Не почил. Что-то этому духу в нем не понравилось. Иначе огонь не стал бы «кусаться»…
Дело, конечно, в нем самом. В его нежелании смириться, пойти проторенным путем, уподобиться. Не верь, не бойся, не проси. Инструкция к применению на все случаи жизни. А ларчик просто открывался. Покаянием. Постом. Молитвой.
Но вера не стала осуществлением ожидаемого и в невидимом не прибавилось уверенности, хотя, конечно, из всех золотых снов человечества он бы предпочел самый милосердный и жертвенный – христианство.
Значит, не его это вера. Значит, не для него она. Как видно, для человека, воспитанного в атеистическом невежестве, вогнанного в прокрустово ложе кодекса строителя коммунизма вопрос так называемого духовного возрастания в христианской традиции слишком неоднозначен. Ему не понятно, где копать колодец, чтобы добраться до источника.
К нему, раскачивая лампой-контейнером с заключенным внутри золотисто-желтым, как лепесток куриной слепоты язычком Благодатного огня подошел пресс-секретарь митрополита и, словно читая его мысли, тихо и многозначительно, с недобрым каким-то прищуром спросил:
– Вы – наш?
– К-к-крещеный, – с запинкой ответил он.
– И среди крещеных попадаются нехристи…
И иезуитски неслышно, распространяя вокруг себя атмосферу подозрительности, оставляя за собой конусы невидимых смерчей, удалился.
– Общею радостью охвачен весь Иерусалим! – шумел в неубывающем восторге отец Георгий, сидевший, как и прежде, рядом с послушницей. – Слава Богу, други мои, что мы – православные!
Никто его воодушевления, во всяком случае внешне, не разделял. Сил радоваться уже не было, все были слишком утомлены, но пребывали в состоянии умиротворения, тишайшей душевной просветленности и приятной расслабленности. Даже сестра Екатерина, вторившая батюшке, как эхо и тенью повсюду ходившая за ним, попритихла.
Экскурсовод негромким, слегка подсевшим, каким-то предвечерним голосом вещала о достопримечательностях, мелькавших сквозь кроны пробегающих за окном деревьев.
Они как раз проезжали мимо геенны огненной – долины в окрестностях Иерусалима, ставшей символом ада, где в древности сжигали мусор, всего лишь мусор. При этом считалось, что иудеи попадают в этот неугасимый «шеол», место мучений души после смерти тела, лишь на время, а евреи-нечестивцы и гои, люди других национальностей, навсегда.
Тот же огонь, однако, совершенно другого свойства, другого знака, полная противоположность огню Благодатному. Огнь поядающий. Но и здесь та же нарочитость, то же стремление ошеломить, отобрать волю, заставить пасть ниц, устало и разочарованно думал он. Между тем, настоящие чудеса происходят сокровенно, неприметным образом. Иоанн Креститель не совершал ничего сверхъестественного, однако «из рожденных женами не восставал больший». Все, что претендует на явное, безоговорочное чудо – почти всегда грубая подделка, обман зрения, фокус-покус, иллюзион.
Случайно ли, что чудо схождения Благодатного огня происходит по часам, по заранее известному сценарию и с такой завидной регулярностью? Как такое возможно? И это срабатывает – из года в год, из века в век. Не ясно как, но понято почему. Религия – это прежде всего ритуал, а ритуал нужен нам, чтобы отгородиться от ужаса существования. Если делать все как предписано, с нами не случится ничего плохого и в конце пути ослабевшие очи усталого путника непременно узрят небесный град Иерусалим. И даже смерть обойдет нас стороной, забудет о нашем существовании, а переход в мир иной будет восприниматься как отход ко сну под колыбельную псалмов. Тут все приведено к строгой иерархии, жестко структурировано и подчинено всеобъемлющей идее, изгоняющей страх…
Но вот все минуло, пронеслось и мы опять возвращаемся к своей прежней жизни со всеми ее опасениями, немощами и изъянами, привычно шкандыбая по маршруту церковь – кабак и обратно. Со всеми остановками. И тоска звенит, как натянутая струна, и продолжается работа смерти, и ты со своим неизбывным душевным недугом – верный ее слуга и первый помощник.
Автобус остановился на стоянке аэропорта Бен-Гурион, после чего женщина-экскурсовод, обычно ровная и невозмутимая, неожиданно сердечно попрощалась с старгородской делегацией и пригласила «отъезжающих» к стойке регистрации. Он выходил последним. На пустом пассажирском кресле, где сидела сестра Екатерина ему попался на глаза сложенный вчетверо листок, на котором принтерным способом была отпечатана какая-то ссылка, по-видимому, адрес аккаунта. Судя по домену, русскоязычного. Он положил бумажку в опустевший карман джинсовой куртки, где еще недавно водились доллары и шекели, чтобы при первом удобном случае передать ее послушнице и… тут же о ней забыл.
Дотошные израильские полицейские во время осмотра багажа обнаружили у него в сумке тефиллин и перочинный ножик с камуфляжной рукоятью и долго совещались, что со всем этим делать. В результате тефиллин был признан сувениром, а не культурной ценностью, и оставлен его владельцу, а безобидный ножик для нарезки колбасы и обстругивания палаточных колышков – предметом, представляющим террористическую угрозу и подлежащим изъятию.
…Обратный перелет он помнил плохо, потому что большую часть времени проспал, продремал, проклевал носом, лишь краем уха прислушиваясь к разговорам вокруг и краем глаза наблюдая за причудливой диффузией сна и реальности.
Один раз его буднул Балмазов, напомнивший о том, что репортаж о поездке кровь из носу надо разместить в ближайшем номере «Тюрьмы и воли», который с нетерпением ждут «как по ту, так и по эту сторону забора».
– Понял? Сделаешь?
– Понял. Сделаю, – туго соображая, о чем речь и при чем тут забор, заверил он начальника.
– Хорошо, что понял.
Не то чтобы ему так уж нестерпимо хотелось спать, но разоспался он вволю. Для этого было несколько веских причин, не связанных с физиологией. Во-первых, сосед его, любитель ночных поездок по контуру Мертвого моря, был неважным собеседником, потому что дрых без задних ног. Во-вторых и в главных, ему не удалось уговорить сестру Екатерину поменяться с Чалым местами. Не желая беспокоить отца Георгия, та наотрез отказалась от каких бы то ни было рокировок.
Дело, понятно, было вовсе не в этом. При всей своей женской неискушенности послушница чувствовала, что его влечет к ней не только желание поговорить на возвышенные темы. И чтобы не подвергать себя искусам, не длить эту цепь злоключений и соблазнов, решила прервать любое общение с ним. Иные мирянине посылаются нам как испытание нашей крепости в заповедях.
– Идите своим путем, – кротко, но твердо молвила сестра Екатерина, опустив очи долу. – А я пойду своим. Так будет лучше.
А поскольку в последнее время у него преобладали два состояния, в которые он впадал все прочнее и основательнее – влюбленность и депрессия – он выбрал депрессивный сон.
Зато у других пар все складывалось наилучшим образом. Все они находились в традиционных местах гнездовий и, пользуясь случаем, отводили душу в неспешных беседах и нежных воркованиях.
Командир спецназа, сидевший рядом с телеведущей, без устали проводил рекогносцировку высоты, которую уже неприкрыто намеревался взять штурмом.
– Если кто-нибудь попытается вас обидеть, только шепните. Ужо я ему накостыляю, – хорохорился Костыль, расчетливо потакая Снежане Знаменской, которая без конца подтрунивала над его инвалидно-железнодорожной фамилией.
– Кто может меня обидеть? – томно возражала она. – Моссад? Но с израильской разведкой, как и с Лигой арабских наций у меня сложились самые теплые отношения.
Ее мурлыканье, несмотря на плохую акустику и шум винтов, становилось необычайно громким.
– Мой четырехлапый сердцеед, – ласково называла его она и делала ему козу:
– У, моя Квазиморда…
Сзади произносил свой пьяный монолог писатель Крестовоздвиженский. Его добровольная жертва, Юлия Николаевна Савраскина, безропотно внимала душеизлияниям прозаика и даже, казалось, сочувствовала ему.
– Успокойся, женщина, я еще не сказал своего слова в литературе! – с достоинством ответил я своей четвертой жене. – Этот роман станет вершиной моего творчества! Но она не поверила…
– И что было потом? – потрясенно спрашивала Юленька.
– Она ушла. А я так и не женился. Сейчас я одинок… Не понят… Забыт… Потому что не могу отступиться от принципов! Сегодня мало быть писателем, надо быть магом, немножко шарлатаном и, возможно, чуть-чуть алхимиком, имеющим дело не с веществами и минералами, а со словами и смыслами. Самая лучшая книга та, которая непонятно как написана и неизвестно почему захватывает читателя…
Когда произошло следующее включение, общая тональность исповеди была уже иной:
– Да, между тем, кто написал «Здесь был Вася» и мной, написавшим роман, нет никакой разницы, – сокрушался Крестовоздвиженский. – Вася был даже честнее, потому что не рассчитывал на всенародную славу и признание. Дерьмо я, Юленька, а не писатель!
– Нет, вы хороший писатель!
– Нет, я дерьмо. Полное и безоговорочное… Как сказал один белорусский письменник, «у чым твоя вера?» А не у чым. Нет ее у меня…
– Я уверена, все у вас еще получится!
– Уверены?
– Да!
– Будьте моей музой!
– М-м-м?
– Будьте моей!
– В своем ли вы уме?
– Тогда просто будьте! Нет, лучше выходите за меня замуж!
– Я уже замужем.
– Разведитесь!
– А дети?
– Дети, дети… При чем тут дети? Мы же говорим о чувствах.
– Вот именно… Самое главное чувство для меня – это чувство долга…
«Но я другому отдана…», – с оттенком сожаления подумал Михайлов сквозь дрему. Верная, увы, жена и образцовая мать. Обычно такие многодетные матроны рыхлы, асексуальны, почти бесполы. Они выходят замуж девственницами и никогда не изменяют мужьям, чтобы всю свою энергию, всю нерастраченную душевную страсть вложить в семью. Материнство. И детство. И в этом их предназначение. Но Юлия Николаевна Савраскина была слишком хороша собой, чтобы принадлежать одному мужчине, пусть даже самых выдающихся достоинств. Это было несправедливо. В этом ему виделся какой-то скрытый дефект природы. Некий налет искусственности. Оксюморон. И даже нонсенс.
Отметился в его дремотных полусферах и депутат, сидевший с Дарьей по левую от него руку через проход.
– Ты думаешь, я не понимаю, что это партия, как ты выразилась, карьеристов, стяжателей и приспособленцев? Понимаю. И все понимают. Ты думаешь, я не знаю, что стране нужны не временщики, а «люди истины»? Знаю. Но где их взять? Идет борьба за власть…
– Если всякая власть от Бога, то всякая борьба за власть, по-любому, от дьявола, – изрекла журналистка.
– Вот именно. А ты говоришь…
Оператор ни на шаг не отходил от своей Крыски-Лариски, галантно сопровождая ее даже в туалет. Она напоминала уже не огневушку-потаскушу, а потрепанную, невыспавшуюся, поблекшую при свете дня моль.
Пару раз – чтобы пообедать аэрофлотовским стандартным набором и посетить кабинку в хвосте самолета – просыпался Чалый.
– Зря съездил, – сказал он хмуро. – Евреечку так и не попробовал.
– Какие наши годы…
– Жизнь настала такая, что без дорогой тачки, трехэтажного коттеджа и семизначного счета в банке чувствуешь себя перед женщиной как без х…
Возразить тут было нечего. За неимением оппонента, предмета для дискуссии или сексуальных домогательств Чалый опять выключился и проспал до самой посадки в аэропорту Старгорода.
Благодатный огонь был доставлен к месту и передан из рук в руки митрополиту прямо перед началом пасхальной службы.
После ее окончания, чтобы не разминуться с сестрой Екатериной Михайлов в числе первых вышел из собора – в многолюдной толпе, плескавшейся в храме, отыскать послушницу не представлялось возможным.
«Пришла весна, пора влюбляться! В природу, в женщин, в жизнь!» – с робким воодушевлением думал он, стоя у стен Софии, вдыхая в себя вместе со звездами, заполонившими черный небосклон, освежающий воздух и упоительные ароматы мая.
Но сцена прощания с сестрой Екатериной решительно не удалась.
– Как мне вас найти? – спросил он.
– Не надо меня искать. Ни к чему это, – потупилась послушница и, обратившись к отцу Георгию, сопровождавшему ее, сказала:
– Пойдемте, батюшка. Нам пора…
Это прощание не предполагало новой встречи, оно больше напоминало официальное уведомление об отставке, прекращении каких бы то ни было отношений. Оставалось только сожалеть о том, что очередная иллюзия так быстро рассеялась, оставив после себя лишь едкий привкус разочарования и ощущение чего-то пошлого, нечистого, недостойного ни ее, ни его.
Да и что это было? Так, блажь старого холостяка, очередное мимолетное увлечение, которое даже интрижкой можно назвать лишь с большой натяжкой. Замечали ли вы, что когда ты влюбляешься, а в тебя нет, любовь проходит сама собой, быстро и почти бесследно?
Прости. Забудь. И начни все с начала.
Пасхальная служба в Софийском соборе, ночь, которую он провел за письменным столом, строча путевой очерк и поглощая гекталитры кофе, редакционная суета вокруг выпуска газеты, посвященной поездке в Иерусалим и схождению Благодатного огня – все это слилось в какой-то пестрый калейдоскоп, в котором он чувствовал себя не реальным человеком, а виртуальным персонажем, какой-то тригонометрической функцией, проекцией себя прежнего на новые, стремительно меняющиеся задачи и обстоятельства.
И вот настал, наконец, день, когда он обнаружил себя потерянно сидящим на полу в своей съемной квартире посреди чудовищного беспорядка, побочного результата постоянного цейтнота и рабочих авралов. Ему стоило немалого труда заняться собиранием своих мыслей, восстановлением образа настоящего и ближайшего будущего.
Грядущее было покрыто мраком, поэтому он, сделав над собой усилие, попытался сосредоточиться на текущем моменте. Но и это ему не удалось. Все казалось случайным, необязательным, не стоящим внимания.
Он подумал: «Ну, съездил. И что теперь?»
Затем взмыл в самую высь: «Вот есть Бог. Нет, не так: видит Бог – Бог есть…»
По большому счету, существует только то, во что веришь. Веришь в сглаз – будет тебе сглаз, и не в бровь, а в глаз, веришь в НЛО – получи летающие тарелочки и зеленых человечков. Веруешь в Бога, значит и Бог где-то есть. Неверие уничтожает Бога. И тогда Сын Божий превращается в кусок гипса на кресте, символизирующем распятие.
Получается, если своим бытием человек обязан Богу, то и Бог в каком-то смысле тоже обязан человеку. Нет человека – нет веры, потому что человек – единственный носитель веры. Нет носителя веры – нет и Бога. Кто в ком нуждается больше?
Да, что-то разладилось между Ним и человеком в последнее время. Бог, как моряк на рее, подает нам флажками какие-то сигналы, мы принимаем их и в силу своего разумения пытаемся как-то истолковать. Возникает некая обманчивая видимость понимания того, что Он хочет до нас донести. Но понимаем ли мы Его правильно? С тех пор, как распяли Христа и умер Мухаммед Он перестал посылать нам богочеловеков и пророков-толмачей, переводящих с божественного языка на человеческий. Сигнальщик умолк. Но завещал в Него верить. И каждый из нас, сомневающихся, но не потерявших последнюю надежду в каком-то смысле оказался в положении того охальника, который прервал мессу понтифика в Ватикане хулиганским выкриком: «Эй, папа, где же Иисус?»
И тогда все казавшееся чудом, доказательством какого-то высшего плана бытия на поверку оказывается избыточной демонстрацией могущества высших сил, способом радикального принуждения к вере.
Между тем, настоящее чудо кроется в самых простых вещах – в рождении человека, в неумирании веры, в совести, в надежде вопреки всему и вся. И в вечном бунте против порабощения смертью, в попытке любыми способами переиграть, перехитрить, объегорить ее, сделаться для нее невидимым. Настоящее чудо – упрямое отрицание человеком своего удела. А удел его – это отсрочка смертного приговора, который он пытается обжаловать всю свою жизнь.
Его мысли вернулись к тому, что случилось в Иерусалиме. Что нашло на него во время схождения Благодатного огня? Сон? Видение? Транс?
Что это было?
Говорят, в трансе прозревали в будущее Иоанн Богослов и Нострадамус, в маниакальном состоянии творили Лютер и Кальвин, во сне совершали свои великие открытия Менделеев и Нильс Бор… Всем приснилось что-то стоящее. Лишь ему – какая-то чушь, абракадабра, до неприличия неуместная в местах отправления культа.
Больше всего его поразила полная достоверность привидевшегося. Он мог бы поручиться, что все это происходило с ним на самом деле. Это не могло не удивлять, не могло не настораживать его и удивляло, настораживало, вызывая закономерный вопрос: где грань между сном и реальностью?
Как таковой ее нет.
Она за гранью реальности.
Определенно, этот сон подлежит расшифровке. Если скальпелем самоанализа сделать срезы бессознательного, рассматривая их под бинокулярной лупой метода Фрейда и делая собственные рациональные выводы, можно более-менее ясно понять, что в нем было не так и что он означал. Если он вообще что-то означал…
Помнится, он читал какую-то старинную Книгу. В начале было… что там было? Цифирь? Имбирь? Псалтырь? Или какие-то полимеры? Что-то в этом роде. Это, конечно, сновидческая интерпретация Евангелия от Иоанна. «В начале бе…»
Дальше была глухая непроницаемая стена. Он долго напрягал память, играя с ней в прятки, догонялки и угадайку одновременно. И невозможно было понять: то, что он вспоминает он действительно вспоминает или моделирует на основании того, что ему удалось вспомнить?
Его долго водило кругами мучительное и смутное припоминание чего-то бывшего, какая-то фраза, засевшая в мозгу, обрывок видения, связанного с крестоносцами.
Но при чем тут они? Хотя… Экскурсовод рассказывала им, что однажды, во времена Иерусалимского королевства, просуществовавшего 88 лет, Благодатный огонь не сошел в Великую Субботу из-за того, что в храме присутствовали крестоносцы и латинское духовенство. Он сошел на другой день, на Пасху, когда они ушли. И тогда, по свидетельству очевидцев, при звуке труб, пении псалмов и рукоплесканиях народа небесное пламя разлилось по всему храму.
Может быть, теперь уже не проверишь. Еще в этом полоумном сне присутствовали какие-то абсурдные географические открытия и сведения, далекие от наших представлений о политической расцветке глобуса. Их можно опустить.
Был ли там Отелло с тряпичной куклой подмышкой, похожей на задушенную Дездемону? Это, кажется, из какого-то другого, позаимствованного или срежиссированного им самим сна. Но вот про самоудушение там что-то было, определенно было. И удавленником, судя по всему, был он.
Да, ему приснился пронзительный и требовательный, как оклик вахтера, телефонный звонок, но он не ответил на него, как это было на самом деле, когда Чалый предложил ему поехать в Святую Землю. Во сне он этот звонок проигнорировал.
