Страница 7 из 9
– Ты не знаешь? Серьезно? – ухмылка Мерата становится шире и я жду, позволяя насладиться его собственным остроумием. – Ну так, слушай внимательно. Сейчас ты узнаешь величайший мужской секрет их всех, что когда-либо раскрывала эта планета. Готов? В общем, дело вот в чем: женщины и клетчатка…
Я и правда слушаю внимательно, Мерат не подведет, в конце концов это и правда будет весело.
Зои
Тепло и спокойно. Сквозь прорези в синих занавесках виднеются часы. Наверное, сломанные, потому что большая стрелка двигается рывками и стоит лишь моргнуть – прыгает на несколько делений вперед, а иногда и вовсе назад.
Порой время все же обретает более правильное течение, но каждый раз такие периоды обрываются с появлением аккуратного человека в медицинском халате. Он выглядит столь уверенно и солидно, что никаких сомнений не остается: все хорошо, я в надежных руках.
И словно по волшебству возникает из его кармана шприц, затем исчезает где-то за границей поля зрения, появляется снова, но уже пустым. А я проваливаюсь в мягкое, ватное облако, едва успевая окинуть взглядом исчезающую белоснежную спину.
Так происходит и в этот раз, но распорядок событий в последний момент нарушен звонкими шагами и чьим-то голосом.
– Что ты хотел?
Занавеска сдвигается в сторону и появляется женщина. Кажется, я видела ее раньше, но в упор не могу вспомнить где. Врач откладывает шприц, оборачивается и упирает руки в бока.
– Что мне с ней делать?
– Ты меня спрашиваешь? – не повернув в мою сторону головы, женщина поджимает губы. – Откуда она взялась?
– Глашатай притащил.
– Вот и делай, что он сказал.
– Твою мать, Марьям, если бы все было так просто, я обошелся бы без твоей «помощи». Он не сказал ничего.
– Ну, значит найди его и спроси. Все, что происходит в этом отделении – твоя ответственность.
– Не буду я никого искать! Общаться с ними – твоя ответственность.
– Я даже не знаю, кто ее принес!
– Твои проблемы.
На несколько секунд это заставляет женщину задуматься, затем ее лицо светлеет.
– Вообще-то, нет. Она ведь не в моей койке разлеглась.
Они долго сверлят друг друга презрительными взглядами.
– Скину в инкубатор, а если спросят, скажу, что это была твоя идея. – объявляет врач, мерзко ухмыляясь.
– Только попробуй. – фыркает женщина и через несколько секунд о ней напоминает только удаляющийся цокот каблуков.
– Сука. – вполголоса бросает врач вслед и тоже исчезает за занавеской.
«Инкубатор» – лишь этому слову удается проникнуть сквозь окутавшую сознание пелену. От него веет холодом, даже на слух оно звучит тошнотворно и начисто развеивает ощущение теплого, почти безмятежного покоя. Пусть я с трудом вспоминаю свое собственное имя, понятия не имею, где нахожусь, но ни в какой инкубатор по своей воле не отправлюсь.
Пора действовать.
Минутная стрелка продолжает вялое движение по циферблату, а я едва могу пошевелить пальцами. Но лекарство выводится из организма все быстрее и свобода движения конечностями возвращается. Пока еще непослушными, словно деревянными, но постепенно обретающими уверенность и даже отдаленное подобие силы.
Неожиданно и слишком резко – до боли в висках оживают в памяти воспоминания последних дней. Вспоминаю внезапно и сразу все: чудовищные глаза, смерть Гектора, запах перегара и грубые, сальные прикосновения. Войну. Маму.
Оказывается, я лежу на больничной кровати и вид мой до страшного непотребен. Вырываю из вены капельницу и тонкая алая струйка скользит по предплечью. Срываю с груди пульсометр и висящий на стене компьютер отзывается громкими тревожными гудками. Стиснув зубы, сантиметр за сантиметром извлекаю из своего нутра тонкий, пластиковый шланг и низ живота отдается омерзительным жжением. Отбрасываю его на пол – он сворачивается змеей – и долго вытираю о постель перемазанную вазелином руку. Всего лишь мочевой катетер. Я видела их не раз, даже ставила.
Оборачиваюсь простыней, вооружаюсь найденным поблизости шприцем – он наполнен прозрачной, неотличимой от воды, но очень подозрительной жидкостью.
Стою посреди длинного зала, обрамленного рядами таких же синих занавесок. Впрочем, почти все из них сложены, а стоящие за ними кровати пусты. За спиной все еще звенит аппарат жизнеобеспечения и надо бы скорее вытащить его из розетки, но то ли всхлип, то ли стон раздается из соседней палаты.
Звук повторяется. Одним только пальчиком отодвигаю край полотна.
Человек бледный, как снег, с безволосой, покрытой шрамами и уродливыми татуировками кожей, прикован к кровати наручниками. Увидев меня, он облизывает губы раздвоенным языком, вытягивает шею и несколько раз клацает челюстями.
А потом начинает выть и с каждой секундой звуки его голоса становятся все громче и надрывнее.
Монитор кричит с одной стороны, человек с другой. А я стою посередине и вращаю головой.
– Эй, какого… А ну вернись в кровать!
Врач появляется на противоположном конце зала и бросается ко мне.
– Я… Простите…
– Я сказал в кровать!
Он хватает за локоть, тащит, мне больно, я пытаюсь вырваться, он разворачивается и я вижу в его глазах ненависть, с которой никогда не смотрели на меня прежде. Чем заслужила я такое отношение? Наверное, сделала что-то не так. Наверное, надо извиниться.
Его ладонь разрезает воздух – звон, вспышка в глазах и снова немеет половина лица.
Я в темном коридоре. Чувствую запах провонявших потом и перегаром солдатских тел; слышу их гадкий, тошнотворный смех и ощущаю скользкие, холодные пальцы, что вцепились в мою промежность.
Пронзительный визг возвращает в реальность. Врач валяется на полу, скорчившись и прижимая ладони к шее. Ручьем текут слезы по его лицу, он трясется, а воротник халата – алый, как почему-то и моя сжимающая шприц рука.
Я поднимаю глаза, ожидая снова увидеть застывшую в дверном проеме фигуру с пистолетом. Но мы по-прежнему вдвоем.
Это сделала… Я?
Что же я натворила? Он лежит у моих ног в предсмертной агонии, он умирает и это моя вина – я убила его, пырнула в шею. Повела себя как последняя дура, он просто меня лечил, он хотел помочь…
Теперь меня посадят в тюрьму. Я убила человека и буду сидеть в тюрьме.
Резкий топот заглушает рыдания врача. Озлобленные, татуированные морды толпой вываливаются из коридора.
Бежать. Вперед, туда, где нет перед глазами стен!
В спину несутся проклятия, по бокам мелькают пустые, плохо освещенные тоннели и запертые двери. Одно за другим сменяются темные ответвления, похожие на змеиные норы, откуда выскальзывают новые и новые преследователи, все как один страшные и отвратительные. Время слилось, превратилось в бесконечную адреналиновую скачку.
Бегу вперед, пока есть силы. Пока бежать не оказалось некуда. Свернула не туда и очутилась в тупике, в грязной туалетной комнате.
Топот разрывает барабанные перепонки. Запрыгиваю в одну из кабинок и залезаю с ногами на унитаз. Держусь обеими руками за шприц, выставив перед собой погнутую окровавленную иглу. Топот и крики приближаются, долбят по ушам, становятся невыносимы.
И начинают стихать. Не переставая вопить, толпа преследователей проносится мимо.
Закрываю глаза. Дышу, просто дышу.
За что же мне все это?
Наверное, я могу выбраться наружу, достать из стены какую-нибудь решетку и проползти незамеченной через вентиляцию. Ведь именно так всегда происходит в кино. Где-то глубоко на заднем плане сознания мысль кажется сомнительной, но это и не важно. У меня все получится. Обязательно получится. Иначе я просто не выдержу. Иначе разорвется сердце.
И вот я легко и беспрепятственно проникаю к свободе сквозь узкие вентиляционные шахты и подставляю лицо долгожданному солнечному свету. Именно солнечный свет – это защита и безопасность. Не знаю почему, но солнечный свет – избавление от всех выпавших на мою долю испытаний.
Наверное, я пришла в себя, потому что сердце уже не отдается в ушах болезненным ритмом, а пальцы рук и ног начинает покалывать от холода. Открываю глаза.
Стены кабинки, покрыты уродливыми, похабными рисунками, нечитаемыми надписями и разводами грязи, о происхождении которой не хочется даже думать. Почти готова опуститься на пол и краешком глаза выглянуть из под дверцы.
Снова шаги. Неторопливые, но быстрые и уверенные. Им вторят такие же. Внезапно звуки смолкают совсем рядом с моим укрытием. Снаружи слышатся приглушенные голоса:
– Нин Сикиль.
– Нун Гараш.
– Наша встреча весьма удачна. Нун Гараш приглашает Госпожу присоединиться к нему на ближайшей охоте.
Второй голос кажется знакомым. Я слышала его совсем недавно.
– Нин Сикиль ценит приглашение, но предпочла бы охотиться в одиночку.
– Нун Гараш понимает, – в интонациях говорившего слышится насмешка, – И полностью разделяет подобные предпочтения. Однако, он настаивает.
– Если Нун Гараш желает пообщаться, то Нин Сикиль желает знать о предмете разговора заранее.
– Предметом разговора является один старый внутрисемейный вопрос.
Короткая тишина снова нарушается знакомым голосом:
– Слушай, Салазар, при всем уважении, но ты либо прямо говори, либо ничего не выйдет.
Голос утратил свой официоз и я наконец вспоминаю этого человека. И он мне тоже не друг, но если враг, то враг хотя бы знакомый.
– Давай не посреди коридора об этом. – вздыхает его собеседник.
Тяжелые шаги смолкают в считанных сантиметрах от моего убежища, голоса зазвучат громко и отчетливо. Выглянув из-под двери, я легко могла бы протянуть руку и дотронуться до их обуви.
– Не знаю, поймешь ли ты о чем речь, но мы желаем вернуться к разговору, который в последний раз поднимался в этих самых стенах примерно 80 лет назад. Некоторые, кхм… Аспекты… Существования семьи требуют переосмысления и Нун Гараш хотел бы просить о скромной возможности припасть к источнику ее неоспоримой мудрости.
На этот раз оба замолчали надолго.
Издалека слышится приглушенный топот множества ног и крики доктора.
Хотя бы удалось не запятнать свою совесть убийством. Впрочем, что даже тюрьма начинает казаться благополучным исходом. Но дойдет ли дело до тюрьмы? Захотят ли эти бледные, змееподобные чудовища передать меня в руки правосудия? Не лучше ли было умереть?
– Она здесь, я видел по камерам! – кричит доктор и толпа вламывается в туалет.
Преследователей много – я слышу, как задние напирают на передних, наступают им на пятки и заталкивают внутрь. Но передние застывают, словно замороженные.
– Это что?
Ян произносит два слова, вроде бы спокойно, но я вижу, как выглядит он, стоя в забрызганном кровью коридоре над человеком, которому только что пустил пулю прямо в живот.
– Мы… Девка сбежала… Здесь прячется. – запинаясь отзывается доктор.
Одна за другой распахиваются по направлению ко мне дверцы кабинок. Настал момент когда нужно смириться и сохранить остатки человеческого достоинства. Выйти самостоятельно и не позволять им вытаскивать себя силой.
Но я не успеваю.
Дверь открывается, я держусь обеими руками за шприц и до боли в позвоночнике вжимаюсь в стену.
Ян смотрит спокойно, в его глазах ни злобы, ни удивления.
– Вылезай. – говорит он.
Слова застревают в горле.
– Давай, вылезай. – повторяет он.
Я не пойду в инкубатор. Хочу объявить об этом твердо и уверенно, но с языка срываются только всхлипы.
– Ты пойдешь со мной. Не бойся.
– Нет. Это плохая идея. – тихо шепчет тот, кого зовут Салазар.
И двое медленно переглядываются. Потом их взгляды снова обращаются ко мне. Салазар делает шаг и что-то жуткое в его взгляде заставляет взмахнуть иглой.
Но Ян кладет руку на его плечо и тот отступает.
– Пойдешь, сучка, пойдешь! Вылезай тебе сказали! – кричит врач, подпрыгивая за их спинами.
– Она не хочет в инкубатор. – не глядя бросает ему Ян.
– Не хочет?! Она меня чуть прикончила, а теперь не хочет?!
Крупные капли слюны вылетают из его рта и оседают на лицах Яна и Салазара. Они снова переглядываются. Я этого не вижу, но чувствую: все находящиеся в помещении устремляют взгляды на врача.
Мертвую тишину нарушает Ян.
– Нин Сикиль благодарит за приглашение. Шпионкой я займусь. А ты, – его губы трогает едва заметная улыбка. – Помоги доктору наклеить пластырь.
