Так и сегодня, Эма проснулась в шесть утра не по своей воле. Из открытого окна соседней квартиры отчаянно заголосил будильник, и следом понеслось:
«Вдох глубокий, руки шире,
Не спешите, три-четыре!».
Эту песню Высоцкого знал наизусть весь дом, от старых до малых – тех, кто и понятия не имел об авторе. Пожилая пара – бывшие советские спортсмены – избавляла соседей от оглушительного звона будильника и бодрой песни лишь на время дачного сезона. В этом году по непонятным причинам они не торопились с выездом за город.
Эма купила эту квартиру в центре, в одноподъездном доме в надежде на, пусть и относительную, но тишину. Но сталинки, не пропуская звуки сквозь толстые перекрытия, при открытых окнах не справлялись с децибелами от колонок, живущих на подоконнике.
«Очень вырос в целом мире
Гриппа вирус – три-четыре!
Ширится, растёт заболевание…».
Эма резко перевернулась на другой бок и прижала к уху вторую подушку. Но через вспененный латекс продолжали доноситься слова:
«Если вы уже устали —
Сели-встали, сели-встали.
Не страшны вам Арктика с Антарктикой —
Главный академик Иоффе
Доказал: коньяк и кофе
Вам заменит спорта профилактика…»
Прослушав до конца совет академика Абрама Иоффе, Эма на ощупь отыскала в постели карандаш и, сев, скрепила им волосы. Со стороны окна женским голосом донеслось уверенное и бодрое: «Замечательно, дорогой! А теперь, водные процедуры!»
Неспешно поднявшись с кровати, Эма прошла по скрипучему паркету, изрезанному первыми лучами солнца на балкон.
Три квадрата плиточного пола были плотно заставлены горшечными цветами. С приходом весны, в больших глиняных горшках из квартиры на балкон переехал важный синьор лимон, пышный куст жасмина, эвкалипт и нежная гардения, имеющая крайне плохую репутацию по разведению в домашних условиях.
Цветы достались Эме от прежней хозяйки квартиры – Изольды Марковны Берштейн, которая на восьмидесятом году жизни, после смерти мужа приняла для себя сложное решение переехать к сестрам на историческую родину. Изольда Марковна оставила Эме инструкцию по уходу за цветами на семи плотно исписанных страницах и слезно попросила не загубить «питомцев». Эма кивала, обещая ухаживать за цветами достойно, но если бы не помощница по дому, которую рекомендовала сама Изольда Марковна, у нее вряд ли бы выжил даже мелкий сорняк.
Присев на высокий балконный порожек, Эма прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. От цветочных ароматов защипало в носу, и она громко чихнула. Рядом послышался легкий шорох, и на перила соседнего балкона ловко запрыгнула рыжая кошка. Устроившись, она принялась вылизывать пушистые лапы, изредка бросая на Эму высокомерные взгляды.
– Как дела, рыжая?
«Сама такая», – промелькнуло в кошачьих глазах.
Зевнув, Эма сладко потянулась и отправилась делать кофе. Зарядив машину на двойной американо, она слушала звук перемалывающихся зерен и размышляла: «Проснуться бы сейчас в собственном доме, вдали от городского шума, выйти в сад, пройти босыми ногами по влажной траве…».
Кофемашина запищала, сообщив о выполненной работе.
«… посидеть с чашкой кофе на качелях в углу тенистого сада, послушать задорное пение пташек. Протянув руку к кусту, сорвать спелую ягодку и долго смаковать ее вкус. Кошка будете тереться о ногу, мурлыча себе под нос…».
Эма тряхнула головой. Карандаш выскочил из волос и упал на плитку, сломав графитовый кончик.
«Стоп. Какая еще кошка. У меня нет животных. Еще немного и начну думать о детях, которые с визгом выбегают в сад и муже, которому готовлю на завтрак омлет и крепкий кофе без молока и сахара».
Эма подняла карандаш и коснулась пальцем острого краешка.
«Какая глупость, – подумала Эма. – Может, он вообще не пьет кофе».
Она нахмурила брови. Подобные размышления Эма себе запрещала, как новоиспеченный вегетарианец при виде ранее любимой копченой колбасы мысленно произносит «чур меня».
Но эти мысли, как бесполезные вещи, наспех завернутые в газетку и брошенные на верхнюю полку, в неподходящий момент нагло прорывали бумагу, высовывали острые носы и начинали складываться в блестящие картинки счастливой жизни – другой, не одинокой Эмы.
«Осознанное одиночество – не редкий выбор современных людей, – успокаивал психолог Кирилл Львович Серебряков и следом давал надежду: – Но если вы не исключаете для себя традиционный вариант с мужем, детьми и пресловутыми пирогами по выходным, то над этим надо потрудиться. Любовь и брак это такая же работа, отнимающая много сил и времени, а значит, к этому надо быть сознательно готовым».
Эме казалось, что она всегда была готова к браку и детям. Но с началом большой литературной карьеры, она поняла, что в ее жизни неизбежны периоды временного перехода в мир, где места нет никому, кроме персонажей. Иногда наступали дни, когда работа над книгой внезапно останавливалась, а мысли и слова, словно подсыхали, рассыпаясь мертвым прахом. Тогда Эма вынужденно выползала из привычного мирка и ее незаметно, но верно накрывала депрессия. И Кирилл Львович узнавал об этом первым.
Он промывал ее душевные раны со всей жестокостью и цинизмом, на которые способны доктора. Сеансы с психологом напоминали профессиональную чистку зубов. Душа, как задетая десна ныла, но очищалась. Проходило время, и она вновь обрастала налетом из обид и болей прошлого. Камни, один крупнее другого врастали незаметно, и убрать их мог только Кирилл Львович.
Эма познакомилась с ним через телефон доверия еще в Петербурге, пытаясь помочь маме после тяжелого развода. Ирина Эдуардовна отказалась, а Эма попробовала и зацепилась. Тогда его сеансы стоили недорого, и Эма обращалась за помощью всякий раз, когда подступало душевное удушье. Уже в Москве, когда рана, нанесенная Германом, невыносимо ныла, когда одиночество хватало за горло, а слезы текли, казалось без видимой причины, она отправляла доктору сообщение с запросом и спустя время начинала дышать спокойно.
На первом сеансе она представилась Еленой и попросила без видео, что сильно пригодилось позже, когда нахлынула слава. Лишь однажды Эме показалось, что доктор догадывается, кто находится по ту сторону экрана. На одном из сеансов, он произнес фразу: «В жизни приходится за все платить. Одним – отсутствием карьеры за личное счастье, другим – одиночеством за уникальный талант».
Эма привыкла к одиночеству, как привыкают к небольшому физическому дефекту, которого сначала стесняешься, а потом перестаешь замечать. Доктор учил любить себя по умолчанию, без обязательств и помог избавиться от бесконечных мыслей о Германе. Не зная подробностей, Кирилл Львович, понял, что некий человек забрал что-то очень важное, что мучит Эму.
«Никто не способен украсть у вас то, что вы сможете повторить. А если не сможете – значит, это не то, о чем стоит жалеть», – говорил он и однажды, как по щелчку, память словно очистилась, перезагрузилась и появились силы для нового романа, открывшего дверь в новую жизнь.
С тех пор количество сеансов с доктором заметно сократилось, и на них Эма обсуждала в основном отношения с мамой. И снова Кирилл Львович весьма доходчиво объяснял, откуда растут ноги у тревожности и чувства вины перед манипулятором. Значения произносимых доктором слов «депривация, сепарация» Эма выучила наизусть, но несмотря на знания и грамотные подводки к разрыву токсичных отношений, она сознательно терпела мамин характер, считая, что близкими людьми нельзя разбрасываться.
После спешного отъезда из Питера, Эма по предложению Глеба возглавила отдел рекламы в его издательстве. Прежний руководитель ушла в декрет, и осталась менеджер Яна Леонова. Если бы в тот момент Эма была в состоянии думать о чем-то, кроме своей боли, она бы заметила, как изменилось лицо девушки, когда Глеб объявил о новом назначении. Проработала Эма в этой должности несколько месяцев, а с Яной подружилась надолго. Эме нравилась ее образованность и ненавязчивость. Они вместе ходили в кино и на выставки, любили один сорт мороженого и обе посвящали максимум времени миру литературы.
Глеб в итоге назначил Яну руководителем, сократив остальные должности отдела и по факту, возложив работу на нее одну. Яна занималась всем – от разработки маркетинговых планов до их воплощения, включая личное продвижение книг ведущего автора – Эмы Майн. Яна сама вела ее соцсети, поддерживая эффект присутствия на время создания нового романа, когда по требованию Эмы включалось правило тишины: никаких интервью, встреч с журналистами, презентаций. И только Ирина Эдуардовна активно пренебрегала этим правилом, считая, что имеет право общаться с дочерью в любое время.
Мобильный заиграл «Полет шмеля» и на дисплее высветилось «Мама».
– Эма, ты в курсе, что у Саши родился второй мальчик! – надавив на слово «второй» воскликнула Ирина Эдуардовна.
– Привет, мам. Да, Глеб говорил. Как быстро пролетело время.
– Время вообще летит очень быстро, Эмилия. И мне вот очень интересно, когда же я стану бабушкой? Часики тикают.
– Мама, остановись.
– Что я говорю, какие часики! Куранты бьют, а ты не слышишь!
– Мам, ты в себе?
– Может, обойдемся без хамства? – повысила голос мать.
– Ты сама подумай, от кого я тебе рожу?
– Например, от Глеба! – не унималась Ирина Эдуардовна. – Вы так хорошо дружили в детстве. Ты вспомни, как вы всегда играли вместе, даже в куклы. Почему бы вам и сейчас не быть…
– С возрастом, мама, – перебила Эма, – мы стали играть в разные игры, и каждый – в свои куклы. Я не в его вкусе, пора бы уже понять.
– А ты похудей и станешь в его, – бодро парировала мать.
– Сейчас тебе точно лучше остановиться, – предостерегла Эма.
– Глеб – великолепная партия, – упрямо продолжала Ирина Эдуардовна.
– Партия. Мама, в каком веке ты живешь?
– Устои и правила во все времена одинаковы. Глеб на самом деле великолепная партия, и я не понимаю, чего ты упрямишься.
– Мама, я тебя умоляю! Почему ты слышишь только себя?!
– Не кричи, у меня абсолютный слух.
– Так услышь меня своим абсолютным слухом! – снова повысила тон Эма.
Она отложила телефон, сделала несколько вдохов-выдохов и с трудом заставила себя продолжить.
– Ты в прошлый раз говорила, что у тебя слабость. Как сейчас себя чувствуешь? – сменила тему Эма.
– Ха! Вспомнила разговор недельной давности. Нормально у меня все, проколола курс витаминов, пропила бады и бегаю, как новенькая. Тебе бы тоже не мешало.
Не желая продолжать и тему бадов, Эма решила, что пора завершать очередной неприятный разговор.
– Ладно, мам, мне надо садиться за…
– Кстати, ты слышала, маткапитал снова подняли? – сообщила Ирина Эдуардовна.
– Нет, – ответила Эма, чувствуя, как дыхание учащается, вытягивая из легких воздух.
– Столько затрат государство несет, а ситуация никак не улучшается, – охая продолжала размышлять Ирина Эдуардовна.
– Ты за государство не переживай, оно сэкономит на другом. На твоей пенсии, к примеру, – заметила Эма.
– Кстати, про пенсии. Вчера по первому сказали, что некий депутат выдвинул инициативное предложение, суть которого в том, что дети должны обеспечивать неработающих родителей.
– Считай, что мы его инициативу уже внедрили, – сказала Эма.
– Не спорю, в этом плане ты у меня молодец. И я это очень ценю. Всем бы такую дочь, которая несколько раз в год отправляет мать на отдых на лучшие курорты. Мне все завидуют, – довольным тоном произнесла Ирина Эдуардовна. – У нас, кстати, опять дожди зарядили. Ты права, неплохо бы сейчас съездить на море, сменить картинку.
«В этом плане я молодец, так значит. Мама, мама, когда ты научишься принимать меня во всех планах. Ты даже не представляешь, как мне все это надоело. Так сильно, что хочется удалить твой номер раз и навсегда», – подумала Эма, ощутив привычный укол вины.
Она задержала дыхание и через несколько секунд почувствовала, как воздух снова заполняет легкие.
– Если хочешь, можем куда-нибудь съездить, – выдавила из себя Эма.
– Как здорово! – воскликнула Ирина Эдуардовна.
– Только ненадолго. У меня сроки горят, а финал никак не идет.
– Как здорово! – повторила Ирина Эдуардовна, не обращая внимания на фразу о финале. – Слушай, а давай на Занзибар? А? Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит, – пропела она. – Помнишь, как ты эту сказку любила в детстве?
Эма поставила телефон на громкую связь и открыла ноутбук.
– Мам, я сейчас на сайте бронирования билетов. В Танзанию лететь десять часов. Может что-то поближе?
– Ты платишь, тебе выбирать, – обиженно произнесла мать.
– Что скажешь о круизе по Европе?
– Можно и круиз, – равнодушно согласилась Ирина Эдуардовна.
– Давай так, неделю на размышления и в субботу созвонимся, – предложила Эма.
– Ладно, – пробурчала мать и, не прощаясь, положила трубку.
Ирина Эдуардовна редко чувствовала границу допустимого в общении с дочерью, считая, что материнская забота и внимание покрывают издержки вмешательства в личную жизнь и порой была абсолютно одержима желанием выдать дочь замуж любой ценой.
Мужем Эмы Ирина Эдуардовна больше всего желала видеть Глеба – такого милого, родного и, как казалось ей, вполне предсказуемого. С ним Эме будет легко и спокойно, искренне считала Ирина Эдуардовна.
Но вот незадача, кроме дружеских чувств ее дочь и Глеба Бабицкого ничего не связывало, но Ирина Эдуардовна неустанно работала в этом направлении.
«Валюш, Эме скоро тридцать пять, а ни детей, ни плетей, – делилась она с мамой Глеба. – Я не я буду, если не выдам ее замуж в этом году. Ты вот мне скажи, у Глеба сейчас есть кто-нибудь?». Валентина Бабицкая тоже мечтала о свадьбе сына. «Александра уже второго родила, а у этого один бизнес на уме, – жаловалась она в ответ, – вот бы нам свести их».
После разговора с Эмой, Ирина Эдуардовна набрала Глеба.
– Глебушка, здравствуй, дорогой!
– Здравствуйте, дорогая Ирина Эдуардовна. Безмерно рад слышать ваш голос. Как поживаете?
– Все хорошо. Как твои дела?
– Тоже все хорошо, спасибо.
– Глебушка, мы с Эмилией планируем отправиться в небольшое путешествие. Ты не составишь нам компанию?
– Я бы с удовольствием, Ирина Эдуардовна, но дела не отпускают. Никуда от них не деться. А вот то, что Эма решила сменить обстановку я очень приветствую. Последнее время она совсем загрустила.
– Да? Не заметила.
– Уверяю вас. У нее финал новой книги не идет, а сроки горят. Будет классно, если она развеется, сменит картинку. А еще лучше, если влюбится.
– Влюбится…? – растерянно повторила Ирина Эдуардовна.
