсь. Глядит на костер. Пальцы сжимают уголок одеяла. Если она всю жизнь была взаперти, то и не знает, что произошло с миром.
– Не бойся. Это у них для света. Электричество… ну, его почти нигде нет.
Поворачивает голову ко мне.
– Тут останавливаются отдохнуть. Запасы пополнить… и все такое. Кто-то вроде нас. – Смотрит. – Знаешь… Мне тоже нужно кое-что купить.
Ее дыхание начинает дрожать.
