– Какой город? – вздохнул Алексей Иванович после паузы.
– Как какой? – удивился Крыса. – Москва, какой еще.
Он произнес эти слова, будто ни в мире, ни во сне не существовало других городов.
Алексей Иванович спиной почуял, как открылся лифт. В коридор, свирепо дыша, вывалилась пестрая команда, которую возглавлял приятный молодой человек в рубашке навыпуск и с кудрями, зачесанными назад.
– Он пойдет со мной, – проговорил молодой человек, останавливая подручных.
Команда застыла, а Алексей Иванович, обреченно вздохнув, побрел за командиром. Лифт закрыл за ними двери и тронулся.
– Игнатий, – командир протянул руку, которую Алексей Иванович проигнорировал. – Брось, послушай внимательно, эти горе-наполеоны не знают твоего ресурса. Пытался выйти? Кто дергал дверь – ты или второй? Здесь у каждого своя роль… попробуй выскочить, только сам.
Двери растворились, и Алексей Иванович опять оказался в зале с мечами. Игнатий пропал, а Валентин Петрович встретил Алексея Ивановича кривой усмешкой.
– Испугался? – спросил он. – С нами надо дружить. Вот тебя выгнали из больницы, а мы скажем слово, и тебя вылечат, хоть от рака, хоть от проказы.
Надежда вернуться к жизни ослепила Алексея Ивановича, и он позабыл, что эти двое только что расправились с человеком, виновным лишь в просчете.
– Чего вы хотите? – выговорил он голосом, севшим от волнения.
Яков Леонидович вытер жирный лоб платком и кивнул.
– Тертый калач, – бросил он партнеру. – Пригодишься, но твой безмозглый приятель лишний. Завтра оформишься в гостиницу, возьмешь ключи от склада. На нижнем стеллаже, в сумке – банка из-под леденцов, в ней порошок. Бросишь щепотку приятелю, когда будете пить чай… понял?
– Понял! – выкрикнул Алексей Иванович, не соображая, что говорит. Он очутился на лестнице и обнаружил, что, получив преступный урок, теперь избегает Максима. В его душе заскребли кошки, но он затвердил себе, что это лишь сон. Ноги сами несли его вниз, в холле он вспомнил совет Игнатия и толкнул дверь. В его лицо ударил ночной воздух, он выскочил на крыльцо и тут же проснулся.
IX
Фантасмагория казалась убедительной. Алексей Иванович не сразу понял, что лежит на нециклеванном полу под полками, набитыми книгами. Судьба, показывая ему заумные слова на корешках, словно издевалась над ним, выпячивая его убожество и дразня напоследок. Мол, как жил неучем, так и помрешь.
Он слышал, как хозяин ковырялся в прихожей, ворча: пенсия – гроши… цены – заоблачные… товары – одноразовые… сытые хари. Потом щелкнул замок, и крамольники, затаившиеся в комнате, расслабились. Максим, пренебрегая Егоровым поручением, никуда не торопился, и вид у него был какой-то обескураженный.
– Вроде не пили, а глюки, – пожаловался он, пряча глаза. – Видел ларечника с вокзала. Будто он вместо кого-то отравил нас… и его зарубили мечом, прямо в шею. Оттуда фонтан, и кость хрустнула.
– Я тоже видел, – посерьезнел Алексей Иванович, до которого дошло, что видение нельзя отбросить просто так.
Москва оборачивалась перед ним пугающими личинами. Надо было уносить ноги, подкрепив для начала силы, и Алексей Иванович предложил сбегать за продуктами, но приятели пошли вместе. Разгоряченный Максим взахлеб делился сонными подробностями, а Алексей Иванович, слушая его, то и дело вздрагивал, потому что видел то же самое, до их расставания в холле. Максим тогда поднялся на второй этаж и заплутал среди коридоров. За закрытыми дверями кто-то разговаривал, но напуганный расправой Максим только прикладывал ухо к скважинам, улавливал голоса, но заглядывать внутрь не рисковал. А потом выскочили охранники, притащили его в зал с мечами, и там…
На этом пассаже смущенный Максим соврал, что проснулся, но его натянутый голос вынудил Алексея Ивановича не поверить отговорке. Он сам, во избежание волнений, поступил похоже, утаив кусок одиночного трипа, в котором благообразные монстры обязали его отравить Максима, пообещав московские клиники и долгую жизнь. Верить в чудо было приятно, но Алексей Иванович не порхал по воздушным замкам и понимал, что химеры в его болезни бессильны. Он только дивился изощренности собственного разума, который воспроизвел диковинный сон, или изощренности неизвестного ретранслятора, который внушил им с Максимом одну иллюзию на двоих. Усмехаясь, он повторял про себя: это же надо. Склад, стеллаж, сумка, банка из-под леденцов. Он не сомневался, что даже не проверит эту дикую инструкцию, потому что ни о какой гостинице не знает, и все мечтания куда-то устроиться ему, больному, в чужом городе – пустое, дым.
Они позавтракали на скамейке перед продуктовым магазином – купили кефира и сосисок в тесте, которые штамповали за окошечком с обманным ярлыком «пекарня». Максим словно боялся упускать Алексея Ивановича из виду. Он лебезил, краснел, заискивающе заглядывал ему в глаза и, когда знакомцы уничтожили скудную снедь, Алексей Иванович поддался на уговоры, держа в уме, что терять ему нечего. Он позволил проводить себя к отделу кадров, и, едва он, вялый и нерешительный, открыл рот, как тетки подскочили, словно ужаленные, и в два счета приняли у Алексея Ивановича заявление. Через десять минут прибежал взмыленный гостиничный директор и зачитал новому сотруднику его обязанности голосом эстрадного декламатора. Условия, по понятиям бобыля, оторванного от семьи, были невероятные. Алексею Ивановичу предписали жить в гостинице и быть на подхвате круглые сутки, на случай если где-то навернется электрика, сломается чайник или шаловливый гость сунет пальцы в розетку. Вдобавок за эту синекуру ему полагалась скромная зарплата.
Через десять минут директор уже тащил его куда-то. Сперва они завернули в главный вход, и Алексей Иванович, стоя посреди вестибюля, осмотрелся. Наверху, под аркой, висела застекленная клетка, по которой, как зверь в неволе, бродил человек, похожий на бомжа. Время от времени он спотыкался, поворачивал голову, и от его ненавидящего взгляда Алексею Ивановичу стало не по себе. Он уже не ждал ничего хорошего от непонятной конторы, но вернувшийся директор уверил его, что вопросы улажены.
Гостиница в видимости института, за углом оказалась утонувшим в липах двухэтажным зданием. Рыхлая блондинка проводила его флегматичными глазами из-за стойки. Очутившись в полуподвальной каморке, Алексей Иванович спросил себя, что это было. Жизнь закладывала крутые повороты, и он не успевал перевести дух. Адекватному человеку на его месте следовало, скрепя сердце, выклянчить у родственников перевод, купить билет в свой закопченный город и явиться в диспансер, не тратя драгоценного времени. Но малодушный Алексей Иванович ухватился за нелепую идею – проработать месяц, получить деньги и, прибыв домой, гордо врать семье, будто провел это время в московской больнице, чтобы не терять лица перед смертью.
Ему понравилось новое место. Здесь было тесно, темно, забористо пахло фастфудом, но во всем чувствовалась основательность прошедшей эпохи. Он бегло осмотрел хозяйство, проверил электрооснастку и понял, что на ее переделку не хватит остатка жизни. Склад, где громоздились горы ведер, канистр и бытовых приборов, он отложил на потом, и лишь ради забавы заглянул на нижнюю полку. Сумка со сломанной молнией бросилась ему в глаза. Он залез внутрь и среди тряпья и пакета с поношенными кедами сорок седьмого размера обнаружил баночку из-под монпансье. Потряс жестянку у уха, услышав, как внутри пересыпается порошок. Снять крышку и обнаружить нечто ядовитое показалось Алексею Ивановичу, помнившему его паскудное задание, чрезмерным, однако он, не собирался плясать под чужую дудку, так что не обеспокоился за Максима. Его взволновало другое. Сознание болезни сделало его чутким к чужим страданиям, и кровавая сцена нарисовалась перед глазами, обретая смысл – он заподозрил, что несчастного коробейника уничтожили наяву, и что именно он, напялив потерянную кепку, виноват в этой бойне.
Он призвал рассудок, но беспокойство не проходило, и Алексей Иванович не выдержал. Выйдя из гостиницы и мучая прохожих несуразными вопросами, он отправился на вокзал, где битый час пробродил под подвесами светильников, мимо ларьков и загородок. Он высматривал служителей, разглядывал полицейских, приставал к носильщикам. Вокзал был огромный, многонаселенный, и все, кого он пытал, огрызались либо отворачивались. С трудом Алексей Иванович отыскал худого мужика со шрамом на губе, и тот, поправляя лихую фуражку с ключом и молотом, поклялся, что коробейник не появлялся. С тяжелым осадком, путая линии метро и автобусные номера, Алексей Иванович вернулся на улицу Верхние Липки. Сердце, редко его тревожившее, опять заявило о себе даже не болью, а пугающим внутренним затишьем, как перед грозой, и Алексей Иванович, веривший чутью больше, чем разуму, знал уже точно, что с горемычным продавцом стряслась беда.
По пятачку у гостиничного крыльца, отклячивая зад, прохаживался молодой человек в приталенной рубашке. Алексей Иванович поймал на себе его ищущий взгляд и на мгновение забыл, где находится. Пока он таращился на реального Игнатия, тот подпрыгнул и бросился навстречу с такой прытью, что Алексей Иванович испугался, как бы возбужденный Игнатий не бросился ему на шею.
– Куда ты провалился? – выпалил Игнатий и, не дожидаясь ответа, затараторил: – Вспомни, это важно: как было с бутылкой? Ты выпил всю? Закусывал? Глотал таблетки? – он ухватил Алексея Ивановича за рукав и потащил через бордюр.
Гадая, не свихнулся ли он от избытка потрясений, Алексей Иванович дал утащить себя в сквер на лавочку.
– Не темни, ты вышел, – Игнатий бился в горячечном ознобе, пока Алексей Иванович не понимал, о чем речь. – Во сне, во сне! Как это? Может, у воды был привкус? Где бутылка – выкинул? – он огорченно всплеснул руками, словно выкинуть пустую бутылку было чем-то из ряда вон. – Может, оставил? Хоть глоток? Может, пролил на себя?
– На джинсы… – выдавил Алексей Иванович и вскочил, потому что обезумевший Игнатий вцепился ему в колено.
– Отдай! – выпалил он, и Алексей Иванович отпихнул буйного психа, готового стянуть с него штаны. Игнатий отлетел на газон, сверкнул глазами, но взял себя в руки – повернулся к улице, запрокинул голову и взвыл:
– Витяаа!…
Из машины, припаркованной неподалеку, с достоинством выбрался седовласый, но моложавый водитель в кипельно белой сорочке.
– Витя, немедленно в офис! Возьми комплект для охраны… нет, это долго, давай в торговый центр к метро – купишь джинсы…
– Какой размер? – поинтересовался корректный Витя, грациозно, как жираф, наклоняя голову.
– Купи несколько! – закричал Игнатий. – Скажи продавщицам, они знают, – он заколотился, как в припадке. – Не тряси башкой! Вытащил джек-пот!.. Обязан отдать! Я заплачу!..
Неторопливый Витя отбыл, а Игнатий лихорадочно завился вокруг лавочки, ноя и извиваясь от нетерпения:
– Как я рвался на улицу, – стонал он. – Что ни делал. Чуть не угробил здоровье, вбухал кучу денег… может, это метаболизм? Препараты? …
Внезапно он остановился, как пораженный молнией.
– У тебя ведь рак, – ахнул он. – Быть не может… стоп! – взвизгнул он, заметив, что потерявший терпение Алексей Иванович собирается уйти. – Отдай вонючие штаны… а то ищи ветра в поле.
Алексей Иванович насторожился при загадочном «ищи ветра в поле», но Игнатий, казалось, совсем спятил. Он чертил в воздухе руками, разговаривал сам с собой и, когда приехал Витя с хрустящим пакетом, полным новеньких джинсов, Алексей Иванович понял, что от двоих ему не отбиться. Он залез в салон и переоделся в обнову, пахнущую тканевой краской. Потом его вытолкали на тротуар, и машина Игнатия, газанув, умчалась прочь. Алексей Иванович был в новых, не по росту длинных джинсах, сбоку торчала этикетка, а его рука инстинктивно сжимала рыжую пятитысячную бумажку, которую второпях сунул ему участник странной сделки.
Алексей Иванович даже пригорюнился, подумав, что найди его эта бумажка двумя часами ранее, он бы не выдержал: купил билет и уехал домой.
X
Евгений Семенович поехал на работу пораньше. Когда поднималась волна корыстного интереса к делам его тестя, он норовил убежать из дома, тешась иллюзией, что на работе его не найдут. Он не выносил, когда на квартиру являлись делегации с меморандумами неограниченного диапазона, от щедрых посул до свирепых угроз. Всегда эти визиты происходили по одной удручающей схеме. Матвей, поджимая хвост, заявлял, что именно Евгений Семенович, вечный радетель о семейном покое, провоцирует неадекватов, ломящихся в их дом стадами, хотя если кто-то и вызывал упреки, то скорее Мара с Соней, потому что Небогатов был им кровной родней, а Евгений Семенович, посторонний академику человек, оказывался виноватым без вины.
Мара тоже пеняла отцу за контакты с искателями научных истин, хотя Евгений Семенович не находил удовольствия в этом общении. Просто он не любил скандалов, боясь, что сомнительная публика, среди которой попадались сбесившиеся идиоты, подожжет квартиру или разобьет табор на лестничной клетке, после чего разъяренные соседи устроят семье суд Линча, не разбираясь, кто прав, а кто нет.
Что до Сони, ее развлекали эти нашествия. Забавляясь, они заводила знакомство с наиболее харизматичными балбесами, жаждущими откровений, и даже приглашала некоторых в квартиру, причем гости совершали набеги на шкафы и ящики стола, рвали ценные фотографии, а некоторые прихватывали вещи и деньги, не брезгуя и мелочью из кошелька.
Одно время Евгений Семенович внушал домочадцам, что всего лишь отводит беду от семьи, но потом ему надоело принимать похмелье в чужом пиру и, как только попахивало жареным, он предоставлял домашним отбиваться от визитеров самостоятельно.
Беспримесный, чистейшей воды бардак, творящийся у них в институте, нравился ему, как самое надежное укрытие. В кафедральной лаборатории, где он отсиживался, телефонную трубку, пренебрегая инструкциями, не брали вообще. Леночка, заслышав треск аппарата, морщила нос, считая, что не обязана отдуваться за всех. Одинокому Слободскому никто не звонил. Пройдохи-лаборанты, случайно появляющиеся на рабочих местах, прятались то от кредиторов, то от женщин, то от органов правосудия, и даже телефонные номера меняли так часто, что сотрудники деканата, когда им требовалось выловить какого-нибудь бездельника, заходили в тупик.
Явившись в лабораторию, Евгений Семенович занялся делами. Его, как и остальных коллег, интересовало, чем закончится бодание с «Андромедой». Издевательская надбавка, которую «Андромеда» платила сотрудникам, была невелика, но без этого аналога пособия по безработице нарушилось бы неустойчивое факультетское равновесие. Толковые специалисты давно разбежались по сытным кормушкам, и на кафедре остались лишь ментальные инвалиды, согласные имитировать деятельность за гроши, однако без «Андромедовских» копеек утрачивался и этот хрупкий баланс, поэтому Евгений Семенович понимал, что немыслимые требования, выдвинутые «Андромедой», могут стать толчком, который разрушит этот карточный домик до основания
Он нехотя обсуждал варианты со скучным, ленящимся напрягать извилины Слободским, когда в лабораторию заглянул вальяжный завкафедрой Милютин. Евгений Семенович никогда не понимал, что привязывает их начальника, неплохого педагога, к их убогому заведению. Он знал, что Милютин преподает еще в нескольких институтах, вполне престижных. Но, видимо, в их богадельне завкафедрой привлекал дутый статус и подкупал расслабляющий гомеостаз, когда не надо участвовать в естественном отборе: его не подсиживали, против него не плели интриг, и никто не претендовал на его бросовое кресло.
– Безобразие! – возгласил Милютин, поймав обрывки разговора. – Коллеги в шоке… это просто нахальство. По сути, фирма хочет контролировать наше образование. Откуда мы знаем, что придет им в голову? Могут сказать, что математика не нужна – учите студентов устному счету и арифметике.
– А ректорат? – ядовито спросил Слободской. – Неужели выпустит куш из рук?
Милютин изобразил киногеничную усмешку голливудского резонера.
– Любое сверхъестественное событие, – заявил он. – Имеет простую подоплеку. Ректорат иногда совершает шаги, противоречащие логике… знаю, знаю.
Он выразительной мимикой дал понять, что подоплека ему известна, как дважды два, но скрипнула дверь и показалась пожилая лаборантка с соседней кафедры.
– Евгений Семенович, вам звонят, – прошипела она с досадой, иллюстрируя всем видом, что он безответственно перепоручает свои контакты людям, не обязанным шевелить даже пальцем ради него.
Евгений Семенович проследовал к телефону, предчувствуя всевозможные эксцессы, но оказалось, что его разыскивает бывшая ассистентка академика Небогатова, которую он помнил эффектной женщиной, и считал, что у нее с шефом была интрижка, или нечто подобное.
– Женя, опять к нам пришли, – выпалила она. Евгений Семенович знал, что она трудилась в бывшем институте его тестя. – Опять будет погром… Женя, что делать?
Ее испуганный голос трепетал, раздражая его слух.
– Римма Аркадьевна, – проговорил Евгений Семенович со вздохом. – Ей-богу, я вообще никаким боком.
Но Римма Аркадьевна его не слушала.
– Прошлый раз было светопреставление, Женя, ведь мне угрожали. Если опять…
– Зачем вы вообще с кем-то говорите? – сказал Евгений Семенович меланхолично. – Отправляйте всех к Когану. Он хулиган, он может себе позволить, у него сын миллионер. Пусть Коган отдувается, он любит.
Повесив трубку под осуждающие взгляды ученых собратьев, Евгений Семенович осознал, что если даже Римма Аркадьевна вычислила его без труда, то искатели наследия Небогатова тем более возьмут его голыми руками. Скорее надо было уносить ноги с рабочего места, чтобы не испортить отношения еще и здесь.
Домой он добирался кружным путем, заскакивая по дороге в инстанции, которые давно хотел посетить, но все откладывал – в мастерскую, в фотоателье, в ларек с батарейками. Дома он застал странноватую медлительную Соню и застрашился глаз младшей дочери. Понимая, что прячет голову в песок, он все же не пересилил себя и позорно бежал от проблемы – взял Рекса, вышел с ним во двор и сел на лавочку, разглядывая ненавистное здание. Это коммерческое нечто, выжимающее деньги из наследия академика, снова грозило ему разнообразными напастями. На улице было пусто. Сперва Евгений Семенович наблюдал, как соседи загружали машину, собираясь на дачу, и удивлялся, зачем этим прохвостам столько барахла. Потом его внимание привлек человек, явно чужой на этой улице и в этом районе. Бог весть, откуда он вынырнул посреди квартала, где жители знали друг друга в лицо. Напоминающий бродягу, но не бродяга. В джинсах не по размеру, с наклейкой и магазинной этикеткой. Потрепанный жизнью пролетарий – замызганный, затравленно оглядывающийся, будто в утрированно тихом районе его подстерегала нешуточная опасность.
Но Евгений Семенович знал цену обманному спокойствию этого района, и мысленно посочувствовал прохожему.
Незнакомец, как слепой, пересек проезжую часть и добрел до соседней скамейки. Из его сжатого кулака выглядывал край пятитысячной купюры, но он, казалось, не понимал, что держит в руке. Евгению Семеновичу просился на язык очевидный совет, чтобы бедняга очухался и убрал купюру, но он решил не встревать.
Незнакомец ничего вокруг не замечал, но Евгений Семенович, обнаружив в поле зрения знакомую личность, захотел немедленно встать и уйти. Из-за угла, припадая на корявую палку, выскочил бывший нелюбимый подчиненный его тестя. Вздрогнув от неприязни, Евгений Семенович отметил редкий случай, когда он разделял мнение академика полностью. Даже в счастливые времена, когда этот тип был в здравом уме и твердой памяти, Евгений Семенович его не жаловал, а сейчас к нему приближался законченный престарелый фрик, лишенный следов благообразия. Куртка и старые брюки с пятнами болтались на суховатой фигуре. Немытые седые волосы торчали в стороны. Евгений Семенович сжался, как бы впервые увидев это простое лицо с широким носом и сжатыми губами. Руки-рычаги налетчика напоминали высохшие клешни, а безумные глаза горели злобным огнем. Евгений Семенович приготовился спасаться бегством, но к его удивлению, старик направлялся не к нему, а набросился на незнакомца, схватил его за плечо и даже замахнулся палкой.
– Ворюга! – закричал он.
Он тряс незнакомца, как мешок с мукой, хотя тот только таращился, не понимая, что происходит. Евгений Семенович поначалу не желал связываться, но все-таки вмешался.
– Рекс, голос… – скомандовал он негромко, а оживший Рекс подскочил к старику и залился задорным лаем.
Старик отпрыгнул.
– Ворюги, мародеры… – заскрежетал он. – Ничего, достану!
Незнакомец благодарно посмотрел на Евгения Семеновича и поправил ветровку.
– Сердитый, – объяснил он, улыбаясь плохими зубами и указывая на подъезд, в котором скрылся безумный старик. – Приятель у него снимает комнату, я раз переночевал – значит, углядел.
– Это Беседин, – Евгений Семенович погладил Рекса по загривку и прокомментировал: – Он был на подхвате у зама тестя, а сейчас рехнулся.
Вздохнув, что так проходит земная слава, он вспомнил завистливого аспиранта, который таскал папку за Пановым, претендуя на карьерный рост, а потом стушевался и вот чем кончил.
Еще он подумал, что со стороны смотрится не лучше.
XI
В гостинице не готовили еду, но, когда заселялось важное лицо, приходила повариха из «Негасимого света» – жарила на плитке яичницу и пекла блины. В то утро Ларису после завтрака отправили в номер, а Эксперт, сопровождаемый Николаем Николаевичем, явился на фирму и завис над столом, рисуя бесконечные орнаменты. Лысый Гриня стоял навытяжку и пялился на бумажки с геометрической рябью, которые одна за другой летели в корзину. Потом Эксперт посмотрел немигающим взором на спутника и сказал:
– Имеем психа, которым управляют из сна. И загадочного гражданина, замуровавшего себя в клетке. Стекло обретает уникальные свойства, но это вторичный процесс… сделаем так, – он повернулся к Грине, обратившемуся в слух. – Хочу поговорить с вашим Сергеем Вячеславовичем.
Гриня неопределенно замычал, из чего следовал вывод, что Сергей Вячеславович не общается с кем попало по первому требованию.
– И все же, – настаивал Эксперт, вычерчивая очередную дугу с точностью циркуля. – Скажите, у меня к нему один-единственный вопрос.
Когда Гриня взялся за ручку двери, Эксперт добавил:
– И выясните, где сестра нашей красотки.
Он принялся складывать из бумаги условную фигурку. Ждать пришлось недолго. Сергей Вячеславович наотрез отказал варягам в аудиенции, а Ларисину сестру без труда нашли в одной из городских больниц, и Эксперт потребовал машину.
Через полчаса он с Николаем Николаевичем, не отступавшим от начальника ни на шаг, двигался по больничному коридору к посту, где старшая медсестра на его вопрос сделала многозначительное лицо.
– Катя Бокова? В процедурной, только подождите, там муж у нее.
Что бы ни означало это предупреждение, дверь в процедурную была распахнута настежь, и в проеме виднелась женщина, которая перебирала пакеты с катетерами.
Муж, скрытый стеклянной витриной, что-то уныло бубнил.
– Выслежу, – долдонил он надрывно, словно читал псалтырь. – Все равно поймаю. Я его убью… застрелю.
– Бедный мой Боков, – выдохнула женщина безмерно устало. – Уймись, ты никого не выследишь. Только ногу себе прострелишь из карабина. Иди домой… в миске котлеты, в холодильнике щи.
– Мне не нужны котлеты, – талдычил грозный муж. – Нужен твой любовник.
Старшая медсестра выбралась из-за стола, подошла к двери и глумливо крикнула:
– Боков, не мешай работать! Оставь жену в покое, нет тут хахалей, одни ханурики полудохлые. Хочешь, чтоб ее уволили? Главврачу скажу, чтоб тебя не пускали.
Мосластый и нескладный Боков вывалился в коридор. Побрел к выходу, сутулясь и волоча ноги в грязных ботинках. Старшая медсестра покачала головой, глядя ему вслед.
Эксперт постучал по дверному косяку. Не дождавшись приглашения, вошел, и женщина в белом халате заученным движением повернулась к нему.
– Садитесь, – бросила она равнодушно.
Она даже не поняла, что перед ней не пациент. Пока она подбирала шприц, удивленный Эксперт рассматривал ее в упор. По всем вводным он представлял себе разбитную дамочку, и даже формально внешность женщины оправдывала эти ожидания, но ее круглое личико, ямочки на щеках, вздернутый носик, черные волосы, которые кокетливыми волнами выбивались из-под шапочки, явно дисгармонировали с потухшими глазами, серой кожей и общим безразличием.
