Страница 8 из 9
Врач бледнеет и пятится. Что-то повисло в воздухе такое и мелькнуло в его глазах… Не знаю, что произойдет, но этого человека мне жаль.
Салазар улыбается и подает кому-то знак. Взрыв неприятного, похожего на лай, смеха. Несколько татуированных рук хватают врача и уволакивают прочь, под звуки рвущегося с треском окровавленного халата.
Гвалт и крики стихают в отдалении.
– Пойдем. – зовет Ян еще до того, как снова наступает тишина.
– Никуда я с тобой больше не пойду!
Снова взмахиваю оружием. Ян закатывает глаза и шприц летит в мусорное ведро. Он отступает на пару шагов и снова манит за собой.
– Давай. Все самое страшное позади. Ну же. Я тебя не обманывал.
– Не обманывал?! Ты… Ты меня… Да что это вообще такое… Что это за место? Что здесь происходит?!
– Не говори, что это было хуже того, от чего я тебя избавил. Я дважды спас твою жизнь, один раз – чтобы ее забрать. Я поступил бы так снова, но в этом больше нет нужды. И если жизнь по прежнему тебе дорога – я твой единственный шанс ее сохранить. А если нет – просто скажи. И все закончится здесь и сейчас.
Он ждет. Достоинство ускользает и с каждой секундой словно опухоль вырастает в горле ком. Все случается само собой: слезы брызжут во все стороны внезапным и бурным потоком.
Я снова слышу его голос, но не разбираю ни слова. Чувствую как что-то ложится на мои плечи. Его куртка. А простыня давно лежит где-то на полу. Это – самый унизительный момент моей жизни. Звуки его голоса тонут в сплошной завесе слез.
Внезапно я взмываю в воздух.
– Отпусти.
– Ты пойдешь сама?
– Да.
Плотнее запахиваюсь в куртку, поднимаю голову и до конца дороги смотрю только перед собой. Но смотреть и не на что: все те же однообразные, клаустрофобные коридоры, уже знакомый лифт и скалящиеся, неосвещенные змеиные норы боковых ответвлений.
Не знаю, сколько пришлось пройти, но дорога заканчивается в каком-то помещении и если бы не отсутствие окон, я приняла бы его за обычную квартиру.
– Где мы?
– Я здесь живу. Вернусь вечером. Можешь делать все, что захочешь, но никуда не выходи. Поняла?
– Да…
И я остаюсь одна.
Наученная горьким опытом, стою, не шевелясь и не спускаю глаз с массивного шкафа. Но ничьи глаза не прячутся в его глубине и только одежда предстает моему взгляду.
Другая мебель тоже выглядит безопасной и я осматриваюсь внимательнее. Отмываюсь от крови теплой водой и натягиваю первое попавшееся под руку – оно совсем не по размеру, но выбирать не из чего. Все еще дрожу, не то от холода, не то от пережитых впечатлений.
Снова осматриваюсь. Обстановка предельно спартанская, а единственной личной вещью оказывается зубная щетка. В третий раз инспектирую шкаф. Одежда чистая и опрятная, но до ужаса скучная и однообразная: упаковки одинаковых черных и белых носков, такие же футболки без принтов, что отличаются лишь формой выреза, несколько пар синих джинсов, одни черные и кожаная куртка, почти такая же как та, что недавно висела на моих плечах.
Стационарный телефон. Сердце ускоряет ритм. Почему-то Ян не запер входную дверь и я до упора поворачиваю замок. Не то, чтобы это должно меня обезопасить – всего лишь дать несколько лишних секунд скрыть следы преступления, пока скрипит в замочной скважине ключ.
А телефон выглядит странно. Но трубка вроде бы гудит как полагается и, кажется, аппарат в рабочем состоянии. Уходит время, чтобы научиться набирать номер, вращая причудливое колесо. Звоню в полицию. Сигнал обрывается еще до того, как слышатся длинные гудки. То же происходит со всеми остальными экстренными службами.
Кто-то рвется в дверь, телефон летит на пол и повисает на проводе.
Стучат. Слабо и негромко, совсем не так, как сделал бы это Ян, если бы вообще стал поступать подобным образом. Глазка в двери нет, но кто бы ни стоял сейчас по ту сторону, открывать я не стану ни за что на свете, даже голоса не подам, а посетителю рано или поздно придется уйти ни с чем.
– Открой, пожалуйста, дверь. – слышится приглушенный женский голос. – Я принесла тебе одежду.
А может, все-таки открыть?
– Я знаю, что ты там и ты меня слышишь. Нам обеим будет лучше, если ты меня впустишь.
Сдаюсь.
Эту женщину я видела уже дважды. Она шагает внутрь, робко, но с любопытством окидывает взглядом помещение – наверное, тоже здесь впервые – и только после обращает внимание на меня.
– Меня зовут Марьям.
– Зои.
– Как ты тут, Зои?
Ее интерес не кажется искренним.
– Ты в порядке? – повторяет она.
Снова фальшь. Она больше не кажется красивой, в отличие от самой первой нашей, мимолетной встречи.
– Значит, теперь вам стало это интересно?
Ее глаза на миг расширяются. Я думаю, она начнет кричать и это кажется весьма подходящим ее стервозной мордашке, но вместо этого Марьям вдруг отводит взгляд куда-то в сторону.
– Я… Мне жаль, что ты оказалась здесь. – произносит она, будто с трудом подбирая слова. – Но до этого момента я ничем не могла тебе помочь. Позволь мне сделать это хотя бы сейчас.
И все-таки она красивая. Явно не местная. Говорит с очаровательным, мелодичным акцентом, от ее голоса веет искусно выдержанным вином, изящными дамскими шляпками и кофе с круассанами. Наверное, в других обстоятельствах я схватилась бы за малейшую возможность подружиться.
– Как великодушно с вашей стороны. – я поджимаю губы и отворачиваюсь.
Кроткое выражение чувства собственной вины на ее лице сменяется раздражением и усталостью.
– Боже, да как хочешь. Будто без тебя проблем мало.
Она брезгливо кидает на пол пакет с какой-то одеждой и направляется к телефону. Оказывается, он нужен, чтобы заказывать еду. Но необходимые инструкции едва не проходят мимо ушей, а Марьям уже собирается уходить.
– Если вдруг решишься попробовать сбежать… У тебя не получится, но если все же попытаешься… Что бы ни случилось, ни при каких условиях не спускайся вниз.
Ее голос снова теплеет, она смотрит на меня долго и выжидательно. Наверное, это лучший момент растопить возникший между нами лед. Я и правда нуждаюсь в этой женщине, нуждаюсь хоть в ком-то живом и неравнодушном, а на языке вертится великое множество вопросов.
Но так они и остаются не заданными. Марьям уходит.
Проходят часы. Наверное, я хочу есть. А следом за этой мыслью обрушивается голод, придавливает, словно бетонная плита. Секунду назад я думать о еде не могла и вот уже коленки подгибаются от слабости.
Бросаюсь к телефону. Холодный, полумеханический голос со странным акцентом долго и монотонно озвучивает названия блюд и продуктов. Большую часть из них я встречала только в кино, а о существовании иных и вовсе не подозревала до текущего момента. Когда в голове становится мутно от осетрины и омлетов из черепашьих яиц, я набираюсь смелости остановить говорящего и прошу макароны с сосиской.
Больше всего на свете я мечтаю о самой что ни на есть обычной и заурядной сосиске. Но странная на вид и будто немая разносчица еды приносит что-то совершенно невообразимое. Увы, не чувствую ничего общего с тем, что покупала я в магазине рядом с домом, когда возвращалась из колледжа, едва волоча ноги.
И вкус проходит мимо. Еда лишь утоляет голод, но не приносит свойственного ей чувства сытого удовлетворения и покоя.
С такой проблемой я не раз сталкивалась в своей жизни и все они решаются ударной дозой сладостей. Но беспокоить сотрудников снова и так быстро мне неловко.
Сижу в кресле. Хожу по комнате кругами. Одним глазком поглядываю в пустой и мрачный коридор. Укладываюсь на небольшой и очень жесткий диван – не ложиться же без спроса на чужую кровать.
Просыпаюсь спустя много часов. На часах ранее утро, я по-прежнему одна. Завтракаю овсяной кашей с изюмом.
Снова брожу кругами. В который раз обыскиваю ящики и шкафы. Не нахожу ничего, что могло бы прояснить мое положение, ответить на висевшие в воздухе вопросы или рассказать хоть что-то о человеке по имени Ян.
Хорошо бы принять горячую ванну. Долго рассматриваю в зеркале странные отметины на своем горле и ограничиваюсь лишь коротким душем: уж очень не хочется, чтобы он застал меня посреди процесса.
Когда каждая мелкая деталь моей темницы выучена наизусть, я снова хочу есть. Не столько от голода, сколько от скуки.
В этот раз непременно дослушаю занудный голос до конца. Как всегда переоцениваю свое терпение. Набираю целую гору каких-то вкусностей. И все они оказываются совершенно не тем, чего требует душа.
Пью чай и мысленно вспоминаю все, что успела почерпнуть из учебников. Наверное, выпускные экзамены в этом году пройдут без меня.
Снова хожу кругами, кругами и еще раз кругами.
До самой ночи так никто и не пришел.
Марьям
Весь вечер сижу у телефона, в пол уха слушая доносящиеся из ноутбука новостные сводки. Спокойнее было бы убить время чем-то из бесчисленного множества фильмов или, прости Господи, сериалов, но нет ни малейшего желания выбирать из них один единственный, а, самое главное, я так давно не проводила время подобным образом, что это стало казаться моветоном.
Надо бы еще раз навестить Зои, но девочка ясно дала понять, что не нуждается в моем обществе. И в глубине души я могу ее понять.
Продолжаю пялиться в экран. Уже ближе к ночи изображение перемещается в студию и серьезные, хорошо одетые люди с умными лицами обсуждают вероятность начала ядерной войны.
Выключить, захлопнуть крышку? Не потому, что эта тема меня не интересует, нет. Она пугает до чертиков. Но даже в столь жутком аккомпанементе мелодичные звуки родной речи все равно звучат лучше того собачьего карканья, что приходится слушать в последние годы от большей части окружающих меня… Людей. Пусть хоть сегодня побудут людьми.
А телефон по прежнему молчит. Конечно, никто не мешает позвонить и самой. За последние месяцы я почти смирилась с необходимостью поступать именно так: первой говорить «привет», задавать вопросы, далекие от вещей, что на самом деле происходят в жизни моих любимых, получать короткие, лишенные эмоций ответы и не иметь никакой возможности поделиться кошмарными событиями моей собственной жизни. Довольствоваться лишь звуками их голосов.
Я все равно люблю такие разговоры.
Но именно сегодня хочу почувствовать себя по-прежнему желанной.
Телефон молчит. Наверное, где-то взорвалась бомба и повредила вышку. Впрочем, я знаю, что на самом деле это работает не так. Пора готовиться ко сну. Увы, с последней таблеткой снотворного я расправилась буквально вчера. Ну почему, почему я не вспомнила об этом днем? Придется опять идти к Милтону, смотреть на его мерзотную, надменную рожу и второпях изобретать бессмысленный колкий ответ на очередную порцию насмешек.
Заснуть без помощи таблеток? Мой организм все еще способен справиться со столь нетривиальной задачей.
Словно в насмешку, голоса в ноутбуке на миг смолкают и снаружи доносит шквал визгливых воплей. Ур-сакх сходят с ума в ожидании охоты: носятся по коридорам, калечат друг друга и орут. Но хуже всего, что их крики я понимаю.
Они как дети. Не те, что сидят на детских площадках в смешных шапках с помпонами, играют с песком и размахивают пластиковыми совочками. Другие. Которые воровали, поджигали волосы своим сестрам и мучили животных, а теперь, обритые наголо, проводят остатки детства в заведениях с зарешеченными окнами и большими красными кнопками под столом каждого учителя. Детства, которое никогда не имело места быть.
Никто не рискнет ко мне приставать, но я все равно кладу в карман электрошокер и отправляюсь по пустым, погруженным в полутьму коридорам.
Крики становятся громче. Обретают ритм, сливаются в унисон. Теперь это музыка. Не классика, и даже не хип-хоп – уродливая содомистическая ария, полная первобытного восторга и упоения самыми отвратительными формами насилия.
Через пару сотен шагов из-за поворота появляется и оркестр: вопящая, беснующаяся толпа, в центре которой, на забрызганном кровью полу катаются две бледные, полуголые фигуры.
Месят друг друга кулаками, душат, впиваются зубами. Под их ногами мелькает… Что это? Вырванный человеческий глаз? Нет. Так не бывает. Мне показалось. Мне просто показалось.
Бьющаяся в экстазе масса не обращает на меня внимания. Протискиваясь на цыпочках вдоль стены, ускоряю шаг и растворяюсь в следующем коридоре. Напрасно пытаюсь вытрясти из головы вид окровавленного глазного яблока. Того, которого не было. Того, что просто привиделось.
Лифт приходит быстро, но лучше бы я ждала хоть час.
Внутри кабины уже знакомая официантка хорошо проводит время с двумя татуированными телами: тихо постанывает, под звуки ритмичных шлепков и тяжелого мужского дыхания. Одно из тел – Шкура.
Увидев друг друга, мы застываем. Через мгновение его морда озаряется мстительным выражением. Он сально ухмыляется, складывает губы в трубочку и несколько раз причмокивает.
Пытаюсь отвернуться.
Он наконец отрывается от официантки, делает шаг в сторону и демонстрирует содержимое своих спущенных штанов. Скалится, манит меня внутрь кривым пальцем.
– Да ты совсем охренел?!
Нимало не смутившись, скот продолжает полировать меня свинячими глазками, двигает тазом, тычет себе в пах и трясет членом.
Я наконец осиливаю скрыться из поля его зрения, через секунду снова слышатся шлепки: громче и быстрее, стоны сменяются повизгиванием. Зажмуриваюсь, затыкаю уши, но звуки уже пустили корни где-то в глубинах моего мозга и нет от них никакого спасения. Через минуту створки лифта смыкаются, но я уже знаю, что за картины будут преследовать меня в кошмарных снах ближайшие несколько недель.
Следующий лифт отправляет на нужный уровень в одиночестве и пространство наконец погружается в тишину. Больница встречает атмосферой кладбищенского покоя. Чем глубже – тем ближе к Ним.
Из мусорного ведра у входа в кабинет Милтона свисают изорванные, перемазанные кровью куски белой ткани. Мысленно ставлю галочку напротив мелкой необычной детали больничного интерьера.
Его кабинет пуст.
Зову врача по имени и пара разбуженных криком ур-сакх тут же поднимают вой, их стоны дополняются звяканьем наручников.
Я нахожу врача по запаху табачного дыма и не сразу узнаю в обычной одежде. Он лежит на кровати уставившись в потолок и даже не поворачивает головы. Пепельница наполнена до краев.
– Какого черта ты молчишь?
Не отвечает.
– Мне нужно снотворное.
Не глядя кивает на стоящий поблизости пузырек.
Забираю лекарство и на ходу проверяю этикетку: с придурка станется подсунуть мне слабительное.
Уже у самого выхода из отделения в глаза снова бросается мусорное ведро. Вытаскиваю и расправляю изорванную окровавленную ткань – его халат.
