Среди десятков наблюдателей выделилось одно лицо – статная высокая фигура. Мой друг бросился ко мне с пронзительной, как у ястреба, решимостью в рассенских глазах. Зор опустился на корточки возле меня, не обращая внимания на мои заверения в том, что это всего лишь незначительная царапина. Его невозмутимый взор изучал место ссадины на коленке в безмолвной раздумчивости.
Из кармашка рюкзака он извлек компактную, хорошо набитую аптечку. С точностью лекаря он обработал рану на моем колене и, наложив повязку, забинтовал ее.
От его прикосновения по моей ноге поползли разряды тепла. Длинные пальцы юноши проследили путь от колена до бедра, проверяя, нет ли других шрамов. Кожа нагревалась в тех местах, где он прикасался.
Наши глаза на секунду встретились, его безучастный взгляд завладел моим, и в мыслях промелькнула растерянность. Возникла неопределенная молчанка, мучительно тянущая время.
– Пойдем, я провожу тебя до дома, – наконец вымолвил он, сохраняя нейтральный тон, словно не он только что перевязал мое кровоточащее колено.
Кивнув в знак согласия, я позволила ему поднять себя на ноги, перебросив руку через его плечо для поддержки.
Собравшиеся поглазеть школьники с хищным вниманием наблюдали за тем, как мы уходили, и их ропот становился все громче в своем неприкрытом любопытстве.
"Такой преданный пёсик…" – насмешливо сказал кто-то. "Она его ни капли не заслуживает".
Согласна.
…
Во избежание конфликта с представителями деревенской теневой группировки необходимо держаться в стороне и не привлекать к себе лишнего внимания. – Воспоминания Дары
…
С наступлением сумерек воздух наполнился тихим гомоном деревенских, готовящихся к ночному собранию у костра. Детей уводили в дома, а двери и ставни плотно запирали. Все собирались на центральной площади деревни в ожидании начала церемонии Великого Бдения.
На площади царила тишина, как в беспросветные зимние вечера: ни разговоров, ни дружеских бесед – только приглушенные вздохи и немые молитвы. В эту ночь все мысли были обращены к тем, кого в течение десятилетий забирали из своих домов проклятые гончие.
В центре площади пылал огромный костер, отбрасывая длинные танцующие тени. Зоран занял свое место у огня, его лицо было лишено каких-либо эмоций. Я могла только догадываться, о чем он сейчас думал. Существовала причина, по которой с пяти лет он жил лишь со своей бабушкой Мирой. Его родителей забрали. Я никогда не решалась расспрашивать его о подробностях. Но однажды, когда нам было всего по десять лет, я все же спросила, и после этого он на несколько дней заперся в своей комнате. Я дала себе клятву с тех пор не поднимать с ним эту тему.
Староста деревни, звавшийся Бакаром, сгорбленный и дряхлый, как вековая скала, вышел вперед. Его надтреснутый голос эхом разнесся по всем уголкам деревни, когда он стал перечислять имена ушедших с гончими на протяжении полусотни лет. Это были единственные списки, которые сохранились после великой песчаной бури полвека тому назад.
Один за другим звучали воспоминания об ушедших, пересказывались истории, смахивались слезы. Это было Великое Бдение, ночь, когда духи покинутых были прославлены любовью, а не трауром.
Все эти годы я не задумывался о его значимости. Тетя Нерилла брала меня на это событие, когда я была еще совсем маленькой. Для нее это ежегодное событие было сакральным. Она никогда не рассказывала о том, почему во время поминального костра на ее глаза наворачивались слезы или почему такая болтливая и жизнерадостная, она хранила молчание всю дорогу домой. Однажды мама рассказала мне причину, когда я подросла и смогла понять. У Нериллы забрали мужа, когда они только поженились. Кто-то из деревни донес на него гончим. Никто не знал толком причины, да и сама тетя, похоже, не знала. И потому это гнетущее состояние душило ее еще больше…
Я не хотела идти на церемонию в этом году. Не было желания присутствовать и у мамы, показывать всем свое заплаканное лицо. Но Зор очень хотел посетить костер вместе со мной. На протяжении всей прошлой недели он убеждал меня, что я обязательно должна быть там, чтобы почтить память отца. Когда я обижалась на его слова, из которых следовало, что Зор больше не относит его к живым, он лишь напоминал мне, что для нас это неизбежный факт. И это правда… Никто не вернет мне отца. Ведь никто не возвращается, когда его забирают гончие. Тем не менее я ни за что на свете не приму оплакивание по отцу как по погибшему человеку. Я никогда этого не сделаю.
Когда мы добрались до места, большой костер уже вовсю пылал, и люди молча скапливались вокруг него. Многие приносили с собой вещи того, кого они потеряли: одежду, книги, наиболее любимые человеком предметы – и бросали их в огонь. Традиция чтить память своих близких. Я ничего не принесла. Не потому, что не захотела почтить традицию, просто я отныне никому не позволю взять что-либо папиного у меня. Зоран знал это, поэтому и захватил рабочие перчатки моего отца. Я слабо улыбнулась ему и кивнула, когда он взглянул на меня в подтверждение того, чтобы подойти к огню.
Без него рядом мне становится холоднее. Пылающий огонь постепенно согревает меня, но я все равно чувствую себя неуютно. Я знаю, что многие собравшиеся здесь в этот момент бросают на меня недовольные взгляды, видя, что я не принимаю участия в их священной традиции. Кто-то грубо пихает меня в плечо, кто-то кашляет возле моего уха. Я уже хочу вернуться в тень, но чувствую, как кто-то осторожно берет меня за руку, сжимая пальцы. Зор…
Он приобнимает меня, и я чувствую, как подгибаются мои колени. Рука Зора защитно охватывает мою спину, и я изо всех сил стараюсь не позволить этому странному, волнующему чувству захлестнуть меня целиком. Он подмечает это и слегка улыбается.
– …Спасибо. – тихо говорю я, опустив голову ему на плечо.
– …За что?
И это самая тяжкая пытка для моих ног, когда я чувствую, как он легонько целует меня в макушку.
После того как отца не стало, я так сильно винила себя. Я так много вещей принимала за должное…
Я теснее прижимаюсь к Зорану. Похоже, что жар от костра не согревал меня, а был лишь его имитацией.
…
С наступлением рассвета колокол на вышке отзвонил три неспешных звона – сигнал к тому, чтобы жители деревни отправлялись домой. Костер остался тлеть, как и их печаль, еще на один год.
После того как Зор проводил меня домой, всю дорогу держа за руку, я чувствовала облегчение от того, что Великое Бдение наконец-то завершилось. Как же я была благодарна другу за то, что всегда поддерживал и оберегал меня.
– Я не знаю, как бы я была без тебя, Зор… – сочувственно улыбаюсь я.
Не даю ему ответить, зарываясь носом в его рабочую куртку. Прикрываю глаза, наслаждаясь этим моментом. Сердце бешено колотится, когда он осторожно проводит рукой по моим волосам. Остановившись на моем плече, он проводит пальцами по моей шее, вызывая тысячу мурашек по телу. Больше всего на свете я сейчас хочу повторить нашу ночную "ошибку". Я должна сказать ему об этом в ближайшее время. Необходимо признаться в своих чувствах.
Набравшись духу, я выпустила наши сплетенные руки. Улыбка друга все еще хранила тепло наших объятий, сияя в тусклом лунном свете. В уголках его глаз отражался взгляд солдата, одержавшего долгожданную победу, или поэта, нашедшего свой идеальный слог, – смесь завершенности и счастья.
– Дара… – произносит он почти неслышно.
Зор делает шаг вперед, собираясь что-то сказать, но его прерывает внезапно раздавшееся из глубины моего дома грохотанье.
– О нет, это мама…, – бормочу я, скорее для себя, чем для него. В памяти всплывают воспоминания о ее неровной походке, сдобренной запахом медовухи в дыхании. Она пыталась скрыть свое горе обещаниями придерживаться режима, лечь спать пораньше, которые, очевидно, не сдержала.
– Постой! – голос Зорана пробился сквозь темноту. От разительной разницы между его привычным спокойствием и нынешней тревожностью у меня в голове зарождаются вопросы. Но прежде чем я успеваю их задать, он опережает меня: – Мы можем поговорить завтра… кое о чем? Это очень важно.
Поспешно кивнув, я убегаю в дом, оставляя лучшего друга позади.
…
Нахожу маму распростертой на полу в гостиной, неконтролируемые рыдания сотрясают ее хрупкую фигуру. В нескольких шагах от нее лежит надорванный конверт. Ее волнистые русые волосы в беспорядке разметались, скрывая заплаканное лицо.
– Мама! – бросаюсь к ней, мое сердце колотится, как боевой барабан. Такой подавленной я ее еще не видела. – …Что случилось, мамочка?
Казалось, прошла целая вечность, пока она тихо плакала, не поднимая глаз в мою сторону. Тревога пронзила меня, как только я подобрала лежащий на полу конверт. Я возненавидела саму себя в тот момент, когда попыталась прочесть первое слово на бумаге и мое зрение расплылось.
Мама наконец вскинула голову, и ее полный боли взгляд прожег меня насквозь.
– Это от тех, с кем он переписывался… – сумела прошептать она, захлебываясь словами.
В моей груди завязался узел паники. Те люди, которым папа помогал с техническими поставками на остров?…
Мамины руки взметнулись вверх, прижимая бумагу к груди.
– Что там написано, мама?
